УПП

Цитата момента



Большая часть нашей жизни уходит на ошибки и дурные поступки; значительная часть протекает в бездействии, и почти всегда вся жизнь в том, что мы делаем не то, что надо.
Эх… Сенека.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Наблюдение за детьми в моей школе совершенно убедило меня в правильности точки зрения – непристойности детей есть следствие ханжества взрослых.

Бертран Рассел. «Брак и мораль»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/france/
Франция. Страсбург

Пенелопа

Следует ли мне благодарить богов за то, что Телемах похож на отца — Одиссея? Ох уж эти мужчины, никогда не делятся с женщинами не только своими планами, но даже мыслями. Ни жены, ни матери никогда не удостаиваются их доверия.

Одиссей сорвался вдруг с места и направился на войну с Троей, оставив Телемаха еще младенцем в колыбели, а Телемах, в тайне от меня, подался на Пилос и в Спарту, надеясь услышать что-нибудь об отце от Нестора и Менелая. Скажи он об этом мне, разве стала бы я его удерживать? Конечно нет. Так зачем же он велел старой няне Эвриклее сообщить мне о своем отъезде лишь тогда, когда он уже плыл в сторону Пелопоннеса?

По правде говоря, Одиссей не мог уклониться от опасного плавания, хотя и предпочел бы остаться на родине и поражать своими стрелами диких кабанов, а не троянцев. Да и мне не удалось удержать его дома. Но потом до меня стали отовсюду доходить слухи, что он сражался, как герой, и что Троя пала благодаря ловко придуманному им деревянному коню. Вот это меня и тревожит, тревожит, что военный опыт разжег его тщеславие и гордыню. Чем еще объяснить бесконечные отсрочки, нежелание возвратиться, как не опасениями, что мирная жизнь царя на Итаке, рядом с супругой, сыном и друзьями, не сможет удовлетворить его жажду славы?

Этими мыслями я не поделюсь никогда и ни с кем и забуду их в тот самый день, когда по воле богов я увижу Одиссея на пороге нашего царского дворца. Между тем друзья превратились во врагов, а слуги — в предателей, но надежда никогда не покидала меня, я тоже научилась хитрить, как Одиссей, и, вглядываясь в горизонт, жду, когда наступит час мщения. Месть — вот награда за мое многотерпение.

Едва вышедший из детского возраста Телемах стал не менее беспокойным, чем отец, и таким же, как он, лжецом, подозрительным и снедаемым любопытством. Но, великие боги, как мог он подумать, что я помешаю ему отправиться на поиски достоверных вестей об отце? Старая Эвриклея сказала сегодня, будто Антиной — самый сильный и вспыльчивый из женихов — что-то затевает против моего сына, и это наводит меня на мысль, что Телемах уже возвращается. Но возможно, Эвриклея ошибается, ибо Антиною известно, что любая обида, причиненная Телемаху,— обида, причиненная мне, а это ему невыгодно. И он всегда демонстрировал свою лицемерную привязанность к подраставшему Телемаху и однажды даже подарил ему лук из ясеня с пучком стрел и кожаным колчаном. Эвриклее всюду мерещатся опасности; возможно, подозрения ее преувеличены, но все же не следует закрывать глаза на опасения старой няни.

Со множеством трудностей приходится мне справляться без помощи мужчины, а теперь вот надо еще защищать Телемаха. Я знаю, что меч не подходит женским рукам, и завидую тем, кто может разить врага оружием, пусть и рискуя собственной жизнью. Какое это, должно быть, несказанное удовольствие — прикончить врага мечом. И как же несчастен тот, кто принужден, постоянно пребывая в одиночестве, чувствовать свое бессилие. Мне ясно, что нужно найти силу в самой себе, а не в оружии, с которым я не умею обращаться, и не в богах Олимпа, которые не слышат моих молений, силу, чтобы противостоять наглой и шумной толпе женихов.

Мысли мои постоянно с болью устремляются к Одиссею, и часто мужество покидает меня. Его отъезд на Троянскую войну был для меня несчастьем, но я не могу винить во всем Одиссея, поступившегося даже собственным достоинством, лишь бы не участвовать в этой бессмысленной затеей[2]. На войну поднялись все ахейцы, силы их стянулись из всех городов, со всех островов Эллады; тогда говорили, что война продлится не больше года. Эта надежда дала мне силу, провожая Одиссея, не лить горьких слез. Но летом дела обернулись совсем по-иному из-за упорного сопротивления осажденных, из-за героизма Гектора и его товарищей, из-за капризов фортуны. Война продлилась не год, а девять лет.

