УПП

Цитата момента



Если уж мечтать, так ни в чем себе не отказывая.
Эх…

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



В 45 лет я обнаружила, что завораживаю многих мужчин, они после первого же разговора в меня влюбляются. Муж-то давно мне это говорил, но я всё не верила. События заставили поверить…

Светлана Ермакова. Из мини-книги «Записки стареющей женщины»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

Ученые, хотя мы в первую очередь существовали ради них, также причиняли множество неприятных хлопот. Это ученые превратили инъекции антибиотиков, которые мы делали каждому только что пойманному животному, в источник ожесточенных скандалов и самых горьких минут, какие мне только довелось пережить за годы, пока я была старшим дрессировщиком Парка. Ученые протестовали против инъекций, они бесились и буквально лезли на стенку. Они твердо знали, что незачем «без всякой причины» давать антибиотики только что расставшемуся с морем и, по-видимому, совершенно здоровому животному. Но причина была - если такое животное не получало инъекции, оно погибало. Не обязательно завтра или послезавтра, но на четвертый или пятый день. Хотя вода у нас была чистой, а сотрудники - здоровыми, сопутствующих человеку микроорганизмов вполне хватало, чтобы одолеть новичка, не обладающего иммунитетом. Профилактическая инъекция антибиотиков не гаран-тировала отсутствия неприятностей. Однако без такой инъекции неприятности были вам гарантиро-ваны.

Всем нашим дрессировщикам раз и навсегда была дана инструкция: немедленно вводить каждому вновь поступающему животному долгодействующие антибиотики широкого спектра. Но я не могла следить за обработкой каждого нового животного. Если же я отсутствовала, а доктор Имярек решал сам встретить животное, пойманное для его исследований, он непременно закатывал истерику, увидев, что его подопечному собираются ввести антибиотики. И если такой ученый со всем апломбом своей зачастую весьма внушительной личности решительно восставал против профилактического введения антибиотиков, дрессировщики предпочитали забывать про инструкции и послушно откла-дывали шприц.

Я вручала печатные «памятки» новьм сотрудникам Океанического института и ученым, приезжавшим туда работать. Я пробовала воевать с уступчивостью дрессировщиков. И все без толку. Более того, несколько раз на инъекцию накладывал вето какой-нибудь авторитет, который и к животному-то ника-кого отношения не имел, а просто пришел полюбопытствовать, но, конечно, считал себя обязанным заявить: «Стойте! Нельзя вводить антибиотики без всякой причины!»

И сколько бы раз я ни перепроверяла записи приемной процедуры, сколько бы ни школила новых дрессировщиков, в бассейны тем не менее попадали животные, не получившие инъекции.

Дрессировщики находились в крайне невыгодном положении, особенно молодые: либо они сделают инъекцию и получат головомойку тут же на месте, либо не сделают, и тогда головомойку им устрою я (если узнаю об этом), а потому им оставалось только выбирать, от кого они предпочтут получить головомойку. Не раз и не два они соглашались обойтись без инъекции, а в записи указывали якобы введенную дозу, чтобы обезопасить себя от меня и от ветеринара.

Если не ошибаюсь, Ингрид Кан удалось найти какой-то выход. Возможно, тут сыграло роль и разъ-единение дрессировочных отделений Парка и Института. Однако до конца эта проблема так и не была решена. Из-за этого неразрешимого противоречия, из-за этой битвы, которая так никогда и не была выиграна, из-за этой научной гидры, которая, стоило отрубить ей голову, тут же отращивала новую, погибло много, очень много животных - не менее сорока за то время, пока дрессировочным отделом руководила я. Десять лет спустя уже в чужом научно-исследовательском дельфинарии я видела, как менее чем за неделю погибли пять новых животных, хотя дрессировщики умоляли и убеждали, что им необходимо ввести антибиотики сразу после поимки. Однако научный глава дельфинария (который в свое время работал у нас в Океаническом институте и, казалось, мог бы знать, чем это чревато) твердо стоял на своем: «Моим животным для профилактики никакие антибиотики вводиться не будут!» С ума сойти можно!

Животные появлялись, животные исчезали. Мы старались делать для них все, что было в наших силах. Но постоянно появлялись и никогда не исчезали бесконечные неполадки с оборудованием, причинявшие сначала мне, потом Дэвиду, а позже Ингрид такие многочисленные и такие доводящие до исступления трудности, что порой они лишали нашу работу всякой радости.

