УПП

Цитата момента



Если чрезмерная увлеченность вашего ребенка компьютерными играми вызывает у вас беспокойство, постарайтесь приобщить его к более серьезным и здоровым занятиям: картам, вину, девочкам…
Главное — сформировать социально перспективное окружение.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



— Не смей меня истолковывать! Понимаешь — и понимай себе, а истолковывать не смей! Понимать, хотя бы отчасти, — дело всех и каждого; истолковывать — дело избранных. Но я тебя не избирал меня истолковывать. Я для этого дела себя избрал. Есть такой принцип: познай себя. А такого принципа, как познай меня, — нету. Между тем, познать — это и значит истолковать.

Евгений Клюев. «Между двух стульев»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/france/
Франция. Страсбург

Пенелопа

Хитрый, изобретательный, лживый, дерзкий и отважный Одиссей бился, как птичка, попавшая в силки: его руки дрожали, а в глазах появились слезы, которые он тщетно пытался скрыть. Как трудно мне было это вынести! Пока служанки готовили ему постель, Одиссей продолжал сидеть рядом со мной перед очагом.

— Вижу, ты стараешься опровергнуть мои доказательства, придумывая всякий раз новые опровержения, — сказал он кротчайшим голосом. — Ты не признала даже самые интимные подробности нашей супружеской жизни, когда я описывал ложе, построенное мной собственными руками из ветвей старой оливы с таким старанием и любовью. Позволь же мне задать тебе вопрос об ожерелье из лазурита, которое сейчас у тебя на шее и которого у тебя не было, когда я отправлялся на Троянскую войну. Скажи, Пенелопа, будь я самозванцем, мог бы я с такой уверенностью утверждать, что это ожерелье не украшало твою шею в те давние времена, когда ни единое облачко не омрачало нашу совместную жизнь? Не желаю знать, кто тебе сделал этот подарок, ибо, если ты не признаёшь меня как Одиссея, я потерял на это право. Но, во имя богов, скажи, как может бродяга-чужеземец знать, что ожерелье это подарено тебе не Одиссеем и появилось у тебя не так давно?

Одиссей поставил меня в затруднительное положение, и теперь мне надо было немедленно придумать ответ на столь хитроумный вопрос и развеять его сомнения. Прежде чем ответить, я склонила голову и погладила пальцами сверкающие камни ожерелья.

— Ты думаешь, о чужеземец, что либо Антиной, либо кто-то другой из претендентов на мою руку подарил мне ожерелье в знак обручения? Это не так. Ты знаешь, что даже одинокая и предающаяся отчаянию женщина не отказывается от удовольствия хоть как-то украсить себя. Это не преступление, а всего лишь женская слабость, которая понятна каждому мужчине. Однажды здесь побывал бродячий финикийский торговец с покрытыми пылью ногами. У него был ящик, полный вся кого товара. Среди этих безделушек — гребней из слоновой кости, шелковых и пурпурных лент, золотых и бронзовых пряжек и застежек, янтарных браслетов и бус — я увидела это ожерелье из лазурита, которое привлекло мое внимание изяществом отделки, качеством камней, насыщенных золотыми блестками, и прекрасной застёжкой из чеканного золота. Цена была подходящей, и я могла позволить себе это маленькое удовольствие, чтобы развеять печаль и отвлечься от постоянных обид, причиняемых мне женихами, истреблявшими наши стада. Я заплатила торговцу семь золотых монет и спрятала ожерелье в ларец, чтобы надеть его лишь в тот счастливый день, когда Одиссей высадится на Итаке и войдет в свой дом: тогда я еще надеялась на его возвращение, А теперь, когда надежда эта меня покинула, я решила отметить возвращение Телемаха и победу над женихами, надев самые лучшие свои одежды и это драгоценное украшение, которое, впрочем, ты уже и раньше видел на мне. Итак, я надеюсь, что твое коварное любопытство удовлетворено, хотя, если честно признаться, я не склонна давать всяким чужеземцам объяснения, касающиеся моей личной жизни. Должна признать, что ты многое знаешь об Одиссее, но когда мужчины говорят о женщинах, их откровенности нет предела. Неудивительно, что ты многое почерпнул из рассказов Одиссея. Если любопытство все еще гложет твою душу, я могла бы рассказать тебе о бессонных ночах, когда мои ми собеседницами были только звезды, о бесконечном чередовании времен года, об одиночестве и жестокой тоске, терзавшей меня каждую весну, о саване, который я ткала днем и распускала ночью, о пролитых мною слезах. Стоит ли говорить, что теперь, когда я смотрю на звездное небо, свет расплывается у меня в глазах. Может ли это удовлетворить твое любопытство и что-то добавить к образу женщины, израненной судьбой?

