Глава Сорок Вторая

Они добрались до Ёкосе в полдень. Бунтаро уже перехватил Затаки в предыдущий вечер и, как и приказал Торанага, встретил его с подчеркнутой официальностью:

– Я просил его стать лагерем за деревней, к северу от нее, господин, пока не будет подготовлено место для встречи, – сказал Бунтаро. – Официальная встреча будет проведена здесь после полудня, если вам так захочется, – и он добавил в шутку, – я думаю, час козла будет самым удачным.

– Хорошо.

– Он хотел встретиться с вами вечером, но я отменил это. Я сказал, что вы будете «польщены» встретиться с ним сегодня или завтра, когда бы он ни пожелал, но не после того, как стемнеет.

Торанага что‑то буркнул в знак согласия, но слезать со своей взмыленной лошади не стал. На нем были нагрудник, шлем и легкие бамбуковые доспехи, как и на его по‑дорожному одетом эскорте. Он еще раз внимательно огляделся. Место было выбрано так, что засаду устроить было бы невозможно. На большом расстоянии не было ни домов, ни деревьев, где могли бы спрятаться лучники или мушкетеры. Сразу же на запад от деревни местность была ровная, постепенно повышаясь. С запада, севера и юга место было окружено деревней, над быстрой рекой был проложен мост. Здесь в узких местах река изобиловала водоворотами и камнями. На западе за Торанагой и его усталыми пропотевшими спутниками дорога круто поднималась к перевалу через хребет, скрытый в тумане в пяти ри отсюда. Вокруг везде возвышались горы, многие из них были вулканического происхождения, их вершины были покрыты туманом. В центре площадки на низких столбиках был специально устроен помост на двенадцать матов. В том, как он был построен, чувствовалась хорошая, неторопливая работа плотников. На татами друг против друга были положены две парчовые подушки.

– У меня поставлены люди там, там и там, – продолжал Бунтаро, показывая своим луком на все скалы с хорошим обзором, – вы можете обозревать окрестности на много ри во все стороны, господин. Хорошо обороняются также мост и вся деревня. Ваше отступление на восток обеспечивается еще большим количеством людей. Конечно, мост надежно перекрыт часовыми, и я оставил «почетную стражу» в сто человек в его лагере.

– Господин Затаки сейчас там?

– Нет, господин. Я выбрал для него и его придворных гостиницу на северной окраине деревни, достойную его ранга, и пригласил его понежиться в бане. Эта гостиница изолирована и охраняется. Я имел в виду, что вы приедете на курорт Чузензи завтра, и он будет вашим гостем, – Бунтаро указал на аккуратную, одноэтажную гостиницу на краю площадки, которая была обращена окнами в сторону с самым красивым видом, расположенную около горячего источника, бьющего из скалы и стекающего в естественную ванну. – Это ваша гостиница, господин. – Перед ней на коленях стояла группа людей, низко опустив головы, неподвижно склонившихся в их сторону. – Это староста и старейшины деревни. Я не знал, не потребуются ли они вам сразу же.

– Позже, – лошадь Торанаги устало заржала и вздернула голову, звякнув удилами. Он успокоил лошадь и, полностью удовлетворившись безопасностью места, сделал знак своим людям и спешился. Один из самураев Бунтаро подхватил поводья – самурай, как и Бунтаро, и все остальные, был в доспехах, вооружен и готов к бою.

Торанага с удовольствием потянулся и с хрустом расправил конечности, стараясь облегчить боль в сведенных судорогой спине и ногах. Он весь путь от Анджиро прошел одним форсированным маршем, останавливаясь только для замены лошадей. Остальной обоз под командой Оми – паланкины и носильщики – все еще был далеко позади, петляя по дороге, спускавшейся с перевала. Дорога из Анджиро сначала змеилась вдоль побережья, потом разветвлялась. Они направились по дороге, ведущей в глубь острова, и упорно двигались через девственные леса, изобиловавшие дичью, справа от них была гора Омура, слева – хребет Амади, пики вулканов которого вздымались почти на пять тысяч футов. Езда обрадовала Торанагу – наконец какое‑то дело! Часть пути проходила через такие отличные места для соколиной охоты, что он пообещал себе поохотиться по всему Идзу.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал он, наблюдая деловую суету людей, – вы все прекрасно устроили.

– Если вы хотите оказать мне милость, господин, я прошу вашего разрешения разделаться с господином Затаки и его людьми немедленно.

– Он оскорбил вас?

– Нет, напротив, его манеры достойны любого придворного, но флаг, с которым он едет, это флаг измены.

– Терпение. Как часто я должен говорить вам это? – сказал Торанага, но не очень сердито.

– Боюсь, что всю жизнь, господин, – мрачно ответил Бунтаро, – прошу вас, извините меня.

– Вы же были ему другом.

– Он был и вашим союзником.

– Он спас вам жизнь в Одаваре.

– Тогда мы воевали на одной стороне, – уныло сказал Бунтаро, потом взорвался:

– Как он мог так поступить с вами, господин? Ваш собственный брат! Разве вы не любили его, не были с ним в одних рядах? – всю его жизнь?

– Люди меняются, – Торанага внимательно осмотрел помост. Со стропил над помостом свисали изысканные шелковые занавески, украшавшие платформу. Кисточки из парчи, гармонировавшие с подушками, тянулись вокруг помоста в виде очень красивого оформления, более крупные кисточки были и на четырех угловых столбах.

– Слишком богато и придает нашей встрече излишнюю важность, – сказал он. – Сделайте попроще. Снимите занавески, все кисточки и подушки, верните их продавцам и, если они не вернут квартирмейстеру денег, скажите ему, пусть продаст их. Положите четыре подушки – простых, соломенных!

– Слушаюсь, господин.

Взгляд Торанаги остановился на источнике, и он задумался о нем. Горячая, сернистая вода, с бульканьем выходила из расщелины в скале. Его тело запросилось в ванну.

– А христианин? – спросил он.

– Что?

– Тсукку‑сан, христианский священник?

– А, этот! Он где‑то в деревне. Ему запрещено появляться здесь без вашего разрешения. Он сказал что‑то о том, что хотел бы повидать вас, когда это будет вам удобно. Хотите принять его прямо сейчас?

– Он был один?

Бунтаро скривил губы:

– Нет. Его сопровождают двенадцать человек, все с тонзурами, как у него, – все с Кюсю, господин, все благородного происхождения и все самураи. Все на хороших лошадях, но без оружия. Я их обыскал. Тщательно.

– И его?

– Конечно, и его, – его тщательнее, чем всех остальных. У него в багаже было четыре почтовых голубя. Я их конфисковал.

– Хорошо. Прикончи их. Некоторые неумелые самураи делают это нечаянно, так что извинись, ладно?

– Я понял. Вы хотите, чтобы я послал за ним прямо сейчас?

– Позже. Я увижусь с ним позднее.

Бунтаро нахмурился:

– Мне не нужно было его обыскивать? Торанага покачал головой и рассеянно оглянулся на хребет, задумавшись. Потом он сказал:

– Пошли пару человек, которым мы можем доверять, пусть понаблюдают за мушкетным полком.

– Я уже сделал это, господин, – лицо Бунтаро осветилось довольной улыбкой, – и у господина Ябу в личной охране есть несколько наших глаз и ушей. Он не сможет и пукнуть без того, чтобы мы об этом не узнали, если вы этого захотите.

– Хорошо, – из‑за поворота на извилистой дороге появилась головная часть обоза, все еще очень далеко. Торанага разглядел три паланкина. Оми ехал верхом впереди, как и было приказано. Анджин‑сан сейчас был рядом с ним, также непринужденно держась в седле.

Он повернулся к ним спиной:

– Со мной едет ваша жена.

– Да, господин.

– Она просила меня разрешить ей съездить в Осаку.

Бунтаро посмотрел на него, но ничего не сказал. Потом покосился назад на едва различимые фигуры.

– Я ей разрешил – при условии, конечно, что вы также дадите свое согласие.

– Если вы разрешили, господин, я тоже, – сказал Бунтаро.

– Я могу позволить ей ехать сушей из Мисимы, или она может с Анджин‑саном ехать до Эдо и оттуда морем до Осаки. Анджин‑сан согласился взять на свою ответственность – если вы разрешите.

– Морем было бы безопасней, – вяло сказал Бунтаро.

– Все будет зависеть от того, что за сообщение привез Затаки. Если Ишидо официально объявляет мне войну, тогда я, конечно, должен запретить. Если нет, ваша жена может выехать завтра или через день, если вы разрешите.

– Что бы вы ни решили, я согласен.

– Сегодня после обеда передайте ваши обязанности Нага‑сану. У вас будет время установить мир с вашей женой.

– Прошу извинить меня, господин. Я бы хотел остаться с моими людьми. Я прошу вас позволить мне остаться с ними, пока вы не уедете.

– На сегодняшний вечер передайте свои обязанности моему сыну. Вы и ваша жена присоединитесь ко мне перед ужином. Вы остановитесь в гостинице. Помиритесь.

Бунтаро смотрел на землю, потом сказал с заметным усилием:

– Да, господин.

– Вам приказано попытаться помириться, – сказал Торанага. Он хотел добавить, что «достойный мир лучше войны, не так ли?» Но это было неверно и могло втянуть в длинные философские споры, а он устал и не хотел спорить, только принять ванну и отдохнуть.

– А сейчас приведите старосту!

Староста и старейшины деревни кинулись перед ним на колени, приветствуя его самым подобострастным образом. Торанага прямо сказал им, что счет, который они представят его квартирмейстеру при отъезде, должен быть, конечно, правильным и обоснованным:

– Ясно?

– Хай, – хором угодливо заявили они, благодаря своих богов за неожиданно свалившееся на них счастье и жирные барыши, которые наверняка принесет им этот приезд. С многочисленными поклонами и комплиментами, каждую минуту поминая, как они горды и польщены тем, что им позволили служить величайшему дайме в империи, старик‑староста услужливо проводил их в гостиницу.

Торанага осмотрел ее всю, его встречали группы кланяющихся и улыбающихся служанок всех возрастов – цвет деревни. Гостиница включала в себя десять комнат, неописуемо красивый садик с Чайным Домиком в центре, кухнями на задах, в западном конце прилепилась к скалам большая баня с водой, поступающей прямо из источников. Вся она была обнесена аккуратным забором с крытым переходом к бане и удобна для обороны.

– Мне не нужна вся гостиница, Бунтаро‑сан, – сказал он, остановившись снова на веранде, – три комнаты будет достаточно: одна для меня, одна для Анджин‑сана и одна для женщины. Ты займешь четвертую. Не стоит платить за все остальные.

– Мой квартирмейстер говорил мне, что он очень выгодно снял всю гостиницу, господин, на все время, меньше чем за полцены, так как сейчас еще не сезон. Я утвердил эти расходы, исходя из соображений вашей безопасности.

– Хорошо, – неохотно согласился Торанага, – но пусть представит счет перед отъездом. Не стоит даром терять деньги. Вы лучше разместите в них охрану по четыре человека на комнату.

– Да, господин, – Бунтаро и сам уже решил сделать это. Он проследил, как Торанага крупными шагами со своими двумя личными охранниками, в окружении четырех самых красивых служанок направился в свою комнату в восточном крыле. Он уныло размышлял: что за женщина? какой женщине нужна комната? Фудзико? «Неважно, – подумал он, – скоро я все узнаю точно».

Мимо него проскочила служанка. Она радостно улыбнулась ему, он ответил механической улыбкой. Она была молодая, хорошенькая, с мягкой кожей, он спал с ней прошлой ночью. Но это не доставило ему удовольствия, и, хотя она была ловка, полна энтузиазма и хорошо обучена, его страсть скоро исчезла – он не чувствовал никакого желания. Наконец, соблюдая правила хорошего тона, он сделал вид, что достиг полного блаженства, она тоже притворилась что достигла оргазма, после чего вскоре ушла.

Все еще в задумчивости, он вышел во двор и уставился на дорогу.

Почему в Осаку?

В час козла часовые на мосту отступили в сторону. По мосту проходил кортеж. Сначала шли знаменосцы с флагами, украшенными знаком регентов, потом богатый паланкин и под конец охрана.

Жители деревни поклонились. Все встали на колени, втайне приятно взбудораженные таким богатством и помпой. Староста осторожно выведал, должен ли он по такому случаю собрать весь народ, но Торанага послал записку, что могут присутствовать те, кто не работает, и с согласия их хозяев. Поэтому староста с еще большей осмотрительностью отобрал депутацию, которая включала в основном стариков и самых дисциплинированных из молодежи, как раз столько, сколько нужно для приличия, хотя каждый взрослый тоже хотел бы присутствовать, но невозможно пойти против воли великого дайме. Все, кто мог, наблюдали из удобных мест, стоя в дверях или глядя в окна.

Сайгава Затаки, властелин Синано, был выше Торанаги и на пять лет моложе, такой же широкий в плечах, с таким же выдающимся носом. Но живот его был плоским, щетина на бороде черная и густая, глаза на лице казались только щелочками. Хотя между двоюродными братьями и было удивительное сходство, если рассматривать их по отдельности, сейчас, стоя вместе, они казались совершенно разными. Кимоно Затаки было богатым, доспехи блестели, как на параде, мечи были в прекрасном состоянии.

– Добро пожаловать, брат, – Торанага сошел с помоста и поклонился. На нем были самое простое кимоно и солдатские соломенные сандалии. И мечи. – Прошу извинить меня, что я принимаю тебя так неофициально, но я прибыл со всей возможной скоростью.

– Пожалуйста, извините, что я так вас обеспокоил. Вы хорошо выглядите, брат. Очень хорошо, – Затаки вышел из паланкина и поклонился в ответ, начиная бесконечные скрупулезные формальности ритуала.

– Пожалуйста, займите эту подушку, господин Затаки.

– Пожалуйста, извините меня, я был бы счастлив, если бы вы заняли место первым, господин Торанага.

– Вы так добры. Но, пожалуйста, окажите мне честь, садитесь первым.

Они продолжали играть в эту игру, в которую они играли до этого случая так много раз, друг с другом, с друзьями, врагами, карабкаясь по лестнице власти, радуясь правилам, которые управляли каждым движением и каждой фразой, которые защищали их личную честь, так что никто не мог сделать ошибку и поставить под удар себя или свою миссию.

Наконец они сели друг против друга на подушки, на расстоянии двух мечей. Сзади и чуть левее Торанаги стоял Бунтаро. Главный помощник Затаки, пожилой седоволосый самурай, стоял сзади левее от него. Вокруг помоста на расстоянии двадцати шагов рядами расположились самураи Торанаги, все нарочно в тех же костюмах, как они были в дороге, но с оружием в прекрасном состоянии. Оми сидел на земле у края помоста, Нага – на противоположной стороне. Люди Затаки были одеты в парадные одежды – очень богатые, с огромными крыльями накидки, застегнутые серебряными пряжками. И все они тоже были прекрасно вооружены. Их расположили тоже в двадцати шагах от помоста.

Марико угощала их полагающимся по ритуалу зеленым чаем, шел безобидный формальный разговор между двумя братьями. В нужный момент Марико откланялась и ушла, Бунтаро болезненно ощущал ее присутствие и безмерно гордился ее грацией и красотой. После этого слишком поспешно и резко Затаки произнес:

– Я привез приказы от Совета регентов.

На площади наступила внезапная тишина. Все, даже его собственные люди, были поражены грубостью Затаки, тем высокомерием, с которым он произнес «приказы», а не «послание», и тем, что он не дождался, пока Торанага спросит: «Чем могу служить?» согласно требованиям ритуала.

Нага бросил быстрый взгляд на отца, переключившись с руки Затаки, державшей меч. Он увидел, как к шее Торанаги прилила кровь, что было безошибочным признаком неминуемой вспышки. Но лицо его оставалось спокойным, и Нага удивился, услышав сдержанный ответ:

– Извините, у вас есть приказы? Кому, брат? Конечно, у вас письмо.

Затаки вытащил из рукава два небольших свитка. Рука Бунтаро чуть не выхватила давно дожидающийся меч, так как, по ритуалу, все эти движения полагалось совершать медленно и обдуманно. Торанага не двинулся.