Система электронной сигнализации и радиосеть Парка под неизбежным воздействием влажного соленого воздуха непрерывно устраивали нам сюрпризы. Когда электронная аппаратура вдруг переставала подавать сигналы, это было плохо, но нас постоянно подстерегала совсем уж роковая опасность, что она включится в радиосеть Парка или наоборот. Внезапно из всех репродукторов начинали греметь подводные сигналы, а то вдруг лекция в Театре Океанической Науки на полную мощность оглашала «Камбуз», а музыка, услаждавшая посетителей «Камбуза», внезапно заглушала рассказ в Бухте Китобойца.

Билл Шевилл называет техников, обслуживающих научную аппаратуру, «термитами», потому что они работают в закрытых помещениях и всегда выглядят чересчур бледными. При очередной поломке мы вызывали кого-нибудь из них. Я прямо видеть их не могла. Меня выводило из себя, что те самые люди, которые установили аппаратуру, почему-то никак не могли наладить ее работу. Мы, дресси-ровщики, рвем на себе волосы из-за того, что аппаратура издает какие-нибудь новые совершенно непотребные звуки, или лихорадочно ищем способ, как все-таки более или менее нормально провести следующее представление, а тут немногословный медлительный «термит» покачивает головой, прищелкивает языком, бесцельно тычет тут и там отверткой и советует нам подождать - авось все само собой образуется! Просто хотелось завыть во весь голос! Только когда у нас появился соб-ственный постоянный «термит» Уилбер Харви, семнадцатилетний гениальный сын одного из научных сотрудников Океанического института, звуковая система наконец прекратила свои выходки и стала более или менее надежной.

Электросеть создавала для нас еще одну крайне неприятную проблему: она «текла». В первые меся-цы, когда все сотрудники работали сверх всяких норм, мне никак не удавалось добиться, чтобы кто-нибудь, от кого это зависело, обратил внимание на такую, по моему мнению, потенциально серьезную опасность. Время от времени, например после сильных дождей, весь «Эссекс» словно бы покрывался тонкой пленкой электричества. Поручни, палуба, даже канаты и веревки чуть-чуть покалывали, стоило к ним прикоснуться. Иногда наэлектризовывался микрофон. Помню, как в Театре Океанической Науки я стояла босая на мокром бетонном полу и, ведя рассказ, перебрасывала «кусающийся» микрофон из руки в руку, точно горячую картофелину. Нам даже приходилось завертывать микрофон в сухое полотенце, чтобы им вообще можно было пользоваться. Одно время у дрессировщиков всегда были наготове плоскогубцы с изолированными ручками, чтобы поворачивать выключатели, до которых просто невозможно было дотронуться.

В конце концов произошел несчастный случай. Мы спускали воду из бассейна Бухты Китобойца в день уборки, и Гэри Андерсон прыгнул в воду, чтобы послушать подводные излучатели звука и проверить, все ли они работают. В тот момент, когда он подплывал к одному из них, уровень воды понизился настолько, что излучатель (по-видимому, незаземленный) полностью обнажился. Мокрые волосы Гэри задели излучатель, и его чуть не убило током.Лани прыгнула в воду и, вспомнив приемы спасения утопающих, усвоенные на школьных уроках, отбуксировала Гэри, который был вдвое ее тяжелее, к борту, где Крис помог вытащить его из воды. Он был без сознания, но дышал. Врач осмотрел Гэри и выбранил его. Шок не причинил ему серьезного вреда, однако заставил контору расщедриться на инженера по технике безопасности, привести в порядок и заземлить нашу проводку и электроприборы, а в будущем быстрее принимать меры, когда дрессировщики жаловались на утечку тока. Со временем мы обзавелись радиомикро-фонами, которые устраивали нам свои сюрпризы, но по крайней мере были безопасны.

Вообще, мне кажется от серьезной беды нас уберегла только удача, нередко сопутствующая слепому невежеству.

Соленая влага и соленый бриз пробирались повсюду. Обшивка и палубные доски гнили. Цепь, подни-мавшая дрессировочную площадку в Театре Океанической Науки, дважды рвалась, и дрессировщик падал в воду вместе с площадкой, рыбой в ведре и всем прочим. Это научило нас постоянно осмат-ривать цепь, и при малейшем признаке ненадежности мы начинали жаловаться и требовать новую цепь задолго до того, как старая действительно приходила в негодность.

Металлические дверцы, реквизит и поручни разрушались иногда прямо у нас на глазах, иногда неза-метно. Однажды, когда Ингрид Кан вела представление, новый помощник закрывал дверцу вспомо-гательного бассейна очень неторопливо, давая дельфинам массу времени на то, чтобы передумать и вернуться в демонстрационный бассейн.