Одиссей

С какой странной и трогательной речью обратилась ко мне Пенелопа! Почему вдруг на мои вызывающие слова она откликнулась таким грустным признанием, словно ждала от меня сочувствия и уважения? И почему» говоря о прожорливых женихах, она употребила слова «наши стада», а не «мои стада»? Почему «наши»? Ее слова сбили меня с толку, а подозрительное происхождение ее ожерелья вызвало такое искреннее признание в женской слабости, что я был взволнован и потрясен, хотя так и не получил ответа на свой вопрос. И почему она сказала, что намеревалась надеть это ожерелье лишь в день возвращения Одиссея на Итаку, а надела его именно в день первой встречи со мной, если была уверена, что я не Одиссей?

Как бы она ни упорствовала, называя меня чужеземцем, ее печальные речи заслуживали ответа, созвучного ее признанию.

— Упущенное время бесконечно для тебя, но и для меня, моя обожаемая Пенелопа, и потому я старался заполнить его, совершая порой поступки, которыми можно гордиться, но порой и непростительные ошибки. Мысленно возвращаясь к годам, проведенным в скитаниях, я понимаю, что мне удалось избежать многих опасностей, преодолеть немало уготованных судьбой ловушек, но сделать и бесполезные, рискованные шаги, тяжким бременем лежащие на моей совести, потому что они привели к гибели моих верных спутников и отсрочили мое возвращение. Сейчас я не думаю больше о прошлом, и ты, Пенелопа, позабудь о стадах, сожранных женихами, потому что сегодня не время предаваться воспоминаниям. Мы с Телемахом уже осуществили месть, задуманную нами обоими, и потому прошу тебя возвратить мне мои отрепья и нищенскую переметную суму, потому что никаким вознаграждением не смягчить твою жестокость. Кроме моей рваной одежды я приму от тебя только сандалии, которые, как ты сказала, пригодятся мне, когда я вновь отправлюсь в путь, ибо не хочу оставаться рядом с теми, кто меня не узнал бы, явись я даже в пурпуре и золоте. Добрый десяток лет я плавал по морям и приставал к негостеприимным берегам. Теперь я вновь поплыву к неизвестным пределам, где, быть может, найду привязанность или любовь, которых я не нашел здесь, у себя дома. Обожаемая Пенелопа, сделай так, чтобы завтра утром я нашел рядом со своим ложем обещанные тобой сандалии, тогда я снова смогу отправиться в странствия. У тебя жестокое и непреклонное сердце, Пенелопа, и я сбегу от тебя, как сбежал от Сциллы и Харибды.

— Почему ты сравниваешь меня с морскими чудовищами, о неблагодарный гость? Будь ты и впрямь Одиссеем, тебе следовало бы сравнить меня с вероломной Калипсо. Или хотя бы с ненавистной мне Навсикаей.

— Что ты хочешь этим сказать? Объясни же свою мысль сбитому с толку и отчаявшемуся человеку.

— В моем сердце тоже путаница и отчаяние, — сказала Пенелопа, но тут же спохватилась: — Я уже смирилась со всем, что происходит вокруг меня, смирилась и с новыми тревогами и волнениями, которые прибавились к прежним. И я завидую твоему, чужеземец, безумию, которое позволяет тебе жить в мире, созданном твоим воображением.