Затаки сломал печать на первом свитке и прочитал громким, леденящим душу голосом: «По приказу Совета регентов, от имени императора Го‑Нидзи, Сына Неба: Мы приветствуем нашего достославного вассала Ёси‑Торанагу‑нох‑Миновару, приглашаем его немедленно предстать перед нами в Осаке и предлагаем ему информировать нашего уважаемого посла, регента, господина Сайгаву Затаки, принято или отвергнуто наше приглашение – немедленно».

Он поднял глаза и добавил таким же громким голосом: – «Подписано всеми регентами и запечатано большой печатью государства», и высокомерно положил свиток перед собой. Торанага сделал знак Бунтаро, который тут же вышел вперед, низко поклонился Затаки, поднял свиток, повернулся к Торанаге, поклонился еще раз, тот взял свиток и сделал знак Бунтаро вернуться на свое место.

Бесконечно долго Торанага изучал этот свиток.

– Все подписи подлинные, – сказал Затаки, – вы принимаете приглашение или отказываетесь?

Приглушенным голосом, так что его могли слышать только те, кто был на помосте, и Оми с Нагой, Торанага сказал:

– Почему бы мне не отрубить вам голову за столь дурные манеры?

– Потому что я сын нашей матери, – ответил Затаки.

– Это не защитит вас, если вы пойдете и дальше этим путем.

– Тогда она умрет раньше времени.

– Что?

– Госпожа, наша мать, находится в Такато – неприступной крепости, расположенной в глубине провинции Синано и столице провинции Затахи. Очень жаль, что ее тело останется там навеки.

– Блеф! Вы так же почитаете ее, как я.

– Из‑за ее бессмертной души, брат, так же как я чту ее, я ненавижу то, что делаете вы с государством, и даже еще больше.

– Я не стараюсь захватить новых земель и не…

– Вы стараетесь прервать династию.

– Опять неверно, и я буду всегда защищать моего племянника от предателей.

– Вы стремитесь к падению наследника, вот что я думаю, поэтому я решил постараться остаться в живых, закрыть Синано и отрезать вам путь на север, чего бы мне это ни стоило, и я буду продолжать делать это, пока Кванто не окажется в дружеских руках – чего бы это ни стоило.

– В ваших руках, брат?

– В любых надежных руках, которые исключат ваши, брат.

– Вы доверяете Ишидо?

– Я не доверяю никому, вы научили меня этому. Ишидо есть Ишидо, но его лояльность несомненна. Даже вы признаете это.

– Я признаю, что Ишидо пытается погубить меня и расколоть государство, что он узурпировал власть и нарушил завещание Тайко.

– Но вы объединились с господином Судзиямой, чтобы погубить Совет регентов. Да?

Жила на лбу Затаки дергалась, как черный червяк.

– Что вы можете сказать? Один из его советников предположил измену: что вы объединились против него с Судзиямой, чтобы на ваше место потом выбрать господина Ито в день перед первым собранием и сбежать ночью, бросив тем самым государство в смуту. Я слышал признание, брат.

– Вы были одним из убийц?

Затаки вспыхнул:

– Судзияму убил слишком свирепый ронян, ни я, ни один из людей Ишидо в этом не участвовали.

– Интересно, что вы так быстро заняли его место, не так ли?

– Нет. Моя родословная такая же древняя, как и ваша. Но я не отдавал приказ о смерти, и Ишидо тоже – он клялся своей честью, как самурай. Я тоже. Судзияму убил ронин, но он заслужил смерть.

– С пытками, опозоренный в грязном погребе, видя, как рубили головы его детям и наложницам?

– Этот слух распространяется подлыми мятежниками и, может быть, вашими шпионами, чтобы дискредитировать господина Ишидо и через него госпожу Ошибу и наследника. Этому нет доказательств.

– Посмотрите на их тела.

– Ронины сожгли дом. Тела не сохранились.

– Так удобно, правда? Как можно быть таким доверчивым? Вы же не глупый крестьянин!

– Я не желаю сидеть здесь и выслушивать эту дерьмовую брехню. Дайте мне сейчас же ответ. И потом либо забирайте мою голову, и она умрет, либо отпустите меня, – Затаки наклонился вперед. – Сразу после того как моя голова расстанется с телом, на север в Такато полетит десять почтовых голубей. На севере у меня надежные люди, то же на востоке и на западе, в одном дневном переходе отсюда, и если им не повезет, то есть и еще в безопасных местах за границами вашей территории. Если вы отрубите мне голову, подстроите убийство или если я погибну в Идзу – по любой причине, госпожа тоже умрет. Так что сейчас либо убейте меня, либо давайте кончим передачу этих свитков, и я сразу же покину Идзу. Выбирайте!

– Ишидо убил господина Судзияму. Со временем у меня будут доказательства. Это важно, правда? Мне только нужно немного…

– У вас нет больше времени! Немедленно – так сказано в письме. Конечно, вы отказываетесь повиноваться, хорошо, дело сделано. Вот. – Затаки положил на татами второй свиток. – Здесь ваше официальное обвинение и приказ совершить сеппуку, к чему вы отнеслись с тем же презрением – может быть, господь наш Будда простит вас! Теперь все уже сделано. Я уезжаю сразу же, в следующий раз мы встретимся на поле битвы, и, клянусь Буддой, до захода солнца в этот день я увижу вашу голову на копье.

Торанага задержал взгляд на своем недруге:

– Господин Судзияма был другом и вам, и мне. Наш товарищ, достойнейший из самураев. Правда о его смерти должна быть очень важна для вас.

– О вашей она мне более важна, брат.

– Ишидо прикормил вас как голодного ребенка у материнской груди.

Затаки повернулся к своему советнику:

– Скажи по чести, как самурай, что я оставил людей и что в письмах?

Седой, уважаемый старый самурай, глава советников Затаки, хорошо знакомый Торанаге как человек чести, чувствуя боль и стыд, как все, кто слышал эту громкую перебранку двух ненавидящих друг друга людей.

– Простите, господин, – сказал он сдавленным шепотом, кланяясь Торанаге, – но мой господин, конечно, говорит правду. Как можно спрашивать об этом? И, пожалуйста, извините меня, но это мой долг, при всем моем уважении и смирении, указать вам обоим, что такая… такая удивительная и позорная невежливость по отношению друг к другу недостойна вашего положения или важности события. Если ваши вассалы – если они услышат, – я сомневаюсь, смог бы потом кто‑нибудь из вас удержать их у себя. Вы забываете ваш долг самурая и ваш долг по отношению к вашим людям. Пожалуйста, извините меня, – он поклонился им обоим, – но это должно быть сказано, – потом он добавил: – Все послания были одинаковы, господин Торанага, и сопровождались официальной печатью господина Затаки: «Сразу же казнить госпожу, мою мать».

– Как я могу доказать, что я не собираюсь свергать наследника? – спросил Торанага своего брата.

– Немедленно отречься от всех своих титулов и власти в пользу своего сына и наследника господина Судары и сегодня же совершить сеппуку. Тогда я и все мои люди – до последнего – поддержим Судару как властелина Кванто.

– Я подумаю о том, что вы сказали.

– Что?

– Я подумаю над тем, что вы сказали, – повторил Торанага более твердо. – Мы встретимся завтра в это время, если вы не против.

Лицо Затаки скривилось:

– Еще один из ваших трюков? Зачем нам встречаться?

– По поводу того, что вы мне сказали, – Торанага поднял свиток, который он держал в руке. – Я дам вам свой ответ завтра.

– Бунтаро‑сан! – 3атаки сделал жест вторым свитком. – Пожалуйста, передайте это вашему господину.

– Нет! – голос Торанаги разнесся по всей поляне. Потом, с большими церемониями, он громко добавил: – Мне оказали честь, передав послание Совета, и я дам свой ответ достославному послу, моему брату, властелину Синано, завтра в это время.

Затаки подозрительно уставился на него:

– Какой еще можно от…

– Пожалуйста, извините меня, господин, – спокойно, с мрачным достоинством прервал его старый самурай, вновь переводя разговор на конфиденциальную основу, – извините, но господин Торанага совершенно правильно предлагает такой вариант. Вы дали ему возможность принять важное решение, это решение в свитках отсутствует. Это честно и достойно, что он требует время на обдумывание, и это время ему нужно дать.

Затаки поднял второй свиток и заткнул его в рукав.

– Очень хорошо. Я согласен. Господин Торанага, пожалуйста, извините меня за грубость. И последнее, пожалуйста, скажите мне, где господин Касиги Ябу? У меня есть послание и для него. Для него только одно.

– Я пришлю его вам.

Сокол сложил крылья, упал из вечернего неба и врезался в летящего голубя, пустив по ветру клубок его перьев, потом схватил его когтями и потащил к земле, все еще падая как камень, пока в нескольких футах от земли не выпустил уже мертвую добычу. Он сумел‑таки мастерски опуститься на землю. «Ек‑ек‑ек‑екккк!» – пронзительно кричал сокол, гордо ероша перья на шее, когти в экстазе победы терзали голубиную голову.

Подскакал Торанага с Нагой в качестве конюшего. Дайме тут же спрыгнул с лошади и осторожно позвал птицу к себе на руку. Птица послушно уселась ему на перчатку. И сразу же была вознаграждена кусочком мяса от предыдущей добычи. Он натянул на нее колпачок, закрепив ремни зубами. Нага поднял голубя и положил его в наполовину заполненный мешок для дичи, который висел на отцовском седле, потом повернулся и поманил к себе загонщиков и телохранителей.

Торанага снова сел в седло, сокол удобно устроился у него на перчатке, удерживаемый тонкими кожаными путами на ногах. Дайме взглянул в небо, определяя, сколько еще осталось светлого времени.

В самом конце дня сквозь тучи пробилось солнце, и теперь в долине, при быстро уходящем свете дня, когда солнце было полускрыто хребтом гор, была приятная прохлада. Облака тянулись на север, подгоняемые ветром, проплывая над горными пиками и окутывая большинство из них. На этой высоте, в глубине суши, воздух был чистый и сладкий.

– Завтра будет хороший день, Нага‑сан. Я думаю, облаков не будет. Наверное, я поохочусь на рассвете.

– Да, отец, – Нага следил за ним, недоумевая, как всегда боясь задать вопросы и все‑таки желая все знать. Он не мог понять, как его отец может так самозабвенно отключиться от этой ужасной встречи. Раскланявшись с Затаки, как положено, он сразу же послал за птицами, загонщиками и охраной и отправил их в холмы рядом с лесом, что казалось Наге неестественным проявлением самоконтроля. От одной мысли о Затаки по телу Наги поползли мурашки, он знал, что старый советник был прав: если бы хоть несколько фраз из разговора были подслушаны, самураям следовало бы броситься защищать честь своих господ. Если бы не угроза, которая нависла над головой его любимой бабушки, он бы сам бросился на Затаки. «Я полагаю, вот почему мой отец то, что он есть и где он есть», – подумал он.

Его глаза заметили всадников, выбирающихся из леса ниже по склону и галопом несущихся к ним через отроги холмов. На фоне темно‑зеленого леса река казалась извилистой черной лентой. Свет в гостиницах напоминал светлячков.

– Отец!

– Что? Ах, да, я теперь тоже увидел. Кто это?

– Ябу‑сан, Оми‑сан и… восемь охранников.

– Твои глаза лучше моих. Ну вот, теперь и я узнаю.

Нага сказал, не подумав:

– Мне не следовало позволять Ябу‑сану одному идти к Затаки без… – он остановился, стал запинаться, – отец, простите меня.

– Почему тебе не следовало посылать Ябу‑сана одного?

Нага проклял себя за болтливость и спасовал:

– Пожалуйста, извините меня, потому что теперь я никогда не узнаю, какой секретный разговор они вели. Мне следовало держать их порознь. Я не доверяю ему.

– Если Ябу‑сан и Затаки‑сан планируют измену за моей спиной, они сделают это независимо от того, пошлю я свидетеля или нет. Иногда мудрее дать добыче дополнительную свободу – совсем как при ловле рыбы, да?

– Да, пожалуйста, извини меня.

Торанага подумал, что его сын ничего не понял и никогда не поймет, он всегда останется ястребом, бросающимся на врага, быстрым, беспощадным и смертоносным.

– Я рад, что ты понял, сын мой, – сказал он, чтобы подбодрить его, зная о его хороших качествах и ценя их. – Ты хороший сын, – добавил он, подразумевая это.

– Спасибо, отец, – сказал Нага, наполнившись гордостью от такого редкого комплимента. – Я только надеюсь, что ты простишь мои глупости и научишь меня, как лучше служить тебе.

– Ты не глупый. – «Ябу глупый», – чуть не добавил Торанага. – Чем меньше людей знают, тем лучше, и нет необходимости напрягать твой ум, Нага. Ты молод – мой самый младший, не считая твоего единокровного брата, Тадатеру. Сколько же ему? Ах, семь, да, ему семь лет.

Некоторое время он смотрел на приближающихся всадников.

– Как твоя мать, Нага?

– Как всегда, самая счастливая госпожа в мире. Она все еще позволяет мне видеть себя только раз в год. Ты не можешь убедить ее изменить это решение?

– Нет, – сказал Торанага, – она никогда его не изменит. Торанага всегда чувствовал приятную теплоту в теле, когда думал о Чано‑Тсубоне, своей восьмой официальной наложнице, матери Наги. Он смеялся про себя, когда вспоминал ее простонародный юмор, ямочки на щеках, нахальный зад, то, как она извивалась, и ее энтузиазм в постели.

Она была вдовой фермера из‑под Эдо, увлекшей его двадцать лет назад, и оставалась с ним три года, потом попросила разрешения вернуться на землю. Он позволил ей уйти. Теперь она жила на богатой ферме около тех мест, где и родилась, – толстая и довольная величественная буддийская монахиня, почитаемая всеми и ни от кого не зависящая. Один раз за все время он навестил ее, и они, как старые друзья, весело хохотали без всякой причины.

– О, она хорошая женщина, – сказал Торанага.

Ябу и Оми подъехали и спешились. В десяти шагах они остановились и поклонились.

– Он дал мне свиток, – сказал Ябу, взбешенный, размахивая им: – «… Мы предлагаем вам сегодня же выехать из Идзу в Осаку и явиться в Осакский замок для аудиенции, или все ваши земли будут конфискованы, а вы соответственно объявлены вне закона». Он смял свиток в кулаке и бросил его на землю, – Сегодня!

– Тогда вам лучше сразу же и выезжать, – сказал Торанага, нехорошо радуясь при виде глупости и бешенства Ябу.

– Господин, я прошу вас, – поспешно начал Оми, униженно падая на колени, – господин Ябу ваш преданный вассал, и я прошу вас покорнейше не смеяться над ним. Простите, что я так груб, но господин Затаки… Простите меня за грубость.

– Ябу‑сан, пожалуйста, извините меня за это замечание, – оно только из доброго расположения к вам, – сказал Торанага, ругая себя за оплошность. – Нам всем следует иметь чувство юмора, когда речь идет о таких посланиях, правда? – Он подозвал своего сокольничего, передал ему птицу, отпустил его и загонщиков. Потом он сделал знак самураям, кроме Наги, уйти за пределы слышимости, сел на корточки и сделал им знак сделать так же.

– Может быть, вам лучше рассказать мне все, что случилось.

Ябу сказал:

– Рассказывать почти нечего. Я пошел к нему. Он принял меня с минимумом вежливости. Сначала были «приветствия» от господина Ишидо и прямые приглашения вступить в союз с ним, планируя немедленное ваше убийство и убийство всех самураев Торанага в Идзу. Конечно, я отказался его слушать и сразу же, сразу – без самого минимального ритуала вежливости – он протянул мне это! – Его палец воинственно ткнулся в сторону свитка. – Если бы я не имел вашего прямого приказа, защищающего его, я бы тут же разрубил его на куски! Я требую, чтобы вы отменили этот приказ. Я не могу жить с таким позором. Я должен отомстить!

– Это все, что произошло?

– Разве этого недостаточно?

Торанага пропустил мимо ушей грубость Ябу и сердито посмотрел на Оми:

– Это вы виноваты, не так ли? Почему у вас не хватило ума лучше защитить вашего властелина? Считалось, что вы его советник. Вам следовало быть его щитом, вам следовало вывести господина Затаки на чистую воду, попытаться узнать, что на уме у Ишидо, чем он хочет подкупить, какие у них планы. Вы считались надежным советником. Вам дали прекрасную возможность, а вы ее упустили, как неопытный олух!