- Так дверцу не закрывают! - раздраженно заявила Ингрид, зная, что мелкие человеческие погреш-ности против дисциплины быстро оборачиваются крупными срывами в поведении дельфинов. Она решительным шагом направилась к рычагу и нажала на него, чтобы сразу захлопнуть дверцу. Рычаг обломился и сбросил Ингрид во вспомогательный бассейн на глазах у сотен возликовавших зрителей.

Часто, однако, такого рода неприятности возникали по вине или из-за недосмотра персонала, когда оборудование было вовсе ни при чем. Как-то раз меня попросили взглянуть на самку дельфина в Океаническом институте, которая отказывается есть, хотя никакой причины обнаружить не удается. Я тоже попробовала ее покормить, но она отказалась есть, и рыбешки опустились на дно. Несъеден-ную рыбу полагается убирать из бассейна немедленно, так как она быстро портится, и дельфин, который позднее почувствует голод и съест ее, может заболеть. Обычно мы подбирали несъеденную рыбу сачком, но стояла жара, а на мне был купальный костюм, и я нырнула за ней сама. Нырнула - и сразу ослепла. В этом бассейне вода автоматически хлорировалась для того, чтобы уменьшить рост микроскопических водорослей по стенкам. Кто-то увеличил подачу хлора, и хотя запах его не чувство-вался, вода была настолько им насыщена, что я не только сразу же крепко зажмурила глаза, но и не смогла их открыть, даже когда выбралась из бассейна. Я на ощупь пробралась в душевую и долго промывала глаза, испытывая глубочайшее сочувствие к бедному животному, которое несколько дней жило в растворе хлора, до того крепком, что в нем можно было бы отбеливать белье.

Еще одним источником раздражения стала форма. Одно время в Театре Океанической Науки мы все ходили в белых лабораторных халатах, чтобы создавать соответствующее впечатление. Халаты присылала прачечная. Дрессировщики, разумеется, бывают всяких размеров, но прачечная с этим не слишком считалась, и зрители порой любовались миниатюрной Дотги в огромном, доходящем ей почти до пят халате с кое-как подвернутыми рукавами, а порой и того хуже - широкоплечим Крисом с руками, обнаженными по локоть, и открытыми коленями. Когда мы перешли на собственную форму из красивых легких тканей, неприятности с размерами остались позади, но мне так и не уда-лось придумать форму, которая не вызывала бы по меньшей мере у пятидесяти процентов сотруд-ников глубочайшего отвращения и в которой они не чувствовали бы себя по-дурацки.

Нам всегда нужно было что-то сооружать или чинить - реквизит, ящики для рыбных ведер, лебедки, приставные лестницы, временные перегородки в бассейнах. Бюджет Парка оставался очень жестким, и починки чаще всего велись в стиле «прихватить проволочкой, подклеить жевательной резинкой», что было хотя бы понятно, а потому не приводило в такое уж бешенство. Но если к этому добавлялась чистая халатность, терпеть не было никакой возможности. Как-то раз я сверхсрочно заказала пере-городку для длинного бассейна в дрессировочном отделе, чтобы разделить двух стено - с одним из них собирался работать приезжий ученый, а времени у него было в обрез. Два дня спустя (рекордная быстрота!) перегородку с гордостью водворили на место, но кто-то неправильно измерил глубину бассейна, и между ней и дном остался просвет в 45 сантиметров. Стено в восторге от новой забавы шмыгали под ней взад и вперед совершенно свободно и с упоением.

В другой раз мы заказали очень дорогие ворота для загона в Бухте Китобойца за «Эссексом». Нам требовалось по временам отделять косаток от вертунов, что облегчало их дрессировку. В тот день, когда ворота были установлены, мы ликовали - до тех пор, пока бассейн вновь не наполнили водой и не выяснилось, что вода поднялась выше верхнего края ворот более чем на полметра. Все живот-ные - не только вертуны, но и косатки! - принялись развлекаться, на полной скорости проскакивая туда и сюда над своими новыми игрушками.