Итак, вместо того чтобы ответить на мой вопрос, Пенелопа лишь подтвердила свое обещание. Увы, завтра утром я найду возле своего ложа новые сандалии, суму и нищенскую одежду. Это не значит, сказала она, что я нежеланный гость. Ко мне благоволит и мне признателен Телемах, а Пенелопа во всем поддерживает сына.

— Что ж, — сказал я, — помогай Телемаху защищать свой дом, свою землю и свою мать вместе с верными людьми, которые не оставили его в минуты самой большой опасности и будут ему верны и впредь. Обними его за меня и скажи, что я не могу остаться у себя на родине, если та, ради которой я вернулся, упорно не желает меня признавать. Передай, пожалуйста, ему эти слова, чтоб он не думал, будто я покидаю его из-за порочной страсти к приключениям. После ухода из этого дома я еще навещу своего старого отца Лаэрта, который живет в деревне и ни о чем не подозревает. А потом отправлюсь на берег и стану ждать, когда к нему пристанет торговое судно — на нем я и уплыву туда, куда купцы намерены доставить свои товары. Путешествие мое будет бесцельным, а единственным мерилом моей жизни станет жестокое, пожирающее людей время.

Пенелопа

С невыразимой болью выслушала я горькие слова Одиссея, но мне ничего не оставалось, как притворяться, будто я не узнаю его; да, любой ценой я должна была заставить его поплатиться за нанесенную мне обиду. Как же хорошо научилась я у него притворству, хотя делать это мучительно трудно!

Мне некому доверить свою тайну, так что придется еще одну ночь провести, мысленно обращаясь к звездам. Одиссей говорит, что мир почти бесконечен. Что это означает? Что он сошел с ума? Или сошла с ума я со всей этой мелочной мстительностью?

Одиссей

Кто знает, не прибегла ли Пенелопа к злому притворству, чтобы отомстить мне не только за похождения, задержавшие мое возвращение домой, но и за то, что я не раскрылся перед ней прежде, чем расправился с женихами? Она продолжает упорно все опровергать. Но мне кажется, что Пенелопа все же узнала меня. Слишком уж она разволновалась, услышав, что я намерен ждать на берегу проходящего судна, чтобы вновь пуститься в путь. Думаю даже, что и лазуритовое ожерелье она надела, чтобы пробудить во мне ревность.

История с приобретением ожерелья у финикийского купца могла бы сойти за правду, если бы я не знал, что и Пенелопа умеет лгать. Мне нетрудно выяснить, сказала ли она правду, расспросив верную Эвриклею, которая, конечно же, присутствовала при покупке, если все происходило так, как говорит Пенелопа. К сожалению, Эвриклея предана также и Пенелопе, к тому же она женщина, значит, как и все они, опытная лгунья. Узнаю ли я когда-нибудь истину, если, конечно, под небом существует настоящая истина?

Пока же, думается мне, Пенелопа проведет более беспокойную ночь, чем я, и станет искать утешения, обращаясь своим затуманенным, как она говорит чтобы разжалобить меня, взором к звездам на небесном своде.

Пенелопа

Я так сильно натянула веревку, что она вот-вот лопнет. Но по-другому поступить я не могла. Волнение оттого, что я вижу Одиссея, оказалось слабее моей подлой жажды мести. Простят ли мне боги столь низменное чувство, одержавшее верх над бесконечными двадцатью годами мучений?

И вот я опять жестоко страдаю и доставляю не менее жестокие страдания Одиссею. У меня никогда не было тяги к мучительству, но сами события толкнули меня на такую бесчеловечность, какой я, честно говоря, за собой и не знала.