Оми наклонил голову:

– Прошу простить меня, господин.

– Я‑то могу, но не понимаю, почему это должен делать господин Ябу. Сейчас ваш господин принял этот свиток с посланием. Теперь он уже сделал ход и должен выбрать тот или другой путь.

– Что? – спросил Ябу.

– Почему же еще я сделал то, что я сделал? Для отсрочки, конечно, чтобы выиграть время, – сказал Торанага.

– Но один день? Какое он имеет значение? – спросил Ябу.

– Кто знает? День для вас – на день меньше у врага, – глаза Торанага метнулись обратно к Оми. – Послание от Ишидо было устным или письменным?

Вместо него ответил Ябу:

– Устным, конечно.

Торанага не спускал своего пронизывающего взгляда с Оми:

– Вы не выполнили своего долга перед вашим господином и мной.

– Пожалуйста, извините…

– Что точно вы сказали?

Оми не ответил.

– Вы забыли и о вежливости? Что вы ответили?

– Ничего, господин. Я ничего не сказал.

– Что?

Ябу сказал:

– Он ничего не сказал Затаки, потому что он не присутствовал. Затаки хотел поговорить со мной одним.

– Да? – Торанага спрятал свое ликование, так как Ябу открыл ему то, о чем он и сам догадывался, и что открылась часть правды. – Пожалуйста, извините меня, Оми‑сан. Я, естественно, считал, что вы присутствовали.

– Это была моя ошибка, господин. Я должен был настоять. Вы правы, я не смог защитить моего господина, – сказал Оми, – мне следовало быть более настойчивым. Пожалуйста, извините меня. Ябу‑сама, пожалуйста, простите меня.

Прежде чем Ябу смог ответить, Торанага сказал:

– Конечно, вы прощены, Оми‑сан. Разумеется, если ваш господин не взял вас с собой, это его право. Вы не взяли его с собой, Ябу‑сама?

– Да, но я не думал, что это так важно. Вы думаете, я…

– Ну, беда уже произошла. Что вы планируете делать?

– Конечно, не обращать на него внимания, господин, – Ябу был обеспокоен, – Вы думаете, я мог избежать того, чтобы мне его вручили?

– Конечно. Вы могли поторговаться с ним, оттянуть на день. Может быть, и больше. Даже на неделю, – добавил Торанага, глубже засовывая нож в рану, злобно радуясь тому, что собственная глупость Ябу насаживает его на крючок, и вовсе не заботясь о том, что Ябу наверняка подкуплен, обманут, обласкан или запуган, – Извините, но дело уже сделано. Не ломайте голову, как вы однажды сказали: «Чем скорее каждый выберет свою сторону, тем лучше», – он встал. – Сегодня вечером нет необходимости возвращаться в полк. Вы оба приглашены ко мне на ужин. Я устраиваю сегодня вечеринку. – «Для всех», – подумал он про себя, с большим удовлетворением.

Ловкие пальцы Кику бегали по струнам, плектр сидел прочно. Потом она начала петь, и ее чистый голос наполнил молчание ночи. Все сидели, как зачарованные, в большой комнате, которая выходила на веранду и в сад за нею, пораженные необычным эффектом, который она производила при мерцающем свете факелов, золотые нити в ее кимоно отблескивали при каждом наклоне над сямисэном.

Торанага быстро огляделся, почувствовав вечерний сквозняк. С одной стороны от него сидела Марико между Блэксорном и Бунтаро. С другой – Оми и Ябу, бок о бок. Почетное место было еще пусто. Приглашали и Затаки, но он, конечно, с сожалением отклонил приглашение в связи с болезнью, хотя и видели, как он ускакал в горы с северной стороны деревни, а в настоящее время со всей своей легендарной силой отдавался любви. Вокруг располагались Нага с тщательно отобранной стражей, где‑то внизу ждала Дзеко. Кику‑сан сидела на веранде лицом к ним, спиной к саду – маленькая, беззащитная.

«Марико была права, – подумал Торанага. – Куртизанка стоит этих денег». Он увлекся ею, его беспокойство, вызванное приездом Затаки, ослабло. Послать за ней сегодня вечером снова или спать одному? Его мужское естество оживилось, когда он вспомнил о прошедшей ночи.

– Так, Дзеко‑сан, вы хотели меня видеть? – спросил он в своих покоях в крепости.

– Да, господин.

Он зажег отмеренный заранее кусок ладана.

– Пожалуйста, приступайте.

Дзеко поклонилась, но он едва ли заметил ее, так как впервые видел Кику так близко. Вблизи черты ее лица оказались еще прекрасней, так как на ней еще не было заметно отпечатка ее профессии.

– Пожалуйста, сыграйте нам что‑нибудь, пока мы поговорим, – сказал он, удивленный тем, что Дзеко собиралась разговаривать при ней.

Кику сразу же послушалась, но ее тогдашняя музыка ничего не значила по сравнению с тем, что она исполняла сейчас. Прошлым вечером музыка была успокаивающая, аккомпанемент к деловому разговору. Сегодня вечером она была возбуждающая, пугающая и обещающая.

– Господин, – церемонно начала Дзеко, – можно мне сначала поблагодарить вас за ту честь, которую вы оказали мне, моему бедному дому и Кику‑сан, первой из моих дам Ивового Мира. Цена, которую я запросила за контракт, чрезмерна, я знаю, невозможна, я уверена, не согласована до завтрашнего утра, когда ее определят госпожа Касиги и госпожа Тода. Если бы дело касалось вас, вы бы решили его уже давно, так как что такое эти презренные деньги для любого самурая, тем более величайшего дайме в мире?

Дзеко для пущего эффекта выждала паузу. Он не клюнул на приманку, но слегка взмахнул веером, что могло быть понято как раздражение ее экспансивностью, согласие с ее комплиментом, абсолютное неприятие ее цены – в зависимости от ее настроения. Оба прекрасно знали, кто действительно определяет цену.

– Что такое деньги? Ничего, только средство общения, – продолжала она, – как и музыка Кику‑сан. Что на самом деле совершаем мы, дамы Ивового Мира, кроме того, что соединяем, развлекаем, освещаем душу мужчины, облегчаем его ношу… – Торанага подавил в себя ядовитое замечание, вспомнив, что эта женщина купила у него толику времени за пять сотен коку, и пять сотен коку стоят того, чтобы внимательно ее выслушать. Поэтому он позволил ей продолжать и слушал одним ухом, оставив другое наслаждаться гармонией совершенной музыки, которая проникала в его самое потаенное бытие, успокаивая до появления эйфории. Потом он был снова грубо втиснут в реальный мир фразой, что только что произнесла Дзеко.

– Что?

– Я только предложила вам взять Ивовый Мир под свою защиту и изменить весь ход истории.

– Как?

– Сделав то, что вы всегда делали, господин, заботясь о будущем всей империи – прежде, чем о своем собственном.

Он пропустил это смехотворное преувеличение и сказал себе, что нужно отключиться от музыки – что он попал в первую ловушку, сказав, чтобы Дзеко привела девушку, во вторую, позволив себе наслаждаться ее красотой и славой, и в третью, позволив ей так соблазнительно играть, пока ее хозяйка говорила.

– Ивовый Мир? А что с Ивовым Миром?

– Две вещи, господин. Во‑первых, Ивовый Мир в настоящее время тесно перемешан с реальным миром, что ухудшает тот и другой. Во‑вторых, наши дамы не могут достичь такого совершенства, которого имеют право ожидать от них все мужчины.

– О? – Запах духов Кику, каких он не знал до этого, достиг его носа. Они были очень правильно выбраны. Он помимо своей воли взглянул на нее. На ее губах играла полуулыбка, предназначенная только для него. Она томно опустила глаза, ее пальцы забегали по струнам, и он представил их на своем теле в интимной обстановке.

Он попытался сосредоточиться:

– Извините, Дзеко‑сан. Что вы сказали?

– Пожалуйста, извините меня, я говорю не очень ясно, господин. Во‑первых: Ивовый Мир должен быть отделен от реального мира. Мой Чайный Домик в Мисиме расположен на одной из улиц в южной части города, другие рассеяны по всему городу. То же самое в Киото и Наре, и то же самое во всей империи. Даже в Эдо. Но я думаю, что Эдо может стать образцом для всего мира.

– Как? – его сердце пропустило удар, когда прозвучал совершеннейший аккорд.

– Все другие профессиональные гильдии очень мудро устроили, построив свои собственные улицы, свои собственные районы. Нам тоже надо разрешить иметь свое собственное место, господин. Эдо – новый город, вы можете рассмотреть устройство специального участка для Ивового Мира. Соберите все Чайные Домики в пределах этого района и запретите за его пределами устройство всяких Чайных Домиков, даже самых скромных.

Теперь он уже полностью сосредоточился, так как это была очень ценная мысль. Она была так хороша, что он выругал себя за то, что не подумал об этом сам. Все Чайные Домики и все куртизанки за одним забором, соответственно, очень легко работать полиции, следить, облагать налогом, все их клиенты легко доступны полиции, чтобы наблюдать за ними. Простота замысла поразила его. Он знал также, какое сильное влияние было в руках дам Ивового Мира.

Но его лицо не выдало его заинтересованности.

– Какие же преимущества в этом, Дзеко‑сан?

– Мы не имеем своей гильдии, господин, со всей защитой закона, которую подразумевает гильдия, реальная гильдия в одном месте, не раскиданная повсюду, так сказать, а гильдия, которой все будут подчиняться…

– Должны подчиняться?

– Да, господин. Должны подчиняться, для общего блага. Гильдия будет отвечать за то, чтобы цены были приемлемые и чтобы стандарты выдерживались. Ну, чтобы дама второго класса в Эдо была равна такой же в Киото и так далее. Если этот план окажется полезным в Эдо, почему он не годится в любом городе вашей провинции?

– Но те хозяева, которые окажутся в этом районе, будут командовать всеми. Они монополисты, да? Они могут назначить грабительские цены, могут закрыть двери перед теми, которые захотят работать и будут иметь законное право работать в Ивовом Мире, не так ли?

– Да, это может произойти, господин. И это будет происходить в некоторых местах какое‑то время. Но легко издать ограничительные законы, чтобы обеспечить справедливость, и, видимо, хорошее перевесит плохое для нас и для наших уважаемых клиентов и посетителей. Второе: дамы…

– Давайте покончим с первым пунктом, Дзеко‑сан, – сказал Торанага сухо, – а что против вашего предложения, а?

– Да, господин. Возможно, любой дайме легко может распорядиться и по‑другому. А он должен иметь дело только с одной гильдией в одном месте. Вы, господин, не должны беспокоиться. Каждый район, конечно, будет отвечать за мир в своем районе. И за налоги.

– Ах, да, налоги! Конечно, так будет гораздо легче собирать налоги. Это хороший довод в вашу пользу.

Глаза Дзеко остановились на кусочке ладана. Сгорело уже больше половины.

– В вашей власти объявить, что наш Ивовый Мир никогда не будет облагаться налогом, никогда. – Она открыто посмотрела на него, ее голос был бесхитростен: – В конце концов, господин, разве не наш мир также называют Плывущим Миром, разве не он единственный предлагает красоту? Это нечто плывущее и преходящее, как юность – священный подарок богов. Из всех мужчин, господин, вы‑то должны лучше всех знать, как быстра и преходяща юность, особенно у женщин!

Музыка кончилась. Его глаза тянулись к Кику‑сан. Она внимательно смотрела на него, слегка нахмурив бровь.

– Да, – сказал он честно, – я знаю, как быстро улетает юность, – он отхлебнул зеленого чаю, – я подумаю над тем, что вы сказали. Второе?

– Второе, – Дзеко напрягла свой интеллект. – Второе и последнее, господин, в вашей воле изменить весь наш Ивовый Мир. Посмотрите на наших дам: Кику‑сан, например, обучена пению, танцам, игре на сямисэне с шести лет. Каждый свободный миг она усиленно трудится, чтобы совершенствовать свое искусство. Видимо, за свои актерские качества она заслуженно получила звание госпожи первого класса. Но она еще и куртизанка, и некоторые клиенты надеются получить удовольствие не только от ее искусства, но и от ее тела. Я считаю, что нужно иметь дам двух классов. Первый класс, куртизанки – веселые, довольные, красивые. Второй, новый класс, может быть, назвать их гейшами – артистические личности, посвятившие себя искусству. От гейш нельзя ожидать секс‑услуг как части их обязанностей. Они будут только развлекать, танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах – и готовиться исключительно к этой профессии. Пусть гейши развлекают только умы и поднимают настроение мужчин своей красотой, грацией и артистичностью, а куртизанки удовлетворяют тело своей красотой, грацией и такой же артистичностью.

Он снова был поражен простотой и оригинальностью ее идеи.

– Как выбирать гейш?

– По их способностям. При достижении половой зрелости ее владелец решит ее будущее. И гильдия может утвердить или отменить решение, не так ли?

– Это необычайная идея, Дзеко‑сан.

Женщина поклонилась и сказала:

– Пожалуйста, извините меня за многоречивость, господин, но бывает, что красота увядает, фигура расплывается, а девушка все‑таки может иметь большое будущее и реальную ценность. Она не должна опускаться до накатанной дороги, по которой сегодня вынуждены идти все куртизанки. Я говорю от имени всех артистов среди них, от имени моей Кику‑сан. Я призываю вас оказать немного милости в будущем и помочь им занять то положение, которое они заслуживают на этой земле. Чтобы уметь петь, танцевать и играть на музыкальных инструментах, требуется многолетняя практика. Секс нуждается в молодости, и нет ничего равного молодости. Не так ли?

– Нет, – Торанага внимательно рассматривал ее. – Гейша может обходиться и без секса с клиентами?

– Это не будет входить в ее обязанности, какие бы деньги ей ни предлагали. Гейша не будет обязана спать с клиентами, господин. Если гейша желает секса с каким‑то отдельным мужчиной, это будет ее личное дело или может быть оговорено с разрешения ее хозяйки, цена будет столь высокой, какую только сможет предложить этот мужчина. Куртизанка обязана будет с артистизмом заниматься сексом с клиентами; гейша и ученицы гейш будут неприкасаемы. Пожалуйста, извините, что я говорю слишком долго, – Дзеко поклонилась, Кику тоже. Оставался совсем маленький кусочек ладана.

Торанага расспрашивал их вдвое больше установленного времени, радуясь возможности больше узнать об их мире, их мыслях, надеждах и страхах. То, что он узнал, привело его в возбуждение. Он классифицировал полученную информацию для использования в будущем, потом отправил Кику в сад.

– Сегодня вечером, Дзеко‑сан, мне бы хотелось, чтобы она осталась, если ей захочется, до рассвета, конечно, если она свободна. Вы не будете так добры спросить ее? Разумеется, я понимаю, что она сейчас, наверное, уже устала. В конце концов она так долго и так прекрасно играла, что я это пойму. Но может быть, она подумает о моей просьбе. Я был бы вам очень благодарен, если бы вы спросили у нее.

– Конечно, господин, но я уверена, что она была бы польщена, получив ваше приглашение. Это наша обязанность – всеми силами служить вам, не так ли?

– Да. Но это, как вы справедливо указали, особый случай. Я пойму ее, если она скажет, что слишком устала. Пожалуйста, спросите у нее сейчас.

Он дал Дзеко маленький кожаный мешочек с десятью кобанами, сожалея о таком широком жесте, но зная, что этого требует его положение.

– Может быть, это компенсирует вам такой утомительный вечер и будет знаком моей благодарности за ваши идеи.

– Наш долг служить вам, господин, – сказала Дзеко. Он заметил, что она пытается удержать свои пальцы и не считать монеты через мягкую кожу и не может.

– Благодарю вас, господин. Пожалуйста, простите меня, я сейчас спрошу ее, – потом странным и неожиданным образом глаза ее наполнились слезами, – пожалуйста, примите благодарность от простой старой женщины за вашу любезность и за то, что выслушали нас. За все удовольствия нашей единственной наградой является только река слез. Честно говоря, трудно объяснить, как себя чувствует женщина… пожалуйста, извините меня…

– Послушайте, Дзеко‑сан, я понимаю. Не беспокойтесь. Я обдумаю все, что вы сказали. О, да, завтра на рассвете вы обе поедете со мной. Несколько дней в горах будут для вас хорошей переменой обстановки. Я думаю, цена контракта к тому времени уже будет установлена, да?