Многие из воинов, сражавшихся под стенами Трои, уже давно возвратились домой, спят в своих постелях со своими супругами, восседают за столом со своими детьми, занимаются своими делами. Некоторых на родине ждала беда, как, например, Агамемнона, справедливо наказанного Фатумом за то, что в момент отплытия он принес в жертву свою дочь Ифигению, чтобы боги даровали ему попутный ветер. Лишь Одиссея нет до сих пор и гнев, зарождающийся у меня в глубине души и тревожащий мой сон, я усмиряю лишь опасением, что его поглотило бурное море и он попал в мрачное царство Аида.

Зловещие крики чаек нарушают мое одиночество и навевают грустные мысли. Сегодня я не спущусь в большой зал, где пируют и напиваются женихи, а певец, Терпиад пытается заглушить звуками цитры и своим высоким голосом поднятый ими отвратительный шум.

Одиссей

Мне с трудом удалось задремать на постели, которую устроил для меня мой добрый Эвмей, я часто просыпался среди ночи и потом долго не мог заснуть. Похоже, что мужество мое, такое несгибаемое в прошлом, сталей таять, как воск на огне. Что за неведомый недуг одолел меня, о боги Олимпа?!

Утром возвратился из плавания Телемах и, прежде чем отправиться в город и во дворец, явился сюда, к верному Эвмею, ибо захотел, чтобы именно он передал весть о его возвращении Пенелопе.

Я смотрел на него удивленно и с волнением. И вообще не узнал бы его, если бы Эвмей не сказал мне, что это сын Одиссея. Он высок, тонок и похож, пожалуй, больше на Пенелопу. У него, как и у матери, голубые глаза, а лицо широкое, как у меня, и странная улыбка, не знаю уж, от кого она ему досталась. Быть может, так улыбается мой старый отец Лаэрт?

Прежде чем открыться ему, я постарался немного успокоиться: не хотелось представать со слезами на глазах перед сыном, знающим меня лишь по легендам о моих подвигах. Именно сейчас, когда я стою на теплой земле родины, мне все время приходится сдерживать эти позорные потоки слез, извергающиеся из моих глаз в самые неподходящие моменты. Руки мои еще сильны, и я знаю, что, сжимая в них меч или лук, еще могу внушать страх, но душа моя измучена и не выдерживает сильных волнений.

Когда Эвмей пошел пасти свиней, я отвел в сторонку Телемаха, который поначалу поглядывал на меня с подозрением, и не спеша стал рассказывать ему об осаде Трои, о моем обратном пути и пребывании на острове феаков. По мере того как я говорил, его интерес к моему рассказу возрастал, а когда речь зашла о феаках, он сразу же спросил, не встречал ли я на том острове Одиссея.

— Конечно, — ответил я. — Мы приплыли на Итаку на одном и том же корабле, и сейчас перед тобой не кто иной, как Одиссей — твой отец, переодетый нищим.

Телемах смотрел на меня, ничего не понимая. Он не мог поверить, что под нищенскими лохмотьями скрывается его славный отец Одиссей, вести о подвигах которого разнеслись чуть ли не по всему свету. Он смотрел на меня недоверчиво, но когда я описал ему наш дворец и комнату, в которой он рос, и нашу с Пенелопой спальню, и каморку, в которой хранится мой лук, и даже бронзовые подставки в форме львов для поленьев у камина, и навес, под которым зимой хранятся дрова, а потом спросил его, жива ли еще няня Эвриклея и по-прежнему ли она любит съедать утром ломоть хлеба с медом, Телемах обнял меня, плача от волнения.

— Жаль, что я сам не узнал тебя, но когда ты покинул Итаку, я был еще совсем мал и не могу тебя помнить. Но почему же тебя не узнал даже пастух?

— Я оделся в нищенские отрепья именно для того, чтобы меня не узнали. И потом, когда я уходил, Эвмею не было и двадцати лет и видел он меня, лишь когда я охотился в этих местах. То есть не очень часто.