Но и сами дельфины в поисках развлечений часто причиняли нам множество хлопот. Как-то летом в бассейнах дрессировочного отдела появилась мода (по-моему, ее ввел Кеики) ложиться брюхом поперек стенки и проверять, насколько ты сможешь перегнуться, не вывалившись наружу. На бортике бассейна балансировало таким образом по нескольку животных зараз, а иногда кто-нибудь действи-тельно вываливался. Особого вреда это им не причиняло - ну, царапали немного кожу о гравий, - но ведь мы-то должны были бросать все, бежать к очередному балбесу и водворять его в воду. Опять-таки ничего особенного, если животное было невелико, но, если дело шло о двухсоткилограммовой взрослой афалине, для этой операции требовалось найти четырех сильных мужчин, а когда ее прихо-дилось повторять снова и снова, спасатели начинали ворчать. Кроме того, мы боялись, что это может случиться, когда рядом никого не будет или ночью, и животное обсохнет, перегреется и погибнет.

Мы вопили во весь голос, подбегали к дельфинам и сталкивали их в воду, едва они начинали балан-сировать, но, по-моему, для них это только делало и без того веселую игру даже более веселой.

К счастью, она им в конце концов надоела.

Еще больше хлопот причиняла нам милая привычка дельфинов забавы ради ломать дверцы и пере-городки. Особенно отличался в этом Амико, самец атлантической афалины, содержавшийся в бас-сейне Института: если ему только удавалось добраться до дверцы, ни о какой изоляции ни его самого, ни любого другого дельфина и думать было нечего. Макуа в Театре Океанической Науки, отделенный от своей соседки Малии перегородкой из проволочной сетки, вновь и вновь прорывался к ней, всовы-вая мощный хвостовой плавник между рамой перегородки и бетонной стенкой бассейна, а затем нажимая с такой силой, что выдирал костыли, прикреплявшие перегородку к стенке. А ведь Малия ему даже не нравилась! В конце концов нам пришлось зажать край перегородки между бетонными блоками.

Чуть ли не самым озорным животным из всех, какие у нас пребывали, был детеныш малой косатки, малыш-самец по кличке Ола, которого поймали в двухлетнем возрасте, когда в длину он не достигал и двух с половиной метров. Ола стал актером Театра Океанической Науки. Работал он очень надеж-но, а его эхолокационное щелканье оказалось поразительно громким - оно было слышно сквозь стекло даже без усилителей. Однако он любил поразвлечься и как-то полностью сорвал представ-ление, отодвинув нас всех на задний план игрой, которую придумал сам. Он находился во вспомога-тельном бассейне позади демонстрационного, в котором перед публикой работал Кеики. На край бассейна рядом с Олой опустилась олуша, без сомнения рассчитывавшая утащить рыбу из оставлен-ного без присмотра ведра. Ола высунул голову и почти боднул птицу. Вспугнуть олушу – задача не из легких; она даже не шелохнулась. Тогда Ола ринулся на нее, разевая рот. Конечно, он был еще малышом, но тем не менее олуша вполне уместилась бы в его зубастой пасти.

Птица бросила на Олу брюзгливо скучающий взгляд и не пошевелилась. Я говорила о Кеики, но посматривала на Олу, и тут в моей лекции начались перебои. Атака с разинутой пастью привлекла внимание и большинства зрителей. Теперь Ола замахнулся на птицу хвостом. Никакого впечатления. Он помчался по кругу, поднимая волны, которые окатывали лапы невозмутимой птицы. Никакого впечатления. Наконец Ола нырнул, набрал в рот литров двадцать воды и обдал олушу веером пропущенных сквозь зубы струй. Это было уже слишком. Олуша шумно захлопала крыльями, взлетела и, покачивая головой, отправилась восвояси. Дрессировщик, я и все зрители задыхались от хохота, и не было никакой возможности вернуться к тому священнодействию, которого требовало законное представление.

Ола был совсем не глуп. Одним из показателей ума животного принято считать способность к сотрудничеству. Ола дал тому очень милое доказательство. Любимым приятелем Олы был Кеики, одно время живший в соседнем вспомогательном бассейне. Кеики завел манеру по ночам перепры-гивать к Оле, и на следующее утро мы тратили много времени и сил, чтобы разлучить их перед началом представления. Мы пробовали нарастить перегородку, но Кеики все равно через нее пере-прыгивал. В конце концов Эрни Берригтер соорудил надежное препятствие, положив над перегород-кой широкую доску, которая нависала над бассейном Кеики и отбивала у него охоту прыгать.

Несколько дней все было в порядке, а затем в одно прекрасное утро Ингрид обнаружила, что конец доски сброшен в воду, а Кеики гостит у Олы. Доска была шириной более полуметра, длиной около четырех метров и очень тяжелая. Свалиться сама она не могла, и мы решили, что какой-нибудь мягкосердечный дрессировщик или техник отодвинул доску, чтобы друзья могли встретиться.