Дзеко поклонилась, рассыпавшись в благодарностях, потом вытерла слезы и твердо сказала:

– Могу ли я теперь узнать имя благородного человека, для которого будет куплен контракт?

– Ёси‑Торанага‑нох‑Миновара.

Сейчас, ночью под Ёкосе, в приятно прохладном воздухе, когда музыка и голос Кику‑сан завладели их умами и сердцами, Торанага позволил себе помечтать. Он вспомнил наполненное гордостью лицо Дзеко и снова подумал о ставящей в тупик доверчивости людей. Как странно, что даже самые умные и хитрые люди часто видят только то, что они хотят видеть, и редко видят что‑нибудь даже за самыми тонкими фасадами. Или они игнорируют реальность, гоня ее от себя. И потом, когда весь мир рассыпается на кусочки и они стоят на коленях, разрезав живот или вскрыв себе горло, или выскакивая в замерзающий мир, они будут рвать на себе волосы, оплакивать свою карму, порицать богов или ками, своих господ или мужей, вассалов – что‑нибудь или кого‑нибудь, но никогда себя. Удивительно.

Он посмотрел на своих гостей и увидел, что они все еще следят за девушкой, погрузившись в свои мечты, их умы поглощены, захвачены ее артистизмом – все, кроме Анджин‑сана, который раздражен и обеспокоен. «Ничего, Анджин‑сан, – весело подумал Торанага, – это только недостаток культуры. Со временем это придет и даже это не имеет значения, поскольку ты мне повинуешься. В какой‑то момент мне потребуются твои обидчивость, гнев и ярость.

Да, вы все здесь. Оми, Ябу, Нага, Бунтаро, Марико, Кику‑сан и даже Дзеко, все мои ястребы и соколы провинции Идзу. Все здесь, за исключением одного – христианского священника. И скоро будет твоя очередь, Тсукку‑сан. Или, может быть, моя».

Отец Мартин Алвито из Общества Иисуса был взбешен. Как раз в тот момент, когда он узнал, что ему надо готовиться ко встрече с Торанагой, на которой ему потребуется напрячь весь его ум, он столкнулся с новой мерзостью, которая не могла ждать.

– Что вы скажете в свое оправдание? – бросил он своему японскому помощнику, который в униженной позе, накинув капюшон, стоял перед ним на коленях. Остальные братья стояли полукругом, заняв всю маленькую комнату.

– Пожалуйста, простите меня, отец. Я согрешил, – заикаясь, произнес несчастный, – пожалуйста, простите…

– Я повторяю: это всемогущий Бог в своей мудрости прощает, не я. Вы совершили смертельный грех. Вы нарушили вашу святую клятву. Понятно?

Ответ был едва слышен:

– Извините, святой отец… – Мужчина был щуплый и болезненный. После крещения его звали Джозефом, ему было тридцать лет. Его товарищи, все братья Общества, были в возрасте от восемнадцати до сорока лет. У всех были выбриты тонзуры, все они были благородного самурайского происхождения из провинций острова Кюсю, все хорошо подготовлены к сану священника, хотя никто из них еще не был посвящен в духовный сан.

– Я исповедался, отец, – сказал брат Джозеф, склонив голову.

– Вы думаете, этого достаточно? – отец Алвито нетерпеливо отвернулся от него и подошел к окну. Комната была самой обыкновенной, маты в хорошем состоянии, бумажные стенки‑седзи требовали ремонта. Гостиница была старая, третьего класса, но лучшая из того, что можно было найти в Ёкосе, остальное все было занято самураями. Он выглянул в сад, слыша, как далекий голос Кику перекрывает шум реки. Пока куртизанка не кончила петь, он был уверен, что Торанага не пришлет за ним. «Грязная шлюха», – сказал он почти себе самому, вопиющий диссонанс японского пения раздражал его больше обычного, увеличивая его гнев на отступника Джозефа.

– Послушайте, братья, – сказал Алвито остальным, повернувшись к ним. – Мы все осуждаем брата Джозефа, который вчера вечером в этом городе пошел к проститутке, нарушив святую клятву воздержания, нарушив свою святую клятву послушания, оскорбив свою святую душу, свое положение иезуита, свое место в церкви и все, что стоит за этим. Перед Богом я спрашиваю каждого из вас: совершал ли кто‑нибудь из вас подобное?

Все замотали головами.

– Вы когда‑нибудь совершали подобное?

– Нет, отец.

– Вы грешник! Перед Богом, вы признаете, что согрешили?

– Да, отец, я уже ис…

– Отвечайте мне перед Богом, это в первый раз?

– Нет, это было не впервые, – сказал Джозеф, – я… я был с другой четыре ночи назад – в Мисиме.

– Но… но вчера вы читали мессу! А как же ваша исповедь вчера и позавчера и еще… вы не признались. Вчера вы читали мессу! Ради Бога, скажите, вы приняли причастие, не исповедовавшись, полностью осознавая свой смертельный грех?

Брат Джозеф был серым от стыда. Он был с иезуитами с восьми лет.

– Это было… это было первый раз, отец. Только четыре дня назад. Я был безгрешен всю свою жизнь. Меня соблазняли – и, Святая Мадонна, прости меня, на этот раз я не устоял. Мне тридцать лет. Я мужчина… мы все мужчины. Пожалуйста, господин, отец Иисус прощал грешников, почему вы не можете простить меня? Мы все мужчины…

– Мы все священники!

– Мы не настоящие священники! Мы не исповедуем – мы даже не посвящены! Мы не настоящие иезуиты. Мы не можем дать четвертый обет, как вы, отец, – уныло сказал Джозеф, – другие ордены посвящают своих братьев, но только не иезуиты. Почему бы не…

– Придержите ваш язык!

– Я не буду, – вспыхнул Джозеф. – Пожалуйста, извините меня, отец, но почему бы не посвятить нескольких из нас? – Он указал на одного из братьев, высокого, круглолицего человека, который спокойно наблюдал за происходящим, – Почему бы не посвятить брата Михаила? Он обучается у вас с двенадцати лет, сейчас ему тридцать шесть, и он настоящий христианин, почти священник. Он обратил в нашу веру тысячу человек, но все еще не посвящен, хотя…

– Ради Бога, вы будете…

– Ради Бога, ответьте мне, отец, почему никто из нас не посвящен. Кто‑нибудь должен осмелиться спросить вас! – Джозеф вскочил. – Я готовился шестнадцать лет, брат Маттео – двадцать три, Джулиус еще больше – мы тратим все свои жизни – бесчисленные годы. Мы знаем молитвы, службы, псалмы лучше, чем вы, а Михаил и я даже и говорим на латыни и порту…

– Прекратите!

– Португальском, и мы читаем большую часть проповедей и ведем дебаты с буддистами и всеми остальными язычниками и принимаем в нашу веру больше всех остальных. Мы это делаем! Во имя Бога и Мадонны, чем мы плохи? Почему мы недостаточно хороши для иезуитов? Только потому, что мы не португальцы или испанцы или потому, что не такие круглоглазые и волосатые? Скажите ради Бога, отец, почему в иезуиты не посвящают японцев?

– Сейчас тебе следует прикусить язык!

– Мы даже были в Риме, Михаил, Джулиус и я, – взорвался Джозеф. – Вы никогда не были в Риме, не встречались с епископом или Его Святейшеством папой римским, как мы…

– Это еще одна причина, почему вам лучше не спорить. Вы дали обет воздержания, бедности и послушания. Вас выбрали среди многих, оказали вам милости по сравнению с другими, а вы позволили так погубить свою душу…

– Извините, отец, но я не думаю, что нам очень повезло, после того, как мы потратили восемь лет на поездку туда и обратно, если после нашего обучения, молитв, проповедей и ожидания никто из нас даже не посвящен, хотя нам это и обещали. Мне было двенадцать, когда я оставил свой дом. Джулиусу было один…

– Я запрещаю вам говорить! Я приказываю вам остановиться, – в наступившем после этого ужасном молчании Алвито поглядел на остальных, которые стояли по стенкам, смотрели и внимательно слушали их разговор. – Вы все будете посвящены в свое время. Но вы, Джозеф, перед Богом вы будете…

– Перед Богом, – взорвался Джозеф, – когда?

– Когда будет угодно Богу, – парировал Алвито, ошеломленный открытым неповиновением, – на колени!

Брат Джозеф пытался еще раз посмотреть на него, но не решился, его порыв прошел, он вздохнул, стал на колени и наклонил голову.

– Может быть, Бог смилостивится над вами. Вы сами признались в ужасном смертельном грехе, виновны в нарушении вашего святого обета воздержания, вашего обета послушания вашим наставникам. И виновны в немыслимом высокомерии. Как осмелились вы оспаривать приказы нашего епископа или политику нашей церкви? Вы рискуете своей бессмертной душой. Вы неблагодарны по отношению к вашему Богу, вашему Обществу, вашей церкви, вашей семье и вашим друзьям. Ваш случай так серьезен, что он будет рассматриваться самим отцом‑ревизором. До этого времени вы не будете допущены к причастию, вам не разрешено принимать участие в службе – плечи Джозефа затряслись от угрызений совести, охвативших его, – Как начальная эпитимия, вам запрещается разговаривать, вы будете питаться только рисом и водой в течение тридцати дней, в течение тридцати суток вы каждую ночь будете проводить в молитвах святой Мадонне о прощении вашего ужасного греха, а кроме того, вы будете наказаны. Тридцать ударов бичом. Снимите сутану.

Плечи Джозефа перестали дрожать. Он поднял глаза:

– Я принимаю все, что вы приказали, отец, – сказал он, – и я прошу прощения чистосердечно, от всей души. Я прошу вашего прощения, как я всегда буду просить божьего прощения. Но я не буду наказан бичом, как обычный преступник.

– Вы будете наказаны!

– Пожалуйста, извините меня, отец, – сказал Джозеф, – ради Святой Мадонны я могу вынести любую боль. Наказание мне не страшно, смерть мне не страшна. То, что я проклят и буду гореть на вечном огне в аду – может быть, это моя карма, и я это вынесу. Но я самурай. Я из семьи господ Харима.

– Ваша гордость ужасает меня. Вас наказывают не для того, чтобы причинить вам боль, но чтобы смирить вашу ужасную гордыню. Обычные преступники? Где ваше смирение? Наш господин Иисус Христос вынес все унижения. И умер с обычными преступниками.

– Да. Здесь наша общая проблема, отец.

– В чем она?

– Пожалуйста, простите мою прямоту, отец, но если бы король королей не умер как обычный преступник на кресте, самурай мог бы принять…

– Замолчите!

– Христианство более элементарно. Общество очень мудро избегает проповеди распятия Христа, как делают другие ордены…

Как ангел мщения, Алвито поднял свой крест перед собой, словно защищаясь им:

– Во имя Бога, молчи и смирись, или ты будешь отлучен от церкви! Разденьте его!

Остальные ожили и стали подходить к нему, но Джозеф встал, в руке его появился нож, выхваченный из‑под одежды, он прижался спиной к стене. Все замерли. Кроме брата Михаила. Брат Михаил медленно и спокойно подходил к нему, протянув руку:

– Пожалуйста, отдай мне нож, брат, – спокойно сказал он.

– Нет. Пожалуйста, прости меня.

– Тогда молись за меня, брат, как я молюсь за тебя, – Михаил спокойно подходил к оружию.

Джозеф отскочил на несколько шагов назад, потом приготовился к смертельному удару:

– Прости меня, Михаил.

Михаил продолжал приближаться.

– Михаил, остановитесь. Оставьте его одного, – приказал Алвито.

Михаил повиновался, остановившись в нескольких дюймах от занесенного оружия.

Алвито сказал, мертвенно побледнев:

– Бог с тобой, Джозеф. Ты отлучен. Сатана завладел твоей душой на земле, так же как он овладеет ею после смерти. Уходи!

– Я отказываюсь от христианского Бога! Я японец – я синтоист. Моя душа теперь принадлежит только мне. Я не боюсь, – выкрикнул Джозеф. – Да, у меня есть гордость – в отличие от вас, чужеземцев. Мы – японцы, мы не иностранцы. Даже наши крестьяне не такие дикари.

Алвито с торжественным видом сделал знак крестом, как бы защищаясь от них всех и бесстрашно повернулся спиной к ножу.

– Давайте помолимся все вместе, братья. В наших рядах сатана.

Остальные тоже отвернулись, многие опечаленные, некоторые все еще в шоке. Только Михаил остался там, где он стоял, глядя на Джозефа. Джозеф снял четки и крест. Он собирался бросить их, но Михаил удержал его руку:

– Пожалуйста, брат, пожалуйста, отдай их мне – просто как подарок, – сказал он.

Джозеф долго смотрел на него, потом отдал.

– Пожалуйста, прости меня.

– Я буду молиться за тебя, – сказал Михаил.

– Ты не слышал? Я отказался от Бога!

– Я буду молиться, чтобы Бог не отказался от тебя, Урага‑нох‑Тадамаса‑сан.

– Прости меня, брат, – сказал Джозеф. Он сунул нож за пояс, толкнул дверь и, как слепой, пошел по коридору на веранду. Все с любопытством смотрели на него, среди них был и рыбак Уо, который терпеливо ждал в тени. Джозеф пересек двор и направился к воротам. У него на дороге стоял самурай.

– Стой!

Джозеф остановился.

– Извините, куда вы направляетесь?

– Простите меня, пожалуйста, я… я не знаю.

– Я служу у господина Торанаги. Извините, я не мог не слышать того, что там происходило. Вся гостиница должна была слушать это. Поразительно плохие манеры… удивительные для вашего господина. Так кричать и нарушать тишину. И вы тоже. Я здесь на часах. Я думаю, вам лучше пойти к начальнику нашей стражи.

– Я думаю, что пойду другой дорогой. Пожалуйста, извините…

– Вы никуда не пойдете сейчас. Кроме как к нашему начальнику.

– Что? А, да. Да, извините, конечно, – Джозеф пытался заставить себя что‑либо соображать.

– Хорошо. Спасибо, – самурай отвернулся к другому самураю, подходившему со стороны моста, и приветствовал его.

– Я пришел за Тсукку‑саном, чтобы отвести его к господину Торанаге.

– Вас ждут.

Глава Сорок Третья

Торанага следил за тем, как высокий священник пересекал поляну, мигающий свет факелов делал его худое лицо еще более неподвижным, чем обычно, черная борода подчеркивала остроту его черт. Оранжевая буддистская накидка священника отличалась элегантностью, четки и крест висели на поясе.

В десяти шагах отец Алвито остановился, стал на колени и почтительно поклонился, начиная обычный ритуал обмена любезностями.

Торанага сидел на помосте один, охрана полукругом располагалась далеко за пределами слышимости. Только Блэксорн стоял поблизости, облокотившись на помост, как ему и было приказано, его глаза впились в священника. Появившийся Алвито не заметил его.

– Рад видеть вас, господин Торанага‑сан, – сказал отец Алвито.

– И я тоже, Тсукку‑сан, – Торанага предложил священнику усаживаться поудобнее на подушке, положенной на татами, лежащем на земле перед помостом. – Я давно вас не видел.

– Да, господин, можно так сказать, – Алвито вдруг осознал, что подушка лежала на земле, а не на помосте. Он также заметил то, как небрежно Блэксорн носит при Торанаге самурайские мечи и то, как он, ссутулившись, спокойно стоит перед ним, – я привез конфиденциальное послание от моего начальства, отца‑инспектора, который выражает вам свое глубокое почтение.

– Благодарю вас, но сначала расскажите мне о своих делах.

– Хорошо, господин, – сказал Алвито, зная, что Торанага не мог не заметить смятения, которое охватило его, и того, как он пытается скрыть его, – сегодня я слишком хорошо осознал свои неудачи. Сегодня вечером я желал, чтобы мне позволили отложить мои земные обязанности и погрузиться в молитву, просить Бога о милости. – Он был пристыжен тем, что у него не хватило смирения. Хотя грех Джозефа был ужасен, Алвито вел дело чересчур поспешно, в злобе и глупости. Это была его вина, что душа была отброшена и пропала навеки, – Наш Господь однажды сказал:

– «Да минет меня чаша сия», – но даже он удержал чашу. Мы в миру пытаемся следовать ему по мере наших слабых сил. Пожалуйста, извините меня, что я позволил себе говорить с вами о своих проблемах.