Я объяснил Телемаху, что пока только он один должен знать о моей тайне, ибо, прежде чем сразиться с женихами, я хочу проникнуть во дворец неузнанным и вместе с ним составить план действий. Для того-то мне и пришлось прикинуться нищим.

Телемах был рад тому, что я оказал ему такое двойное доверие, и в свою очередь признался, что Антиной однажды пригласил его на охоту, но почему-то плохо прицелился и его стрела не попала в оленя, а оцарапала горло ему, Телемаху. Он даже показал мне тонкий шрам на шее.

— С тех пор я не доверяю больше ни Антиною, ни остальным женихам.

— Они будут снова пытаться убить тебя, но мы нападем на них внезапно и устроим настоящее побоище.

— Дело трудное, но, наверно, не такое уж невозможное для человека, сумевшего хитростью взять Трою, — сказал Телемах, и в голосе его звучала гордость.

— Женихи молоды и хорошо владеют оружием. Они явились сюда с Самоса, Дулихия, Закинфа и самой Итаки и будут зубами держаться за привилегии, вырванные силой. Но их расслабили неумеренная еда и вино, и это делает их более уязвимыми.

— Наш верный Эвмей, — сказал я Телемаху, — отправится во дворец и, как ты решил, сообщит о твоем прибытии Пенелопе. И только. Потому что даже твоя мать не должна догадаться, что под этим жалким рубищем скрывается Одиссей. Конечно же, ничего не должен знать и Эвмей, так радушно принявший меня в своем доме, а то как бы у него не вырвалось неосторожное слово в разговоре с Пенелопой или служанками. Я хочу в таком виде явиться по твоему повелению во дворец, чтобы собственными глазами увидеть, что там делается, и подготовить вместе с тобой план разгрома женихов. А что до Пенелопы, то я сам хочу убедиться в ее преданности. Никому не верю. Верю только собственным глазам, и одного взгляда мне будет достаточно, чтобы понять не только явное, но и тайное. Лишь мне решать, когда настанет момент открыться.

— Пенелопа ненавидит претендентов на ее руку, и презрение ее к ним велико, как самая высокая гора. Но я понимаю, почему ты не хочешь открыться даже ей. Раз ты так решил, я согласен с тобой.

Мне было ясно, что история с троянским конем стала уже настоящей легендой, которая разнесла мою славу по всему свету. Я сражался и сотни раз рисковал жизнью, я устраивал отчаянные военные вылазки и вышел из них невредимым, но сейчас даже в глазах Телемаха я всего лишь человек, создавший троянского коня. Он с уверенностью сказал, что если уж Троя пала благодаря мне, то я обязательно придумаю какую-нибудь хитрость, чтобы одолеть бешеных женихов, замышляющих отстранить нашу семью от управления Итакой.

— Хитрость или удача, — сказал я ему, — помогут нам отправить их кормить червей. Но запомни, что удача не случайный дар небес, она сопутствует лишь смелым. Хотя сам я всегда верил не только в смелость и хитрость, но и в удачу, никогда не покидавшую меня в моменты опасности.

Пенелопа

Поутру пришел Эвмей, пригнал двух свиней для пира женихов. Прислал ко мне в покои служанку, сказав, что ему надо что-то сообщить. Добрая весть.

— Вернулся Телемах, — сказал он, — и сегодня же явится к тебе во дворец. Я тоже счастлив, моя царица, так что позволь мне сегодня вечером выпить большой кубок вина, чтобы отметить возвращение Одиссеева сына.

— Телемах и мой сын, — ответила я.

Я так ждала возвращения Телемаха, а теперь боюсь за его жизнь. Женихи страшно взбудоражены и с раздражением воспримут его появление во дворце. Возвращение сына Одиссея расстроит их планы, и если бы они не боялись навсегда лишиться надежды на мою благосклонность, то его бы уже давно убили. А сам Телемах, долго ли он сможет терпеть присутствие тех, кто хочет занять место его отца?

Я научилась жить замедленно, портя глаза и пальцы за работой на станке, на котором я тку, а потом распускаю смертный покров для Лаэрта.

Каждый день я вглядывалась в небо, ища в нем доброе предзнаменование, но небо И боги Олимпа равнодушны к моим надеждам.