Сентиментальность персонала нередко брала верх над строжайшими запретами.

Но как бы то ни было, на следующее утро доска вновь очутилась одним концом в воде. Когда это начало случаться не только по ночам, но и в перерывах между представлениями, Ингрид решила пожертвовать свободным часом, чтобы обнаружить виновника. Едва зрители ушли из Театра Океани-ческой Науки, она спряталась за столбом и начала наблюдать.

Ола не был прыгуном, но силы у него хватало: упершись хвостом в дно и подсунув нос под доску, он сдвигал ее с перегородки так, чтобы Кеики мог к нему прыгнуть. Ингрид видела все это своими глазами. С этих пор мы начали привинчивать доску, но после заключительного представления пускали Олу в демонстрационный бассейн поиграть с Кеики. Самым интересным, на наш взгляд, в происшед-шем было следующее: животные прекрасно знали, что нарушают правила, и проделывали все украд-кой, когда рядом не было людей.

Дельфиньи игры часто становились для нас помехой. Дельфинья агрессивность была больше чем помеха. Вопреки бытующим мифам, дельфины вполне способны сердиться и на людей, и друг на друга. Они могут очень сильно ударить или ткнуть пловца в воде. Обычно рассерженный дельфин, прежде чем перейти в нападение, предупреждает о своем намерении. Афалины, и атлантические и тихоокеанские, щелкают зубами и испускают отрывистые лающие звуки. Раздраженные вертуны производят «звуковую атаку» на пловца, проносясь мимо с особенно громким эхолокационным щелканьем, которое под водой не только слышишь, но и словно ощущаешь всем телом. Ренди Льюис говорила, что впечатление такое, будто тебя пронизывают пунктиры. Если пловец тут же не вылезал из воды, животное, проплывая мимо в следующий раз, могло нанести удар спинным плавником или хвостом. Однажды, когда я пренебрегла звуковым предупреждением Акамаи, самого возбудимого и ревнивого из вертунов, я поплатилась за это огромным синяком на плече.

Малые косатки, угрожая, мчатся прямо на пловца и внезапно без видимого замедления останавли-ваются в пятнадцати сантиметрах от его солнечного сплетения. Никто ни разу не задержался в воде, чтобы посмотреть, что последует за этой демонстрацией. Стено и афалины также могут нацелить удар в солнечное сплетение. А перегнуться пополам в воде, ловя ртом воздух, - это уже рискованно. После двух-трех таких случаев сотрудники дрессировочного отдела единогласно постановили не входить в к воду животному, каким бы кротким оно не считалось, если рядом не будет стоять кто-нибудь для подстраховки.

Одна из наших афалин, самка Ало, обходилась с пловцами настолько бесцеремонно, что представ-ляла настоящую опасность. Артисткой она была блестящей и входила в плеяду звезд Бухты Кито-бойца, но буквально преследовала девушек, плававших во время представления, - подныривала под них, подбрасывала их в воздух или обгоняла и била по голове хвостовым плавником. Сначала мы поставили ее агрессивность под контроль, отработав «несовместимый поведенческий элемент». Пока девушки находились в воде. Ало предоставлялась возможность угощаться рыбой, нажимая на рычаг. Она не могла заниматься этим и одновременно мешать пловцам - это несовместимо.

Ало нежно любила свой рычаг и энергично оберегала его от покушений со стороны других дельфинов, но девушки все-таки ее побаивались, и кончилось тем, что мы построили для Ало личный загон, где она оставалась взаперти все время, пока продолжались номера с плаваньем.

Дельфины и косатки редко кусают из агрессивных побуждений. В игре они разевают рты и царапают друг друга, оставляя своеобразные параллельные следы от зубов, но я не знаю ни одного случая, когда животное сомкнуло бы челюсти, нанеся другому рваную рану. За многие годы нашей работы несколько человек были укушены, но всегда при особых обстоятельствах, и, по моему глубокому убеждению, враждебность при этом отсутствовала полностью. Вэла, партнерша Макуа в Театре Океанической Науки, как-то раз укусила меня. Фотограф снимал вертикальный прыжок Вэлы, берущей рыбу у меня из руки. В момент прыжка он что-то сказал, я повернула к нему голову и опоздала отпустить рыбу. Челюсти Вэлы сжали мою руку и два зуба проткнули кожу. След их сохранился и по сей день. Вэла страшно смутилась и расстроилась, точно собака, когда она случайно тяпнет хозяина. Она опустилась на дно, уткнулась носом в угол и отказывалась подняться, так что мне пришлось прыгнуть в воду и приласкать ее, чтобы она, наконец, приняла мое прощение.