– А что у вас за «чаша», старина?

Алвито рассказал. Он знал, что скрывать факты не было смысла, так как Торанага скоро все равно узнал бы обо всем, если уже не знал всей истории, и много лучше для него было рассказать все самому, чем чтобы тот услышал искаженную версию.

– Очень жаль потерять брата, ужасно, что появится еще один отверженный, как бы велико ни было это преступление. Мне следовало быть более терпеливым. Это моя ошибка.

– Где он сейчас?

– Не знаю, господин.

Торанага окликнул часового:

– Сходите за этим отступником‑христианином и приведите его сюда завтра в полдень. – Самурай поклонился.

– Я прошу вашей милости, господин, – быстро сказал Алвито, имея в виду этот случай. Но он знал, что чтобы он ни сказал, это не заставит Торанагу отступить от уже выбранного решения. Он опять пожалел, что Общество не имело здесь свой мирской орган, могущий арестовывать и наказывать отступников, как везде во всем мире. Он неоднократно рекомендовал его создать, но каждый раз это предложение отклонялось и здесь, в Японии, и в Риме главой Ордена. «Все‑таки без своей собственной действующей в миру организации, – устало подумал он, – мы никогда не сможем поддерживать настоящей дисциплины ни среди братьев по Ордену, ни среди паствы».

– Почему в вашем Обществе нет посвященных в духовный сан, Тсукку‑сан?

– Потому, господин, что среди новообращенных еще нет достаточно хорошо подготовленных. Например, абсолютно необходимо знание латыни, так как наши братья, согласно требованиям Ордена, в любое время могут быть отправлены в поездку в любую точку земли, а латынь, к сожалению, очень трудно выучить. Пока еще никто не подготовлен.

Алвито верил в это всем сердцем. Он также твердо противостоял иезуитскому духовенству, считающему, что надо посвящать в сан японцев, вопреки мнению отца‑ревизора.

– Ваше высочество, – говорил он каждый раз, – я прошу вас простить меня, не обманывайтесь их скромным и благопристойным видом. Это все невероятные характеры, и в конце концов все равно победит их гордость и их японская природа. Они никогда не будут настоящими слугами общества или надежными солдатами Его Святейшества, наместника Бога на земле, послушного ему одному. Никогда.

Алвито мельком взглянул на Блэксорна, потом снова на Торанагу, который сказал:

– Но два или три из них, этих учащихся на священников, говорят по‑латыни и по‑португальски, не так ли? Этот человек сказал правду? Почему их не утвердили священниками?

– Извините, но епископ нашего Ордена не считает их достаточно подготовленными. Может быть, трагическое падение Джозефа и является таким примером.

– Плохо нарушать такую важную клятву, – сказал Торанага. Он вспомнил тот год, когда эти трое уплыли из Нагасаки на Черном Корабле, чтобы быть представленными при дворе испанского короля и дворе главного священника христиан, тот год, когда был убит Города. Они уехали наивными молодыми новообращенными христианами и вернулись точно такими же ограниченными и почти так же плохо информированными, как в момент отъезда.

– Глупая трата, – подумал Торанага, – потеря невероятных перспектив, от которых отказался Города, хотя возникали такие значительные преимущества.

– Нет, Тора‑сан, нам нужно христиан противопоставить буддистам, – говорил Города, – многие буддистские священники и монахи – солдаты, не так ли? Большинство их. А христиане нет, так? Пусть этот длинный священник возьмет с собой трех юношей, которых сам выберет, они ведь все с Кюсю, эти заблудшие души? Я говорю вам, что мы должны поддержать христиан. Не надоедайте мне со своими долгосрочными планами, но сожгите все буддистские монастыри, какие сможете. Буддисты только мухи на падали, а христиане всего лишь мешок ни с чем.

«Теперь уже нет, – подумал Торанага с растущим возмущением, – теперь они шершни».

– Да, – сказал он вслух, – очень плохо не сдерживать клятвы, кричать и нарушать покой гостиницы.

– Пожалуйста, извините меня, господин, и простите за то, что я докучаю вам своими проблемами. Спасибо, что вы меня выслушали, как всегда, ваше участие помогает мне лучше себя почувствовать. Можно, я поздороваюсь с кормчим?

Торанага согласился.

– Я должен поздравить вас, кормчий, – сказал Алвито по‑португальски, – ваши мечи очень идут вам.

– Благодарю вас, отец, я учусь ими пользоваться, – ответил Блэксорн. – Но сожалею, что еще не очень хорошо ими владею. Я больше привык к пистолетам, абордажным саблям или пушкам, если уж приходится воевать.

– Я молюсь о том, чтобы вам не пришлось больше никогда сражаться, кормчий, и чтобы ваши глаза открылись для бесконечного милосердия божьего.

– Мои открыты, ваши затуманены.

– Ради спасения вашей собственной души, кормчий, откройте ваши глаза и ум. Возможно, что вы ошибаетесь. Но даже и в этом случае я благодарю вас за спасение жизни господина Торанаги.

– Кто вам рассказал об этом?

Алвито не ответил. Он повернулся обратно к Торанаге.

– О чем вы говорили? – нарушил молчание Торанага.

Алвито рассказал ему, добавив:

– Хотя он и враг моей веры и пират, я рад, что он спас вас, господин. Неисповедимы пути господни. Вы оказали ему большую честь, сделав его самураем.

– Он также и хатамото, – Торанага был доволен растущим удивлением священника, – Вы привезли словарь?

– Да, господин, и несколько карт, о которых вы просили, где указано несколько португальских баз на пути из Гоа. Книга у меня в багаже. Может быть, мне послать кого‑нибудь за ней или я сам занесу ее попозже?

– Передадите ее кормчему. Сегодня вечером или завтра. Вы принесли отчет?

– О ружьях, которые, как говорят, привезли из Макао? Отец‑инспектор готовит его, господин.

– А о числе наемников из Японии на каждой из ваших новых баз?

– Отец‑инспектор затребовал современные данные о всех них, господин, которые он представит вам, как только они будут пополнены.

– Хорошо. Теперь скажите мне, как вы узнали о моем спасении?

– Разве все, что случается с Торанагой‑нох‑Миноварой, не становится темой слухов и легенд. Приехав из Мисимы, мы услышали, что вас чуть не поглотило землетрясение, господин, но что «Золотоволосый варвар» вытащил вас. А также что вы сделали то же самое для него и госпожи – я думаю, госпожи Марико?

Торанага коротко кивнул:

– Да. Она в Ёкосе.

Он немного подумал, потом сказал:

– Завтра ей бы нужно было исповедаться, согласно вашим обычаям. Но только о том, что не касается политики. Я думаю, сюда входит все, что она делала со мной и с моими хатамото, не так ли? Ей я это тоже объясню.

Алвито поклонился в знак того, что понял.

– С вашего разрешения, не могу ли я отслужить мессу для всех христиан, которые собрались здесь, господин? Это было бы самое обычное богослужение, конечно. Может быть, завтра?

– Я подумаю об этом, – Торанага продолжил общий разговор о разных вещах, потом сказал: – У вас послание для меня? От вашего главного священника?

– Меня почтительно просили передать вам, что это было личное послание.

Торанага сделал вид, что думает над этим, хотя он точно срежиссировал ход этой встречи и уже дал специальные инструкции Анджин‑сану, как вести себя и что говорить.

– Очень хорошо, – он повернулся к Блэксорну, – Анджин‑сан, вы сейчас можете идти, мы поговорим потом.

– Да, господин, – ответил Блэксорн, – только извините, я о Черном Корабле. Он прибыл в Нагасаки?

– Ах, да, – ответил он, довольный тем, что вопрос Анджин‑сана не прозвучал как заученный заранее. – Ну, Тсукку‑сан, он уже причалил?

Алвито был поражен при звуках японской речи из уст Блэксорна и сильно удивлен этим вопросом.

– Да, господин. Он пришвартовался уже четырнадцать дней назад.

– Ах, четырнадцать? Вы поняли, Анджин‑сан?

– Да, спасибо.

– Хорошо. Что вас еще будет интересовать, спросите у Тсукку‑сана позднее, не так ли?

– Да, господин. Пожалуйста, извините меня, – Блэксорн встал, поклонился и вышел.

Торанага проводил его взглядом:

– Очень интересный человек для пирата. Теперь сначала расскажите мне о Черном Корабле.

– Он прибыл благополучно с самым большим грузом шелка, который он когда‑либо привозил, – Алвито старался, чтобы его голос звучал как можно более уверенно. – Соглашение, достигнутое между господами Харимой, Кийямой, Оноши и вами, действует. Ваши доходы увеличатся на десять тысяч кобанов в этом году. Качество шелков самое прекрасное. Я привез копию описи деклараций судового груза для вашего казначея. Адмирал Феррьера шлет вам свои поклоны и надеется вскоре увидеться с вами лично. Это было причиной моей задержки. Отец‑инспектор спешно отправил меня из Осаки в Нагасаки, чтобы проверить, все ли идет хорошо. Как раз когда я выезжал из Нагасаки, мы узнали, что вы выехали из Эдо в Идзу, поэтому я как можно быстрей поспешил сюда на самом быстроходном нашем судне, прибыл в порт Нимадзу, а дальше по суше. В Мисиме я встретился с господином Затаки и просил разрешения присоединиться к нему.

– Ваш корабль все еще в Нимадзу?

– Да, господин. Он будет ждать меня там.

– Хорошо, – Торанага подумал, не послать ли Марико в Осаку на этом корабле, потом решил подумать над этим позднее. – Пожалуйста, передайте декларацию судового груза моему квартирмейстеру сегодня вечером.

– Да, господин.

– На соглашении о грузе этого года стоит печать?

– Да. Совершенно точно.

– Хорошо. Теперь второй вопрос. Самый важный.

Алвито почувствовал сухость в руках.

– Ни господин Кийяма, ни господин Оноши не согласились оставить генерала Ишидо. Я сожалею. Они не согласились присоединиться к вашему знамени, несмотря на наши настоятельные предложения.

Голос Торанаги стал низким и жестким:

– Я уже указывал, что я требую не только предложений!

– Извините, что я принес вам такие плохие новости по этому делу, господин, но они не согласились ни открыто примкнуть к вам…

– Ах, открыто, вы говорите? А если сделать это негласно – секретно?

– Тайно они были также непреклонны, как и пуб…

– Вы говорили с ними порознь или с обоими сразу?

– Конечно и вместе, и отдельно, самым конфиденциальным образом, но ничего из того, что мы предложили…

– Вы только предложили им план действий? Вы не приказали им?

– Отец‑ревизор сказал, господин, что мы не можем приказывать никому из дайме, ни…

– Но вы можете приказать своим братьям? Да?

– Да, господин.

– Вы не пригрозили им также отлучением от церкви?

– Нет, господин.

– Почему?

– Потому что они не совершили никакого смертельного греха, – твердо сказал Алвито, как решили они с дель Аквой, но его сердце забилось, он не хотел сообщать такие ужасные вести, которые теперь стали еще хуже, так как господин Харима, который официально владел Нагасаки, сказал ему по секрету, что все свое огромное состояние и влияние он поставит на службу Ишидо. – Простите меня, господин, пожалуйста, но я не достиг предложенной вами договоренности, тем более что если вы соблюдаете кодекс Бусидо, Путь самурая, то мы должны соблюдать правила о том, что…

– Вы отлучаете бедного глупца за такой естественный поступок, как переспать с женщиной, но когда двое из ваших верующих ведут себя так неестественно – да, даже предательски, – когда я жду от вас помощи, неотложной помощи – а я ваш друг, – вы только делаете «предложения». Разумеется, вы понимаете серьезность этого?

– Я прошу прощения, господин. Пожалуйста, извините меня, но…

– Может быть, я бы простил вас, Тсукку‑сан. Еще раньше было сказано: «Сейчас каждый должен выбрать свою сторону», – сказал Торанага.

– Конечно, мы на вашей стороне, господин. Но мы не можем приказать господину Кийяме или господину Оноши что‑то сделать…

– К счастью, я могу приказать моим христианам.

– Да, господин?

– Я могу освободить Анджин‑сана. И отдать ему корабль. С его пушками.

– Опасайтесь его, господин. Кормчий дьявольски хитер, но он еретик, пират и ему нельзя доверять…

– У нас Анджин‑сан самурай и хатамото. На море он, может быть, и пират. Если он пират, я могу предположить, что он соберет еще много корсаров. То, что чужеземцы делают на море, это их личное дело, да? Это всегда было нашей политикой. Не так ли?

Алвито оставался спокойным и пытался заставить себя все проанализировать. Никто не мог предположить, что англичанин станет так близок Торанаге.

– Эти два христианских дайме не сделали никаких шагов, даже каких‑либо секретных?

– Нет, господин. Мы пытались каж…

– Никаких уступок, ничего?

– Нет, господин…

– Никакого обмена, никаких условий, компромиссов?

– Нет, господин. Мы пытались их и соблазнить, и убедить. Прошу вас, верьте мне, – Алвито знал, что он был в ловушке и по нему можно было видеть, что он в отчаянии, – Если бы дело касалось меня, то да. Я бы угрожал им отлучением, хотя это была бы ложная угроза, так как я никогда бы не мог выполнить ее, если бы они не совершили смертного греха и не признались в содеянном или раскаялись и подчинились. Но даже угроза для достижения каких‑то мирских целей была бы очень большим проступком с моей стороны и грозила бы мне, господин, смертельным грехом. Я рисковал бы вечным проклятием.

– Вы говорите, если бы они согрешили против вашей веры, тогда бы вы отлучили их?

– Да. Но я не думаю, что это можно было бы использовать, чтобы привлечь их на вашу сторону, господин. Пожалуйста, извините меня, но они… они все против вас в данный момент. Я сожалею, но это правда. Они оба заявили об этом очень ясно, и вместе, и порознь. Клянусь Богом, я молился, чтобы они передумали. Мы дали вам слово, что попробуем, ей‑богу, отец‑ревизор и я. Мы выполнили наше обещание. Клянусь Богом, мы пытались, но нам не удалось.

– Тогда я проиграл, – сказал Торанага, – вы знаете это, не так ли? Если они останутся в союзе с Ишидо, все христианские дайме будут с ним. Тогда я проиграл. Двадцать самураев против одного моего. Ясно?

– Да.

– А какой у них план? Когда они нападут на меня?

– Я не знаю, господин.

– А вы скажете мне, если узнаете?

– Да‑да, если я буду знать.

«Сомневаюсь, – подумал Торанага и отвернулся, глядя в ночную темноту, почти раздавленный грузом своих беспокойств. – Стоит ли объявлять „Малиновое небо“ после всего этого? – беспомощно подумал он, – Глупый, обреченный на неудачу удар по Киото?»

Он ненавидел ту позорную западню, в которую попал. Как Тайко и Города перед ним, он должен был терпеть христианских священников, потому что они были неотделимы от португальских торговцев, как мухи от лошади, имея абсолютную мирскую и светскую власть над своей непокорной паствой. Без священников не было бы торговли. Их польза была в том, что они были посредниками в торговле, и их роль при появлении Черного Корабля была жизненно важной, так как они знали языки и пользовались доверием обеих сторон, и если в империи полностью запрещали деятельность священников, все чужеземцы послушно уплывали и никогда не возвращались. Он помнил, как один раз Тайко пытался избавиться от священников и все‑таки сохранить торговлю. Черный Корабль не приходил целых два года. Шпионы сообщали о том, как главный священник, сидящий, как ядовитый паук в Макао, приказал больше не торговать с Японией в ответ на запретительные указы Тайко, зная, что когда‑нибудь Тайко вынужден будет смириться. На третий год он покорился неизбежности и пригласил священников обратно, забыв про собственные указы, измену и мятежи, которым сочувствовали священники.