Одиссей сбит с толку, да и могло ли быть иначе? Я понимаю, что он жаждал мщения, а Телемах хотел возвратить царство, но вид Одиссея в роли свирепого мстителя меня отпугнул. Как я смогу лечь с ним в одну постель после того, как он пролил — с яростью и даже с каким-то странным наслаждением — столько крови здесь, в нашем доме? Окровавленные трупы молодых женихов, пронзенных его мечом, их глаза, в которых померк свет, — вот страшная картина, преследующая меня повсюду, днем и ночью. Какой бы ни была побудительная причина, но человек, убивающий другого человека, — это чудовище. Что же я такое говорю? Выходит, весь мир населен одними чудовищами? И Одиссей чудовище? Увы, сами боги яростны и кровожадны, они оправдывают насилие.

Не понимаю, по какому праву Одиссей усомнился в моей верности. Разве он сам не изменял мне многократно во время своих странствий? Разве мы, женщины, переживаем измену менее болезненно, чем мужчины? Кто сказал, что женщина должна терпеть и прощать? Я прощу его, но мое прощение не окупит моих страданий, а их накопилось столько, что они могут заслонить собой самую высокую гору Итаки.

Завтра Одиссей не найдет новых сандалий возле своего ложа. Я годами обманывала женихов, сидя за ткацким станком, а потом распуская сотканное, так неужели мне не удастся затянуть до бесконечности отъезд Одиссея, оставив его без сандалий? Но в своей гордыне он утратил чувство меры, допрашивая Эвриклею о происхождении ожерелья. Неужели он и впрямь полагает, будто я продалась за эти лазуриты? Хорошо же он думает обо мне! Эвриклея, чувствующая свою вину за то, что не сразу сказала мне о возвращении Одиссея, повторила ему историю про финикийского купца, как я ей и велела. Она подчиняется приказам, от кого бы они ни исходили — от меня или от Одиссея. Эвриклея мудрая женщина, понимающая, что такое двойная верность.

Мне никогда не удалось бы объяснить правду подозрительному Одиссею, и тогда я решила, что здесь больше подходит откровенная ложь. Признаюсь, у меня еще остались угрызения совести из-за того, что я приняла ожерелье от Ктесиппа, но ведь это был не подарок, а лишь частичное вознаграждение, да и жирный Ктесипп не ждал от меня никакой благодарности. То, что в мозгу Одиссея засела мысль, будто Пенелопа продалась за какое-то ожерелье, — еще одна жестокая обида, зовущая к мести. Терпеливая, любезная, мягкая Пенелопа вчера не желала терпеть вульгарные выходки женихов, а сегодня ей невыносимо сознавать, что у Одиссея такое дурное мнение о ней.

С сожалением я выбросила в море пузырек с азиатскими благовониями, подаренный мне не помню уже кем, — только бы у Одиссея не возникли новые подозрения, как из-за ожерелья.

Я уже начала привыкать ко лжи и притворству, но не могу побороть волнение при мысли, что Одиссей вновь готов отправиться в путь. Думаю, его отчаяние было искренним, но завтра он уйти не сможет, так как не получит обещанных сандалий. Это обещание для меня равносильно поражению. Когда-то Одиссей говорил мне, что больше всего на свете ему хочется удовлетворить свое любопытство и повидать мир, и в этом признании для меня прозвучала угроза.

Однако я уверена, что сегодняшнюю ночь спать он будет еще хуже, чем я.

Одиссей

Уже рассветает. Самое подходящее время, чтобы покинуть этот дом, так как все еще погружены в сон. Я уйду в своих старых, разбитых сандалиях и с переметной сумой. Старый Лаэрт меня узнает, пусть это устыдит недоверчивую Пенелопу. Потом уж я решу, что мне делать со своей жизнью.

Мир почти безграничен, а я отличный мореплаватель.

Пенелопа

Я не нашла Одиссея на его ложе. Исчезли и его рваный хитон, и разбитые сандалии. Я едва удержалась на ногах, у меня дрожали колени и перехватило дыхание. Я бросилась к старой Эвриклее, но она ничего не знала о нашем госте и была удивлена тем, что он ушел. Потом няня стала укорять меня за то, что я наперекор очевидному отказалась признать Одиссея.