Сколько раз мне удавалось подавить свой гнев против женихов, но как долго еще мне удастся денно и нощно скрывать свои чувства за завесой притворства? Кричат вокруг чайки — хозяйки света, реют в воздухе у меня перед глазами, и кажется, будто они хотят что-то сказать. Мне неведом их язык, но если они могут читать в моем сердце, пусть их охватит великая жалость к Пенелопе.

Одиссей

Когда мы с Телемахом и верным моим Эвмеем подходили ко дворцу, на нас налетел с жестокими оскорблениями некий Меланфий, козопас женихов.

— Куда ты ведешь этого попрошайку? Этого грязного оборванца? Во дворец, чтобы он набил утробу объедками? Лучше бы ты заставил его мести хлев — там его место.

С этими словами Меланфий пнул меня ногой. От гнева я чуть было не потерял над собой власть, но сумел сдержаться и не проломить ему череп, у меня хватило самообладания не сорвать неосторожным поступком план, который придумали мы с Телемахом.

Итаку не узнать. Никогда не думал, что мой город можно довести до такого запустения. Фасады домов облупились, словно изъеденные проказой, мостовые совершенно разбиты, а канавы заросли бурьяном: никто их не прочищает. Внезапные порывы ветра поднимают облака пыли и сухих листьев. Палестра[3] совершенно заброшена, и посреди нее выросло фиговое дерево.

В двух шагах от входа во дворец, у самой ограды, скопилась целая гора отбросов — объедки, оставшиеся от пиршеств; кости скота с приставшими к ним ошметками мяса, сочащиеся кровью шкуры, кучи гнилых овощей.

Старый пес, приютившийся возле этой помойки, где он и кормился, едва завидев меня, замахал хвостом, с трудом поднялся с земли и подошел ко мне. Я сразу же узнал его, бедного своего Аргуса. Столько лет он ждал меня и так отощал, что все ребра у него наперечет, но не от недостатка пищи, а от никого не щадящей старости. Бедный мой верный Аргус, если бы люди оставались такими преданными, как ты и как пастух Эвмей, мое возвращение было бы поистине благословенным и счастливым. Но мне довелось вернуться в обличье нищего, я оброс неопрятной бородой, едва передвигаюсь, согнувшись и опираясь на палку, — чтобы никто меня не узнал.

И снова я еле сдержал слезы: Аргус упал, и стало ясно, что он уже никогда не поднимется, ибо волнение от встречи со столь долго отсутствовавшим хозяином убило его. Я только протянул руку, чтобы погладить его по голове, он на мгновение открыл глаза, и тут же тень смерти легла на них. А сколько мы вместе с ним гонялись по густым зарослям кустарника за дикими кабанами, и как он радовался удачной охоте, бедный мой пес Аргус.

Мне оказал гостеприимство живущий в горах бедный пастух; меня пнул на дороге подлый козопас; меня с любовью признал старый дряхлый Аргус, не вынесший столь сильного волнения… Вот так встретили Одиссея в его собственном царстве после кровопролитной войны и после всяческих приключений, пережитых им на пути домой. Где праздничные стяги и радостные песни подданных, где венки из цветов, которыми награждают победителей, возвратившихся на родину? Где жена и ее ласки? Не только мои глаза, но и мое сердце под отрепьями нищего источает горькие слезы.

Вслед за Телемахом и Эвмеем я направился в большой зал замка, опираясь на палку, как старик, нуждающийся в отдохновении и пище, но остановился на пороге, как и подобает человеку, ждущему подаяния.

Женихи пировали под пение Терпиада и почти не заметили нашего прихода. Лишь Антиной в знак приветствия махнул рукой Телемаху и протянул в его сторону кубок с вином. А кое-кто из женихов только кивнул Телемаху, словно он не наследник трона, а обычный гость.

Телемах велел Эвмею подать мне хлеб, и я опустил его в свою суму; потом он посоветовал мне попросить милостыню и у женихов, когда Терпиад закончит пение.

И тут Антиной стал упрекать Эвмея:

— Зачем ты привел в город еще одного попрошайку? Нам и так уже некуда деваться от всякого сброда, пожирающего отбросы! Ты ноешь каждый раз, когда надо заколоть свинью для нашего пира, а сам, бесстыжий, хочешь добавить еще одного обжору к тем, что и так не дают нам покоя ни днем ни ночью,

Эвмей ответил Антиною, что всяких певцов, ремесленников, целителей, фокусников, кулачных бойцов, шарлатанов и плутов охотно принимают во дворце и щедро осыпают дарами, а когда приходит нищий, который и вправду нуждается, никто не желает ему помочь.