«От реальности деваться некуда, – подумал Торанага. – Никому. Я не верю тому, что говорит Анджин‑сан: что торговля так же важна для чужеземцев, как и для нас, что их жадность заставит их торговать независимо от того, как мы поступим со священниками. Риск слишком большой, чтобы пробовать, времени нет, да и я не имею власти. Мы один раз попробовали и потерпели неудачу. Кто знает? Может быть, они будут ждать и десять лет, они достаточно бескорыстны. Если священники запретят торговать, я думаю, что торговли не будет. Мы не сможем ждать десять лет. Даже пять лет. И если мы прогоним всех иностранцев, то Англии потребуется двадцать лет, чтобы заполнить эту нишу, если все, что говорит Анджин‑сан, – правда, и если – а это очень важно – если китайцы согласятся торговать с ними, несмотря на их отношения с южными чужеземцами. Я не верю, что китайцы переменят свои привычки. Они никогда не изменятся. Двадцать лет слишком много. Даже десять лет – чересчур много.

От реальности никуда не деться. Или самая худшая реальность, навязчивая идея, которая тайно страшила Городу и Тайко, вновь оживет: что фанатичные бесстрашные христианские священники, если их вынудить, приложат все свое влияние и торговую мощь, морские силы для помощи одному из самых крупных христиан‑дайме. Затем они создадут армию вторжения из одетых в железо таких же фанатичных конкистадоров, вооруженных новейшими мушкетами, чтобы поддержать этого христианина‑дайме, как они почти всегда делали в последнее время. Сами по себе любые армии вторгшихся чужеземцев и их священников не угрожают огромным объединенным силам. Мы разгромим их, как орды Кублай‑хана, и можем сделать это с любым захватчиком. Но, объединившись с одним из наших крупных дайме‑христиан, имеющих армию самураев, и ведя гражданскую войну по всему государству, они могут в конце концов добиться для такого дайме абсолютной власти над всеми нами.

Кийяма или Оноши? Сейчас очевидно, что таков план иезуитов. Рассчитано идеально. Но кто дайме?

Обоим, конечно, помогает Харима в Нагасаки. Но кто поднимет знамя в конце концов? Кийяма – потому что Оноши прокаженный и ему недолго осталось жить на этой земле, и очевидной наградой Оноши за поддержку его ненавистного врага и противника, Кийямы, будет гарантированная, безбедная, вечная жизнь на христианском небе с постоянным местом по правую руку от христианского Бога.

У них сейчас четыреста тысяч самураев. Их база в Кюсю, и этот остров гарантирует их от моего нападения. Вместе эти двое могут легко захватить весь остров, у них есть там бесчисленное количество воинов, пищи, суда, необходимые для вторжения, все шелка, весь Нагасаки. По стране можно набрать еще пять или шесть сотен тысяч христиан. Из них более чем половина – христиане, обращенные иезуитами, – самураи; все они рассеяны среди других воинов у остальных дайме, громадное количество возможных изменников, шпионов или убийц – в зависимости от того, что им прикажут священники. И почему бы им не приказать? Они получат все, чего хотят, кроме самой жизни, – абсолютную власть над всеми нашими душами, а тем самым и над душой этой Страны Богов, чтобы наследовать нашу землю и все, что она вмещает, точно так, как уже рассказывал Анджин‑сан о том, что пятьдесят раз случалось в их Новом Мире… Они обратят в христианство императора, потом его используют против его же собственного семейства, пока не проглотят всю страну.

Так легко завоевать нас этой маленькой кучке чужеземных священников? Сколько их во всей Японии? Пятьдесят или шестьдесят? Но они имеют власть. И они веруют. Они готовы с радостью умереть за свою веру с именем Бога на устах. Мы видели это в Нагасаки, когда эксперимент Тайко показал, какая это ужасная ошибка. Никто из священников не отрекся, десятки тысяч обрекли себя на сожжение, десятки тысяч японцев крестились, и это мученичество дало такую славу христианской религии, что их священники с тех пор воспрянули духом.

По мне, священники потерпели поражение, но это не сбило их с этого жесткого курса. Это тоже реальность.

Итак, это будет Кийяма.

Составлен ли уже план, направленный на обман Ишидо, госпожи Ошибы и Яэмона? А Харима? Он уже тайно втянут в это дело или нет? Стоит ли мне немедленно разрешить Анджин‑сану напасть на Черный Корабль?

Что мне делать?

Ничего особенного. Быть терпеливым, стремиться к гармонии, отбросить все беспокойства, не думать о Жизни или Смерти, Гибели и Жизни после смерти, Сейчас или Потом и ввести в действие новый план. Какой план, – хотел он крикнуть в отчаянии. – Нет такого плана!»

– Мне очень жаль, что эти двое остаются с нашим врагом.

– Я клянусь, что мы пытались, господин, – с сожалением сказал Алвито, видя, как он расстроен.

– Да, я верю в это. Я верю вам и отцу‑ревизору, что вы сдержали ваше обещание, поэтому я сдержу свое. Вы можете начинать строить свой храм в Эдо прямо сейчас. Земля уже отведена. Я не могу запретить другим священникам, другим «волосатым», появляться в империи, но я по крайней мере могу сделать их нежеланными гостями в моей провинции. Новые чужеземцы будут все одинаково нежеланными, если они когда‑либо появятся. Что касается Анджин‑сана… – Торанага пожал плечами, – но как долго все это продлится, ну, это же карма, не так ли?

Алвито от всей души возблагодарил Бога за его милость и помощь в таком неожиданном повороте судьбы:

– Благодарю вас, господин, – сказал он, с трудом выговаривая слова, – я знаю, вы не пожалеете об этом. Я молюсь о том, чтобы ваши враги были рассеяны и чтобы вы могли получить награду на небесах.

– Я сожалею о том, что говорил так резко. Я говорил в гневе. Есть так много… – Торанага с трудом встал. – Я разрешаю вам завтра утром провести службу, старина.

– Благодарю, вас господин, – сказал Алвито, чувствуя естественную жалость к этому незаурядному человеку. – Благодарю вас от всего сердца. Может быть, Боги благословят вас и возьмут на свое попечение.

Торанага устало пошел в гостиницу, охрана шла за ним.

– Нага‑сан!

– Да, отец, – сказал молодой человек, торопясь на его зов.

– Где госпожа Марико?

– Там, господин, с Бунтаро‑саном. – Нага показал на маленький Чайный Домик, освещенный фонарями в глубине сада, внутри которого были видны туманные фигуры. – Мне пойти прервать тя‑но‑ю^[1]?

– Нет. Этому никто не должен мешать. Где Оми и Ябу‑сан?

– Они в своей гостинице, господин. – Нага показал на длинное низкое строение на другой стороне реки, далеко по берегу.

– Кто выбрал им такую гостиницу?

– Я, господин. Прошу простить меня, вы просили найти им гостиницу с той стороны моста. Я не так понял вас?

– А Анджин‑сан?

– Он в своей комнате, господин. Он ждет на случай, если будет нужен вам.

Торанага снова покачал головой:

– Я увижу его завтра, – После паузы он сказал тем же отсутствующим голосом: – Я хочу сейчас принять ванну. Потом я бы хотел, чтобы мне никто не мешал до утра, кроме…

Нага напряженно ждал, следя за тем, как отец невидящим взглядом уставился в пространство, очень обеспокоенный его поведением:

– С вами все в порядке, отец?

– Что? Ах, да‑да, со мной все в порядке. А что?

– Ничего. Пожалуйста, извини меня. Ты еще хочешь поохотиться на рассвете?

– Поохотиться? Ах, да, это хорошая идея. Спасибо за предложение, это будет кстати. Посмотрим. Ну, спокойной ночи… Да, Тсукку‑сан получил разрешение провести завтра службу. Могут пойти все христиане. Ты тоже пойди.

– Что?

– В первый день нового года ты станешь христианином.

– Я!

– Да. По своей собственной свободной воле. Скажи об этом Тсукку‑сану наедине.

– ???

Торанага повернулся к нему:

– Ты глухой? Ты больше не понимаешь самых простых вещей?

– Прошу простить меня. Да, отец. Я понял.

– Хорошо. – Торанага впал опять в задумчивость, потом ушел, сопровождаемый телохранителем. Все самураи с уважением поклонились, но он даже не заметил их.

К Наге подошел офицер, также очень удивленный.

– Что произошло с нашим господином?

– Я не знаю, Ёсинака‑сан, – Нага оглянулся назад на поляну. Алвито только что покинул ее, направляясь к мосту, его сопровождал только один самурай. – Может быть, из‑за этого?

– Никогда не видел, чтобы господин Торанага ходил так тяжело. Никогда. Говорят, этот иностранный священник – колдун, чародей. Мог он навести порчу на нашего господина?

– Нет. Только не на моего отца.

– Чужеземцы меня сегодня озадачили, Нага‑сан. Вы слышали этот гвалт – Тсукку‑сан и его компания кричали и ссорились, как плохо воспитанные эта?

– Да. Отвратительно. Я уверен, что именно этот человек нарушил внутрений покой отца.

– Если бы спросили меня, я бы сказал, что стрела, пущенная в горло этого священника спасла бы нашего господина от многих неприятностей.

– Да.

– Может быть, сказать Бунтаро‑сану о господине Торанаге? Он у нас старший.

– Согласен, но попозже. Мой отец ясно сказал, чтобы я не прерывал тя‑но‑ю. Я подожду, пока он не закончит.

В мире и спокойствии маленького домика Бунтаро с большим изяществом открыл маленькую керамическую коробку для чая династии Тцанг и поднял бамбуковую ложку, начиная финальную часть церемонии. Он ловко отмерил нужное количество зеленого порошка и пересыпал его в фарфоровую чашку без ручек. На жаровне кипел старинный литой чайник. С той же спокойной грацией Бунтаро налил пузырящейся воды в чашку, поставил чайник на подставку и аккуратно помешал воду с заваркой бамбуковой палочкой, добиваясь равномерного перемешивания.

Подлив полную ложку холодной воды, он поклонился Марико, сидящей на коленях напротив него, и протянул ей чашку. Она поклонилась и взяла ее с таким же утонченным изяществом, восхищаясь зеленой жидкостью, сделала три глотка, помедлила, потом глотнула снова и, допив чай, предложила чашку ему. Он повторил процедуру приготовления чая и снова предложил ей. Марико попросила попробовать чай ему самому. Бунтаро отхлебнул чаю, потом еще и постепенно допил его. После этого он приготовил третью чашку и четвертую. Затем после вежливого отказа Марико, согласно ритуалу, он заботливо вымыл чашку, вытерев ее чудесным хлопковым полотенцем, и разложил все по своим местам. После этого они обменялись поклонами. Тя‑но‑ю закончилась.

Бунтаро был доволен тем, что он сделал все как можно лучше и теперь на какое‑то время между ними восстановился мир. В этот день после полудня они остались одни.

Он встретил ее у паланкина. Сразу же, как всегда, он почувствовал свою грубость и неотесанность по контрасту с ее хрупким совершенством – как один из этих диких, презренных, волосатых айнов, которые обитали в их стране, но были оттеснены на север, за проливы, на никому неизвестный остров Хоккайдо. Все его продуманные слова вылетели у него из головы, и он мрачно пригласил ее на чайную церемонию, добавив:

– Ведь прошли годы с тех пор, как мы… Я никогда не устраивал ее для вас, ко сегодня вечером будет подходящий момент. – Потом он выпалил, не зная, что сказать, только зная, что это глупо, невежливо и совсем не к месту: – Господин Торанага сказал, что нам надо поговорить.

– Но вы так не считаете, господин?

Несмотря на всю свою решительность, он вспыхнул, голос его зазвучал отрывисто:

– Мне бы хотелось согласия между нами. Я ведь нисколько не изменился, да?

– Конечно, господин, почему бы вам меняться? Если что‑то не так, то не из‑за вас, а из‑за меня, я прошу вас простить меня за это.

– Я прощаю вас, – сказал он, возвышаясь горой над ее паланкином, остро осознавая, что все смотрят на них, в том числе Анджин‑сан и Оми. Она была необыкновенно прелестна, с высоко подобранными волосами, опущенные глаза казались такими покорными, а для него все‑таки наполненными черным льдом, который всегда вызывал в нем ярость, слепое бессильное бешенство, зовущее его убивать, кричать, уродовать, бить, вообще вести себя так, как никогда не должен вести себя самурай.

– Я снял Чайный Домик на сегодняшний вечер, – сказал он ей, – на вечер после ужина. Нам приказано сегодня ужинать с господином Торанагой. Я был бы польщен, если бы вы были моей гостьей после ужина.

– Это я буду польщена, – она поклонилась и ждала с так же опущенными глазами, а он хотел сбить ее на землю смертельным ударом, потом уйти и вонзить нож себе в живот крест накрест, чтобы эта боль сняла мучения с его души.

Он заметил, что она с пониманием посмотрела на него.

– Что‑нибудь еще, господин? – спросила она заботливо. Пот бежал у него по спине и бедрам, кимоно потемнело, грудь и голова болели:

– Вы… вы останетесь в гостинице сегодня вечером.

После этого он оставил Марико и отправился сделать подробные распоряжения относительно всего обоза. Как можно скорее он передал свои обязанности Наге и с притворной суровостью быстро зашагал вниз по берегу реки, пока не остался один, и бросился голый в поток, пренебрегая опасностью, и боролся с течением до тех пор, пока голова не прояснилась, а донимавшая его боль не покинула измученное тело.

Приходя в себя, Бунтаро полежал на песке. Теперь, когда она приняла его приглашение, он должен был действовать. Времени было мало. Он собрался с силами и пошел обратно к черному ходу, который вел в сад, и постоял там некоторое время, обдумывая свой план. Он хотел, чтобы сегодня вечером все было идеальным. Очевидно, что дом был несовершенен, как и сад, – грубое провинциальное подобие настоящего Чайного Домика. «Ничего, – подумал он, полностью поглощенный теперь своей задачей, – все будет хорошо. Ночь спрячет многие недостатки, а фонари создадут недостающую форму».

Слуги уже принесли вещи, которые он заказал заранее – татами, глиняные масляные лампы, и чистили посуду – все самое лучшее в Ёкосе, все совершенно новое, но скромное, ненавязчиво приличное, без претензий.

Он скинул кимоно, положил мечи и начал убираться. Сначала небольшая приемная комната и кухня с верандой. Потом извилистая тропинка и камни мостовой, которые были уложены во мху, и наконец камни и окружающий их сад. Он тер, мел веником и щетками до тех пор, пока все не стало безукоризненно чистым, без единого пятнышка, захваченный смирением ручного труда, которое является началом тя‑но‑ю, где хозяин должен довести все до полного совершенства. Первым требованием была абсолютная чистота.

К сумеркам он закончил основные приготовления. Потом тщательно вымылся, выдержал ужин и пение у Торанаги и как можно скорее переоделся в более темное платье и поспешил в сад, заперев ворота. Прежде всего он поменял фитили в масляных лампах. Потом тщательно увлажнил камни мостовой и обрызгал водой деревья, чтобы они отсвечивали в разных местах, пока маленький сад не стал сказочной страной, с росинками, танцующими под теплым летним бризом. Бунтаро поменял местами несколько светильников и, наконец, удовлетворившись, отпер ворота и пошел в прихожую. Тщательно выбранные кусочки древесного угля, аккуратно уложенные в пирамиду, горели на белом песке так, как и было задумано. Цветы в токонома казались подобранными совершенно правильно. Он еще раз вымыл уже безупречно чистую посуду. Чайник завел свою песню, и он обрадовался этому звуку, который ему удалось довести до совершенства, тщательно расположив на дне несколько кусочков железа.

Все было готово. Первым условием совершенства тя‑но‑ю была чистота, вторым – полная простота. Последним, и самым главным, – соответствие конкретному гостю или гостям.

Он услышал ее шаги на камнях мостовой, плеск воды – она окунала, согласно ритуалу, руки в сосуд со свежей речной водой и встряхивала их, чтобы осушить. Три осторожных шага на веранду. Еще два шага к занавешенной двери. Даже она должна была наклониться, чтобы пройти через эту маленькую дверь, которую сделали такой низкой умышленно, чтобы заставить смириться каждого. В тя‑но‑ю все равны, гость и хозяин, самый высокий по рангу дайме и самый скромный самурай. Даже крестьянин, если его приглашали.

Сначала она рассмотрела составленную мужем композицию. Он выбрал цветок дикой белой розы и капнул только одну капельку воды на зеленый лист, поставив его в красные камни. «Приходит осень, – хотел сказать он своей композицией, – не оплакивай время осени, время умирания, когда земля начинает засыпать, наслаждайся временем нового начала и переживай прекрасную прохладу осеннего воздуха в этот еще летний вечер… скоро слеза исчезнет, испарится, останутся только камни – скоро вы и я исчезнем, останутся только камни».