— Сейчас не время укорять меня, прошу тебя, Эвриклея. Мне не удалось сдержать рыданий, и старуха попыталась успокоить меня, пообещав послать Телемаха искать отца на дорогах Итаки.

— Но почему ты так убиваешься? — не без ехидства заметила она. — Ведь ты уверена, что он не Одиссей. К чему так страдать из-за ухода чужеземца, у которого, по-твоему, одно лишь достоинство — сила и мужество?

Я попросила не унижать меня и поскорее послать Телемаха на поиски Одиссея, а потом ушла в свой покои и так горько расплакалась, как не плакала никогда в жизни.

Одиссей

Телемах догнал меня, когда я в разбитых сандалиях и в рубище просил милостыню на дорогах Итаки, складывая куски хлеба и прочее подаяние в старую суму. Он взял меня за руку и попросил вернуться домой, потому что из-за моего ухода

Пенелопа рвет на себе волосы.

— Что скажут жители Итаки, увидев, как ты побираешься на дорогах? Они хотят видеть и приветствовать своего царя, а не нищего!

— Для Пенелопы я нищий.

— Она со слезами молила меня привести тебя к ней. Это недостаточно тешит твою гордость?

Я ответил, что Пенелопа может подождать. Прежде всего я должен навестить своего старого отца Лаэрта, живущего за городом.

— Мне важно, чтобы он узнал меня и обнял, — сказал я Телемаху, — поскольку для Пенелопы я обманщик. Гнусность и злодеяния женихов искуплены кровью, но обиду, нанесенную мне Пенелопой, я смогу забыть, лишь бежав отсюда и возобновив свои скитания. После встречи с Лаэртом я сяду на первое же судно, отчаливающее от берега Итаки, пусть даже это будет корабль морских разбойников. И никто не сможет меня удержать.

Телемах был потрясен, услышав, что я намерен вновь пуститься в плавание, но воспротивился моему намерению не так решительно, как я ожидал. Похоже, он после убийства женихов занят только самим собой и забыл, как радовался встрече с вновь обретенным отцом.

Я и раньше подозревал, а теперь и вовсе уверен, что упорное нежелание Пенелопы узнать меня — не что иное, как притворство: она хочет наказать меня не знаю уж за какие грехи. Мое подозрение подтвердил Телемах, рассказав, в какое отчаяние она пришла, убедившись, что я действительно ушел. Не ушел даже, а бежал. Если она хотела наказать меня за то, что я не раскрыл перед ней свой план мести женихам, это ей удалось вполне, так что теперь я в свою очередь обиделся на нее и решил, что и впрямь сяду на первое же судно, отплывающее с Итаки. В сущности, не на такую уж большую жертву я иду, поскольку по характеру своему я склонен к скитаниям, к приключениям, люблю узнавать новые земли и новых людей, а ветры и фортуна мне в этом помогают. И наконец-то я сброшу эти Нищенские лохмотья и перестану притворяться. На берегу, где я высадился, под густыми зарослями диких олив спрятаны драгоценные дары царя феаков: мне хватит их, чтобы купить себе небольшое судно и нанять опытных моряков. На Закинфе есть верфь, где строит отличные суда из смолистого кедра, и, как говорят, строят быстро.

Я спросил у Телемаха, что, по его мнению, лучше — назваться моему старому отцу Лаэрту сразу или подождать, когда он узнает меня сам

— Твоему старому отцу трудно будет без подготовки выдержать такое потрясение, так что лучше тебе ничего сразу не говорить: пусть он узнает тебя сам.

Ответ Телемаха навел меня на мысль, что он заразился сомнениями Пенелопы: он больше не уверен, что я — это я, и теперь хочет посмотреть, узнает ли меня старый Лаэрт.



Страница сформирована за 0.67 сек
SQL запросов: 170