Раз в месяц мы понижали уровень воды в Бухте Китобойца и по очереди ловили и взвешивали всех вертунов. Хрупкое здоровье этих животных требовало постоянного медицинского наблюдения: потеря полутора-двух килограммов нередко оказывалась первым симптомом болезни. Макапуу, малая косатка, бунтовала против этой процедуры. Однажды, когда кто-то из мужчин схватил и поднял Хаоле, любимого вертуна Макапуу, она проползла по мелководью и укусила его за ногу. Я думаю, она просто хотела оттащить его от Хаоле, но ее огромные зубы вонзились ему в ногу настолько глубоко, что рану пришлось зашивать. В другой раз помощник дрессировщика там же нырнул за упущенным ведром. Олело, вторая косатка, перед этим играла с ведром и не пожелала с ним расставаться. Однако вмес-то того, чтобы отнять ведро у парня, она отняла его от ведра, забрав его голову в пасть и отбуксиро-вав его к борту бассейна. Ее нижние зубы порвали ему ухо, так что его тоже пришлось везти в больни-цу накладывать швы, а кроме того, успокаивать после пережитого потрясения.

Наш Ола, самец малой косатки, никогда не проявлял никаких признаков раздражения - возможно, потому, что он был еще детенышем, - и около двух лет мы без малейшей опаски плавали и играли с ним. Затем мы ввели в Театре Океанической Науки номер, в котором дельфин выступал вместе с аквалангистом. Для этого номера выдрессировали Олу. У нас было несколько аквалангистов, при-чем некоторые с животными прежде никогда не работали. Мы не знали, что один из них побаивался Олы и между представлениями дразнил его во вспомогательном бассейне, давая выход своему страху.

Однажды, когда Ола работал с этим аквалангистом, он уперся ему носом в крестец и прижал ко дну бассейна. Конечно, опасность захлебнуться аквалангисту не угрожала, но и высвободиться он не мог. В течение пяти минут дрессировщики улещивали Олу и сыпали командами, соблазняли рыбой и пытались напугать громкими звуковыми сигналами. В конце концов Ола решил, что достаточно проучил аквалангиста, и отпустил его. Но мы больше не рисковали использовать Олу в номерах с аквалангистами или пловцами, да и они отказывались участвовать в представлениях, если его не заменят другим животным.

Мне ни разу не приходилось работать с Orcinus orca - настоящей косаткой-»убийцей», которые пользуются таким успехом во многих океанариумах. Их дрессировщики, по-видимому, относятся к ним с тем же уважением и осмотрительностью, что и мы к нашим малым косаткам. Естественно, океана-риумы предпочитают не разглашать тех неприятностей, какие случаются у них с этими животными. Насколько я могу судить, в целом дрессированные косатки должны быть животными надежными, и несчастные случаи обычно оказываются следствием недоразумения - вроде того, когда Олело укусила пловца, чтобы не отдавать ведра. Одно такое происшествие, получившее широкую извест-ность, случилось в океанариуме «Мир моря» в Сан-Диего - и, к несчастью, прямо перед телеви-зионными камерами, так что даже у себя на Гавайях мы увидели его на следующий же день в телевизионных новостях. На косатку, которая обычно возила мужчину, одетого в черный костюм для под-водного плаванья, посадили прелестную Энн Экис в бикини. По-видимому, косатка, обнаружив что-то непривычное, стряхнула девушку со спины и схватила ее за ногу - неожиданно белую. В сумятице она ее укусила, но, к счастью, дело обошлось без серьезных повреждений. На следующее утро, собравшись у кофеварки, наши дрессировщики только саркастически усмехались - все видели по телевизору, как это произошло, и все соглашались, что кому-кому, а уж косаткам ни в коем случае нельзя устраивать сюрпризы. Тем не менее я продолжала считать этих животных безопасными. Однако с тех пор мне. довелось разговаривать с дрессировщицей тигров, которая своими глазами видела, как косатка при самых обычных обстоятельствах без всякой причины бросилась на своего любимого дрессировщика и сильно его изранила, чуть не убив*. А потому, если вы увидите косатку, то любуйтесь ею на здоровье, но в воду не падайте!



Страница сформирована за 0.74 сек
SQL запросов: 169