Он смотрел на нее, забывшись, глубоко погрузившись теперь в состояние, близкое к трансу, которое иногда удается пережить устроителю чайной церемонии, оказавшемуся в полной гармонии со своим окружением. Она почтительно поклонилась цветку, подошла и села напротив него. На ней было темно‑коричневое кимоно, прошитое нитками обожженного золота, оттенявшего белизну ее шеи и лица, ее оби темно‑зеленого цвета соответствовало ее нижнему кимоно, волосы были просто подняты вверх и ничем не украшены.

– Добро пожаловать, – сказал он с поклоном, начиная ритуал.

– Вы оказали мне честь, – ответила она согласно ее роли.

Он подал ей легкий ужин на безупречном лакированном подносе, палочки для еды лежали в нужном положении, ломтики рыбы на рисе, которые он уложил, дополняли рисунок, и для завершения картины он разбросал в совершенном беспорядке несколько диких цветков, найденных им на берегу реки. Когда они покончили с едой, он поднял поднос – каждое его движение имело определенный смысл, который шел из глубины веков, и отнес его через низкую дверь в кухню.

Оставшись, наконец, одна, Марико критически оглядела огонь, угли под треножником лежали тлеющей горкой в море застывшего белого песка. Уши различали свистящий звук огня, сливающийся со звуком закипающего чайника над ним, и из невидимой кухни шуршание полотенца о фарфор и плеск воды. Некоторое время ее глаза блуждали по ряду изогнутых стропил, бамбуку и соломе, образующим крышу домика. Тени от нескольких ламп, которые он умышленно расставил в кажущемся беспорядке, делали маленькое большим и незначительное редким, изысканным, все вместе создавало удивительно гармоничное целое. После того как она все рассмотрела и приняла всей душой, Марико вышла в сад к маленькому бассейну, который природа веками выдалбливала в камне, и еще раз сполоснула руки и рот прохладной свежей водой, вытеревшись свежим полотенцем.

Когда она снова устроилась на своем месте, Бунтаро спросил:

– Не выпьете ли сейчас чаю?

– Это будет для меня большой честью. Но, пожалуйста, не надо так беспокоиться из‑за меня.

– Вы оказываете мне большую честь. Вы моя гостья.

Так он угощал ее чаем. Но вот все подходило к концу. В молчании Марико минуту сидела не двигаясь, оставаясь спокойно на своем месте, не желая сознавать, что все кончилось, или нарушить мир, окружавший ее. В его глазах чувствовалось растущее напряжение. Тя‑но‑ю кончалась. Опять надо было начинать жить.

– Вы совершили эту церемонию мастерски, – прошептала она, печаль захватила ее целиком. Из глаз у нее выскользнула слеза и оторвала сердце от грудной клетки.

– Нет‑нет. Пожалуйста, извините меня… это вы так совершенны… а с моей стороны все было так ординарно, – сказал он, вздрогнув от такой неожиданной похвалы.

– Это было лучшим из всего, что я когда‑либо видела, – сказала она, тронутая его полнейшей откровенностью.

– Нет, пожалуйста, извините меня, если это и было прекрасно, то это было из‑за вас, Марико‑сан. Это было просто хорошо – вы бы сделали это гораздо лучше.

– Для меня это было безупречно. Все. Как печально, что другие, более достойные, чем я, не могли видеть этого тоже! – ее глаза блестели в мерцающем свете ламп.

– Вы видели это. Вот и все. Это было только для вас. Другие бы не поняли.

Она чувствовала, как слезы жгут ей щеки. Обычно она стыдилась их, но сейчас они не беспокоили Марико.

– Спасибо, как я могу отблагодарить вас?

Он поднял веточку дикого тимьяна, наклонился и осторожно дрожащими пальцами подхватил на ветку ее слезину. Бунтаро молча смотрел на нее, веточка казалась совсем маленькой в его огромном кулаке.

– Моя работа – любая работа – несравнима с этой красотой. Спасибо.

Он смотрел на слезу на листе. Кусок угля скатился с горки углей, и, не раздумывая, он поднял клещи и положил его обратно. С вершины горки взлетели в воздух светящиеся искорки, показалось, что она превратилась в извергающийся вулкан.

Оба погрузились в сладкую печаль, объединенные простотой одной слезы, одинаково довольные покоем, захваченные смирением, зная, что то, что дано, вернется в еще большей чистоте.

Потом он сказал:

– Если бы наш долг не запрещал это, я просил бы вас соединиться со мной в смерти. Прямо сейчас.

– Я бы пошла с вами. С радостью, – сказала она сразу же. – Давайте умрем.

– Мы не можем. Из‑за нашего долга перед господином Торанагой.

Она вынула нож из‑под оби и аккуратно положила его на татами.

– Тогда, пожалуйста, позвольте мне приготовиться.

– Нет. Это будет нарушение нашего долга.

– Что будет, то и будет. Вы и я не можем перевесить чашу весов…

– Да. Но мы не должны уходить раньше нашего повелителя. Ни вы, ни я. Некоторое время он еще будет нуждаться в каждом преданном вассале. Пожалуйста, простите меня, но я должен вам запретить это.

– Я была бы рада уйти сегодня вечером. Я готова. Более того, я вообще желаю уйти в Пустоту. Моя душа наполнена радостью. – она нерешительно улыбнулась. – Пожалуйста, извините меня за такой эгоизм. Вы совершенно правы, когда говорите о нашем долге.

Острое, как бритва, лезвие блестело в свете ламп. Они смотрели на него, глубоко задумавшись. Потом он резко нарушил обаяние этой минуты:

– Почему вы едете в Осаку, Марико‑сан?

– Там есть дела, которые уладить могу одна лишь я.

Его угрюмость усиливалась, по мере того как он следил за светом догоравшего фитиля, попавшим на слезу Марико и отражавшимся миллионами оттенков разных цветов.

– Какие дела?

– Дела, которые касаются будущего нашего дома и должны быть улажены мною.

– В таком случае вы должны ехать, – он изучающе посмотрел на Марико. – Но вы поедете одна?

– Да. Я хочу удостовериться в том, что все семейные договоренности между нами и господином Кийямой относительно женитьбы Сарудзи достаточно надежны. Деньги, приданое, земли и тому подобное. Надо оформить увеличение его земельных владений. Господин Хиро‑Мацу и господин Торанага требуют этого. Я несу ответственность за дом.

– Да, – медленно сказал он, – это ваш долг. – Его глаза смотрели в глаза Марико. – Если господин Торанага вас отпустит, тогда поезжайте, но не похоже, чтобы вам это позволили. Но все равно… вы должны вернуться побыстрей. Очень быстро. Неразумно будет оставаться в Осаке даже на минуту дольше, чем это необходимо.

– Да.

– Морем будет быстрее, чем сушей. Но вы всегда ненавидели море.

– Я все так же не люблю море.

– Но вы будете там недолго?

– Я не думаю, что полмесяца или месяц могут иметь значение. Может быть, я чего‑то не знаю. Я просто чувствую, что я должна выехать сразу.

– Тогда давайте оставим выбор времени и необходимости поездки господину Торанаге – если он позволит вам вообще поехать. После приезда сюда господина Затаки и обнародования этих двух свитков единственный выход – война. Ехать сейчас будет слишком опасно.

– Да. Благодарю вас.

Радуясь тому, что все кончилось, он довольно оглядел комнату, не заботясь теперь о том, что его уродливая туша занимает все пространство, каждое из его бедер было шире ее талии, руки толще ее шеи.

– Это прекрасная комната, лучше чем я смел надеяться. Я наслаждался здесь, я опять вспомнил, что тело – ничто, только хижина в глуши. Благодарю вас за то, что вы были здесь. Я так рад, что вы приехали в Ёкосе, Марико‑сан. Если бы не вы, я бы никогда не провел здесь тя‑но‑ю и никогда бы не почувствовал глубины общения с вечностью.

Она поколебалась, потом с опаской подняла коробку для чая династии Тцанг. Это была простая покрытая глазурью банка без какого‑либо орнамента. Оранжево‑коричневая глазурь покрывала ее не полностью, оставляя внизу неровную каемку чистого фарфора, подчеркивая неуравновешенность гончара и его нежелание скрывать простоту материала. Бунтаро купил ее у Сен‑Накады, самого знаменитого мастера чайных церемоний, за двадцать тысяч коку.

– Это так красиво, – пробормотала она, наслаждаясь прикосновением к ней, – так подходит для церемонии.

– Да.

– Вы были настоящим мастером сегодня, Бунтаро‑сан. Вы дали мне так много счастья, – ее голос был низким и напряженным, она слегка подалась вперед. – Все было столь прекрасно: и сад, и то, как вы артистично скрыли эти трещины игрой света и тени. И это, – она опять дотронулась до чайницы. – Все чудесно, даже то, как вы написали на полотенце «ай» – любовь. Для меня сегодняшним вечером «любовь» было самым прекрасным словом, – слезы снова потекли по щекам. – Пожалуйста, извините меня, – сказала она, смахивая их.

Он поклонился, смущенный похвалой. Стараясь скрыть свои чувства, он начал заворачивать чайницу в кусок шелковой ткани. Закончив, Бунтаро положил ее в ящик и аккуратно поставил перед ней:

– Марико‑сан, если у нас в доме возникли денежные проблемы, возьмите это. Продайте.

– Никогда! – Это была единственная вещь, кроме мечей и большого лука, которой он очень дорожил. – Это будет последняя вещь, которую я продам.

– Пожалуйста, извините меня, но если платить за моих вассалов будет нечем, возьмите ее.

– Для них всех денег хватит с лихвой. И на самое лучшее оружие и лошадей. Нет, Бунтаро‑сан, Тцанг ваша.

– Нам осталось жить немного времени. Кому мне завещать ее? Сарудзи?

Она посмотрела на угли и огонь, поглощающий миниатюрный вулкан, это зрелище успокоило ее.

– Нет. Не раньше, чем он станет настоящим мастером чайной церемонии, равным его отцу. Я советую вам оставить Тцанг господину Торанаге и попросить его перед смертью решить, достоин ли получить ее наш сын.

– А если господин Торанага проиграет и погибнет до зимы, как я считаю?

– Здесь, в этом уединенном месте, я могу спокойно сказать вам всю правду, не притворяясь, ведь откровенность – важная часть тя‑но‑ю? Да, он потерпит поражение, если не перетянет на свою сторону Кийяму и Оноши, а также Затаки. В таком случае, укажите в завещании, что Тцанг должна быть послана с охраной Его Императорскому Величеству с просьбой принять ее. Конечно, Тцанг достойна божества.

– Да. Это будет замечательный выбор, – он посмотрел на нож, потом мрачно добавил: – Ах, Марико‑сан, для господина Торанаги сделать уже ничего нельзя. Его карма уже записана. Он выиграет или проиграет. И если он выиграет, и если потерпит поражение, все равно не избежать большой крови.

– Да.

Задумавшись, он отвел глаза от ее ножа и посмотрел на веточку дикого тимьяна, слеза на ней все еще оставалась чистой. Потом сказал:

– Если он потерпит поражение, то, прежде чем я умру – или если я умру, – я или один из моих людей убьем Анджин‑сана.

В темноте ночи ее лицо казалось нереальным. Мягкий бриз трепал пряди волос, придавая еще больше сходство со статуей.

– Пожалуйста, извините меня, можно я спрошу, почему?

– Он слишком опасен, чтобы его оставлять в живых. Его знания, его идеи, даже его пятая конечность… он заражает государство, даже господина Яэмона. Господин Торанага уже попал под его влияние, не так ли?

– Господин Торанага использует его знания, – сказала Марико.

– Тот момент, когда умрет господин Торанага, это момент получения приказа о смерти Анджин‑сана. Но я надеюсь, что глаза нашего господина раскроются еще до этого, – лампа с догоревшим фитилем затрещала и погасла. Он взглянул на Марико: – Вы тоже очарованы им?

– Он удивительный человек. Но его ум так отличается от нашего… его характер… да, так отличается от наших, что временами его почти невозможно понять. Один раз я пыталась объяснить ему тя‑но‑ю, но это выше его понимания.

– Видимо, это ужасно – родиться варваром, ужасно, – сказал Бунтаро.

– Да.

Его взгляд упал на лезвие ее ножа.

– Люди говорят, что Анджин‑сан был японцем в предыдущей жизни. Он не похож на других варваров и он… он очень старается говорить и вести себя как один из нас, хотя это ему и не удается, да?

– Я хотела бы, чтобы вы видели его в тот вечер, когда он чуть не совершил сеппуку, Бунтаро‑сан. Я… это было очень необычно. Я видела, что смерть уже коснулась его, но была отведена рукою Оми. Может, он когда‑то был японцем, именно это, я думаю, и объясняет многие вещи. Господин Торанага считает, что он очень полезен для нас именно сейчас.

– Вы как раз сейчас перестали учить его и стали опять японкой.

– Что?

– Я считаю, что господин Торанага находится под действием его чар. И вы тоже.

– Пожалуйста, извините меня, но я не думаю, что я оказалась под влиянием его чар.

– В ту другую ночь в Анджиро, которая прошла так скверно, я чувствовал, что вы были с ним, против меня. Конечно, это была дьявольская мысль, но я чувствовал это.

Она перевела взгляд с лезвия на него, внимательно посмотрела и не ответила. Еще одна лампа коротко затрещала и погасла. Теперь в комнате осталась только одна горящая лампа, последняя.

– Да, я ненавидел его в ту ночь, – продолжал Бунтаро тем же спокойным голосом, – и хотел его смерти, и вашей, и Фудзико‑сан. Мой лук нашептывал мне это, как это бывает временами, требуя убийства. И когда на рассвете следующего дня я увидел, как он спускается с холма с этими, недостойными мужчины маленькими пистолетами в руках, мои стрелы просили его крови. Но я отложил его убийство и смирился, ненавидя себя за его плохие манеры больше, чем его, стыдясь того, как вел себя, и за то, что выпил слишком много саке, – теперь стало видно, как он устал, – столько позора пришлось нам вытерпеть, и вам, и мне. Не так ли?

– Да.

– Вы не хотите, чтобы я убил его?

– Вы должны делать то, что считаете своим долгом, – сказала она, – как я буду делать то, что считаю своим.

– Мы остаемся в гостинице на сегодняшнюю ночь, – сказал он.

И тогда, так как она была хорошим гостем и тя‑но‑ю была лучшей церемонией из всех, какие он проводил, он одумался и снова дал ей время и покой, которые сам получил от нее.

– Идите в гостиницу. Спите, – сказал он. Его рука подняла нож и протянула ей. – Когда клены потеряют листву – или когда вы вернетесь из Осаки – мы начнем еще раз. Как муж и жена.

– Да. Благодарю вас.

– Вы соглашаетесь по доброй воле, Марико‑сан?

– Да.

– Перед вашим Богом?

– Да. Перед Богом.

Марико поклонилась и взяла свой нож, запрятав его в укромное место, еще раз поклонилась и ушла.

Ее шаги замерли вдалеке. Бунтаро глянул на веточку, которая все еще была у него в кулаке, слеза еще не скатилась с маленького листочка. Когда он осторожно клал веточку на последний из оставшихся углей, пальцы его тряслись. Чистые зеленые листья стали изгибаться и обугливаться. Слеза исчезла с тихим шипением.

Через некоторое время, в тишине, он заплакал от ярости, внезапно почувствовав в глубине души, что она изменяла ему с Анджин‑саном.

Блэксорн увидел, как она выходила из калитки и шла по хорошо освещенному саду. У него захватило дыхание при виде ее совершенной красоты. Рассвет медленно охватывал восточную часть неба.

– Хэлло, Марико‑сан.

– О, здравствуйте, Анджин‑сан! Извините, вы напугали меня – я не заметила вас. Вы поздно ложитесь.

– Нет. Гомен насаи, я вовремя, – он улыбнулся и показал на небо, где чувствовалось наступление утра. – Эту привычку я приобрел на море, просыпаться до рассвета, в самый раз чтобы пройти на корму и приготовиться к встрече солнца, – его улыбка стала еще шире, – это вы поздно ложитесь!