Ободренный словами Эвмея, я тоже обратился к Антиною, чтобы умерить его гордыню.

— Похоже, — сказал я, — ты и горсти соли пожалеешь для бедного голодно го нищего, который придет к тебе в дом, раз ты пожалел для меня кусок хлеба, к тому же тебе не принадлежащего.

Заносчивый Ангиной, обвиненный в том, что он ест чужой хлеб, схватил скамейку и запустил ею в меня, задев мне плечо. И снова я сдержался, крепко сжав зубы; я уже хорошо знал, что из всех женихов Антиной самый могущественный и всеми признан как первый претендент на руку Пенелопы, Я упал на пол, словно этот удар раздробил мне кость, чем вызвал безудержный смех женихов. Выходит, боль человека — забавное зрелище. Но для них я не человек, а нищий.

Все это происходило в то время, когда Пенелопа благоразумно оставалась в своих покоях наверху.

Как долго я смогу выдерживать эти жестокие муки притворства, не знаю. Насколько же легче биться с врагом лицом к лицу или строить под стенами Трои деревянного коня с вместительным брюхом для ахейских воинов. Здесь Одиссей больше не Одиссей. Сначала меня пнул ногой подлый козопас, потом ударил, в плечо Антиной. Его первого ждет смерть, когда пробьет час мщения.

Пенелопу я еще не видел. Но как тяжко мое возвращение. Сколько унижений, сколько обид! Если бы я не испытал радости встречи с Телемахом, если бы меня не утешила верность пастуха Эвмея и бедного пса Аргуса, я бы не знал, какого бога модить, чтобы он даровал мне силу вынести такой прием.

Телемах тоже сумел сдержать гнев, когда Антиной нанес мне удар. Он проявил ровно столько чувств, сколько необходимо, чтобы защитить бедного попрошайку, пришедшего во дворец вместе с ним. Несколько слов в мою защиту, и только. Ни жеста, ни фразы, выдающих правду.

Телемах ушел наверх, чтобы поздороваться с матерью, а я остался дожидаться его на пороге большого зала. Он долго оставался в покоях Пенелопы, но я уверен, что о моем прибытии, как и было условлено, ничего ей не сказал, так как хорошо знает, что на женщин никогда не следует полагаться, и, думаю, он учится правильно оценивать все, что происходит в мире, а вернее — в том затерявшемся в океане маленьком мирке, куда вписаны события нашей жизни. За стенами дворца есть далекие города, деревни, леса, безграничное море, реки, пещеры, дикие животные, цветущие сады. Пока же Итака для меня просто тюрьма, здесь мне больше ничего не принадлежит; теперь надо силой, хитростью и полагаясь на удачу отвоевывать мое царство и терпеливую пленницу — мою супругу. Я все время твержу себе, что я не Одиссей, а обыкновенный, одетый в рубище нищий, молча сносящий обиды. Когда Телемах спустился из верхних покоев, глаза у него были красные, словно перцем натертые. Он старался прятать от меня лицо, чтобы я этого не заметил. Но я понял, что он долго плакал вместе с матерью. В общем, кругом одни только слезы, просто невозможно вынести все это море слез.

Какая беда, что и я заразился этим недугом. Достаточно чуть-чуть поволноваться, как глаза мои сразу же набрякают влагой, словно туча перед дождем, а когда слез сдержать не удается, меня охватывает жгучий стыд. И я все спрашиваю себя: может, это из-за усталости, накопившейся за время долгих странствий по пути домой? Или это свидетельство страданий и очищение от накопившейся тайной вины?

Телемах сказал мне, что безутешная Пенелопа сохранила свою красоту, несмотря на грусть и душевную боль, испытываемые ею постоянно; что она всегда заботится о своей одежде и ежедневно ополаскивает настоем крапивы свои длинные черные волосы: Больше он не сказал ничего, а я не стал его ни о чем расспрашивать.



Страница сформирована за 0.1 сек
SQL запросов: 170