– Я не заметила, что эта… эта ночь кончилась, – самураи, стоявшие на часах у ворот и у всех калиток, с любопытством наблюдали за ними, среди них был Нага. Ее голос стал почти неслышим, когда она переключилась на латынь: – Следи за своими глазами, прошу тебя. Даже в темноте ночи есть предвестники судьбы.

– Я прошу прощения.

Они оглянулись на стук конских копыт у главных ворот. Сокольничие, охотничья команда и охрана. Из ворот уныло вышел Торанага.

– Все готово, господин, – сказал Нага. – Можно мне поехать с вами?

– Нет, благодарю тебя. Ты немного отдохни. Марико‑сан, как прошла тя‑но‑ю?

– Необычайно красиво, господин. Очень, очень красиво.

– Бунтаро‑сан – большой мастер. Вам повезло.

– Да, господин.

– Анджин‑сан! Вы не хотели бы поехать поохотиться? Я бы поучил вас, как пускать соколов.

– Что?

Марико сразу же перевела.

– Да, благодарю вас, – сказал Блэксорн.

– Хорошо, – Торанага указал ему на лошадь. – Вы поедете со мной.

– Да, господин.

Марико смотрела, как они уезжали, и когда всадники, наконец, двинулись по тропинке, она отправилась к себе в комнату, служанка помогла ей раздеться, сняла макияж и распустила волосы. После этого она сказала служанке, чтобы та осталась в комнате, что она не хочет, чтобы ей мешали до середины дня.

– Да, госпожа.

Марико легла и закрыла глаза, позволив своему телу опуститься в успокаивающую мягкость стеганого тюфяка. Она устала, но была в приподнятом настроении. Тя‑но‑ю подняла ее до удивительных высот покоя, очистила ее душу, и оттуда возвышенное, наполненное радостью решение пойти на смерть подняло ее к новым высотам, никогда не достигаемым раньше. Возвращение с этой вершины к жизни еще раз показало ей ее жуткую, невероятную красоту. Она, казалось, была не в себе, когда терпеливо отвечала Бунтаро, уверенная, что ее ответы и поведение безупречны. Она свернулась калачиком в постели, такая радостная, что мир еще существует… пока не облетела листва.

– О, Мадонна, – исступленно молилась она. – Благодарю тебя за твое милосердие, за то, что ты дала мне такую чудную отсрочку. Я благодарю тебя и молюсь тебе всем сердцем и всей душой и буду молиться целую вечность.

Она повторила «Аве Мария» в полном смирении и, прося прощения, согласно своему обычаю и исполняя волю сюзерена, на следующий день она отложила своего Бога в один из дальних закоулков своего сердца.

«А что бы я стала делать, – думала она перед тем, как сон завладел ею, – если бы Бунтаро попросил меня разделить с ним ложе? Я бы отказалась. А потом, если бы он настаивал, так как это его право? Я бы сдержала данное ему обещание. О, да. Ничего не изменилось».

Глава Сорок Четвёртая

В час козла кортеж вновь пересек мост. Все было, как и прежде, за исключением того, что Затаки и его люди были легко одеты для дороги – или схватки. Они все были полностью вооружены и, хотя соблюдали строгую дисциплину, все ждали смертельной схватки, которая могла произойти в самом скором времени. Все они тесно сгрудились напротив самураев Торанаги, которые сильно превосходило их своей численностью. Среди зрителей в стороне стоял отец Алвито. И Блэксорн.

Торанага приветствовал Затаки с той же спокойной формальной вежливостью, с продолжительным церемонным рассаживанием. Сегодня оба дайме были на помосте одни, подушки отставлены друг от друга на большее расстояние. Над ними нависало низкое небо. Ябу, Оми, Нага и Бунтаро располагались за пределами помоста, окружая Торанагу, сзади Затаки сидели четверо его военных помощников.

В строго назначенное время Затаки вынул второй свиток:

– Я пришел за официальным ответом.

– Я согласен поехать в Осаку и отдаться на волю Совета регентов, – спокойно ответил Торанага и поклонился.

– Вы собираетесь предстать перед Советом? – начал Затаки, его лицо недоверчиво искривилось, – Вы, Торанага‑нох‑Миновара, вы собираетесь…

– Послушайте, – прервал его Торанага звучным командирским голосом, который разнесся по поляне, – Совет регентов требует, чтобы ему повиновались! Даже если он и незаконный, он создан и ни один дайме не должен нарушать спокойствие государства, как бы он ни был прав. У нас уже были прецеденты. Если один какой‑нибудь дайме устраивает переворот, долг всех – уничтожить его. Я поклялся Тайко никогда не нарушать мира, даже если в стране появится сам дьявол. Я принимаю приглашение. Я выезжаю сегодня.

Все самураи пытались предугадать, что значит этот невероятный поворот событий. Все с болью в сердце осознавали, что большинство из них, если не все, будут вынуждены стать ронинами, со всем, что под этим подразумевалось: потеря чести, доходов, семьи, будущего. Бунтаро знал, что он будет сопровождать Торанагу в его последней поездке и разделит его судьбу – смерть со всей своей семьей, всех ее поколений. Ишидо был слишком большим врагом лично для него, чтобы простить, и вообще, кто захочет остаться в живых после того, как его законный господин откажется от честной битвы таким трусливым образом. «Карма, – горько подумал про себя Бунтаро. – Будда, дай мне силы! Теперь я должен буду сам лишить жизни Марико и нашего единственного сына, прежде чем покончить с собой. Когда? Когда будет выполнен мой долг и мой господин с почетом отойдет в Пустоту. Ему будет нужен преданный помощник, не так ли? Все ушло, как листья осенью, все будущее и настоящее, „Малиновое небо“ и судьба. Как раз вовремя. Теперь господин Яэмон наверняка будет наследником. Господин Торанага все‑таки тайком в глубине души желал захвата власти, как бы он этого ни отрицал. Может быть, Тайко оживет в своем сыне, мы снова будем воевать с Китаем и на этот раз победим, чтобы встать на вершине мира, это наш божественный долг».

Нага был в недоумении. Не будет «Малинового неба»? Не будет честной войны? Не будет битвы до победы в горах Синано или на равнинах Киото? Не будет почетной смерти в бою, при героической защите знамени своего отца, не будет гор вражеских трупов, попираемых ногами во время последнего почетного выхода или после победы? Не будет даже выстрелов из этих низменных для самурая ружей? Ничего этого – только сеппука. Отрубленная голова на пике, выставленная на потеху простому народу? Только смерть и конец династии Ёси, так как, несомненно, каждый из них умрет – его отец, все его братья, сестры, кузины, племянники и племянницы, тети и дяди. Его глаза сфокусировались на Затаки. Жажда крови стала переполнять его…

Оми следил за Торанагой почти невидящим взглядом, ненависть захватила его. «Наш господин сошел с ума, – думал он, – как можно быть таким глупым? У нас сто тысяч людей, мушкетный полк и еще пятьдесят тысяч вокруг Осаки! „Малиновое небо“ в миллион раз лучше, чем отвратительная смерть в одиночку!»

Его рука сильно сжала рукоятку меча, и в какой‑то безумный момент он представил себе, как бросается вперед, чтобы отрубить голову Торанаге, протянуть ее регенту Затаки и так кончить эту позорную загадку. Потом умереть от своей собственной руки, с почетом, здесь перед всеми. Для какой цели жить ему теперь? Кику теперь стала недосягаемой для него, ее контракт купил и владеет им Торанага, который предал их всех. Прошлой ночью, когда она пела, его тело словно жарилось на огне, так как он знал в глубине души, что ее песня предназначалась для него, одного лишь него. Незатухающий огонь – его и ее. Ждать – почему не покончить с собой вдвоем? Красиво умереть вместе, быть вместе целую вечность. О, как это было бы замечательно! Соединиться душами в момент смерти, как бесконечное доказательство нашей любви к жизни. Но сначала изменник Торанага, не так ли?

Оми стоило больших усилий отогнать от себя эти страшные мысли.

«Все скверно, – подумал он. – Нет мира в моем доме, злоба и ссоры, Мидори всегда в слезах. Не знаю, когда я отомщу Ябу. О чем вчера так долго говорили Затаки и Ябу? Сплошные проблемы. Никакие дела не решаются. Ничего хорошего. Даже когда Мура нашел мечи, они оба оказались так изуродованы силами земли, что Торанага возненавидел меня за них. И теперь наконец, эта трусливая, подлая капитуляция!

Похоже, что я – под чарами дьявола. Они напущены Анджин‑саном? Может быть. Но все потеряно. Ни мести, ни тайного маршрута побега, ни Кику, ни будущего – ничего нет. Надо ждать. Смерть – это и будущее, и прошлое, и настоящее, и она будет чиста и проста…»

– Вы отказываетесь? Вы не собираетесь воевать? – проревел Ябу, осознавая, что это означает его смерть и смерть его потомков.

– Я принимаю приглашение Совета, – ответил Торанага, – как и вы принимаете приглашение Совета!

– Я не собирался…

Оми вышел из своей задумчивости с достаточным присутствием духа, чтобы сообразить, что он должен прервать Ябу и защитить его от угрозы немедленной смерти, к которой мог привести того любой спор с Торанагой. Но умышленно не раскрывал рта, ликуя про себя от радости, ожидая что этот дар небес погубит Ябу.

– Вы не сделаете этого? – спросил Торанага. Душа Ябу завопила, почувствовав опасность. Он едва смог проворчать:

– Я… я, конечно, ваши вассалы должны будут подчиниться. Да… если вы так решили я… я сделаю.

Оми выругался про себя и заставил свое лицо принять прежнее тусклое выражение, его мозг все еще вяло работал после неожиданной капитуляции Торанаги.

Рассерженный Торанага позволил Ябу заикаться дальше, увеличивая его замешательство и вынуждая извиняться. Потом презрительно оборвал его:

– Хорошо, – он повернулся к Затаки, не ослабляя своего напора. – Так что, брат, ты можешь убрать второй свиток. – Краем глаза он заметил, как изменилось лицо Наги, и повернулся к нему: – Нага!

Юноша чуть не выпрыгнул из собственной кожи, но отпустил рукоятку меча, – Да, отец? – запинаясь, спросил он.

– Ступай и принеси мои письменные принадлежности! Сейчас же! – Когда Нага оказался за пределами досягаемости меча, Торанага облегченно выдохнул, поняв, что ему удалось остановить атаку на Затаки до того, как она началась бы. Теперь он внимательно следил за Бунтаро. И за Оми. Торанага подумал, что эти трое теперь контролируются достаточно строго и не сделают попытки совершить какую‑нибудь глупость, которая вызовет немедленную стычку и большие жертвы.

Он еще раз обратился к Затаки:

– Я сейчас же дам вам мое письменное согласие на предложение Совета регентов. Это подготовит Совет к моему официальному появлению. Он понизил голос и заговорил так, что его слышал только один Затаки: – В пределах Идзу вы в безопасности, регент. За ее пределами это будет ваша проблема. До тех пор, пока моя мать не вырвется из вашего заточения, вы в безопасности. Только до этих пор. Эта встреча окончена.

– Хорошо. «Официальное появление»? – Затаки выказывал явное презрение. – Какое лицемерие! Никогда не думал, что наступит день, когда Ёси‑нох‑Миновара будет раболепствовать перед генералом Ишидо. Вы просто…

– Что более важно, брат, – спросил Торанага, – продолжение моего рода или сохранение государства?

Над долиной нависло уныние. С неба лило, облака висели так низко, едва ли не в трехстах футах от земли, полностью закрывая путь к перевалу. Площадь и двор гостиницы были заполнены толкающимися, хмурыми самураями. Лошади в возбуждении били копытами. Офицеры с излишней грубостью выкрикивали приказания. Испуганные носильщики метались, готовясь идти с отправляющейся колонной. До наступления темноты оставался всего лишь час.

Торанага написал цветистое послание и отправил его Затаки, невзирая на просьбы Бунтаро, Оми и Ябу, которыми они одолели его во время тайного совещания. Он молча выслушал их доводы и, когда они кончили, сказал:

– Я не хочу больше говорить. Я выбрал свой путь. Выполняйте приказы!

Он сказал им, что немедленно возвращается в Анджиро, чтобы собрать остатки своих людей. Завтра он направится по дороге вдоль восточного побережья в сторону Атами и Одавары, потом через горные перевалы в Эдо. Бунтаро будет командовать сопровождающими его людьми. Завтра мушкетный полк должен погрузиться на галеры в Анджиро и выйти в море, чтобы ждать его в Эдо, командиром будет Ябу. На следующий день Оми должен будет выступить к границе по центральной дороге, собрав всех имеющихся в Идзу воинов. Он должен помогать Хиро‑Мацу, который был главнокомандующим, и следить за тем, чтобы враждебный им Икава Джикья не помешал нормальному продвижению. Сам Оми должен обосноваться в Мисиме на какое‑то время, чтобы охранять эту часть дороги на Хоккайдо и готовить носилки и лошадей в количестве, достаточном для Торанаги и большой свиты, необходимой для официального появления Торанаги.

– Предупредите все станции вдоль дороги и соответственно подготовьте их. Вы понимаете?

– Да, господин.

– Убедитесь, что все в полном порядке.

– Да, господин. Вы можете положиться на меня, – даже Оми вздрогнул под его грозным пристальным взглядом.

Когда все было готово к отправлению, Торанага вышел из своих комнат на веранду. Все поклонились. Он угрюмо сделал им знак продолжать свои занятия и послал за хозяином гостиницы. Тот услужливо подал счет, встав на колени. Торанага проверил его пункт за пунктом. Счет был составлен правильно. Он кивнул и передал кассиру для оплаты, потом позвал Марико и Анджин‑сана. Марико было разрешено поехать в Осаку.

– Но сначала вы поедете отсюда прямо в Мисиму. Передайте это личное письмо Хиро‑Мацу‑сану, потом поезжайте в Эдо с Анджин‑саном. Вы отвечаете за него, пока не приедете туда. Возможно, в Осаку вы поедете морем – это я решу позднее. Анджин‑сан! Вы взяли словарь у священника?

– Повторите, пожалуйста. Простите, я не понимаю.

Марико перевела.

– Извините. Да, книгу я получил.

– Когда мы встретимся в Эдо, вы будете лучше говорить по‑японски, чем сейчас. Вакаримас ка?

– Хай. Гомен насаи.

В отчаянии Торанага затопал ногами, выходя со двора, самураи держали над ним большой зонтик от дождя. Все как один – самураи, носильщики и крестьяне – еще раз поклонились. Торанага не обратил на них внимания, просто прошел в свой крытый паланкин во главе колонны и задвинул занавески.

Сразу же семь полуголых носильщиков подняли паланкин и вприпрыжку побежали вперед, их крепкие босые ноги расплескивали воду в лужах. Сопровождающие колонну самураи ехали верхом впереди, другие, тоже на лошадях, охраняли сам паланкин. Сменные носильщики и обоз шли сзади, все спешили, были напряжены и испуганы. Оми вел авангард, Бунтаро командовал арьергардом. Ябу и Нага уже направились к мушкетному полку, который все еще стоял в засаде, перекрыв дорогу и затаившись в ожидании, когда Торанага будет пересекать гребень хребта. Они должны были присоединиться после, образуя арьергард.

– Арьергард против кого? – ворчал на Оми Ябу в те редкие минуты, когда они оказывались наедине.

Бунтаро подошел к высоким резным воротам гостиницы, не обращая внимания на дождь:

– Марико‑сан!

Она послушно заторопилась к нему, капли сильного дождя барабанили по ее оранжевому зонтику из промасленной бумаги.

– Да, господин?

Его глаза скользнули по лицу Марико, выглядывавшему из‑под зонта, потом обратились к Блэксорну, наблюдавшему за ними с веранды:

– Скажите ему… – Он запнулся.

– Что?

Он снова пристально посмотрел на нее:

– Скажите ему, что я считаю его ответственным за вас.

– Да, господин, – сказала она, – но, пожалуйста, извините меня, я сама отвечаю за себя.

Бунтаро отвернулся и смерил глазами расстояние до вершины горы. Когда он снова обернулся к Марико, на лице его были заметны следы терзавших его мук:

– Теперь наши глаза никогда не увидят падающих листьев, да?

– Все в руках Бога, господин?

– Нет, все в руках господина Торанага, – сказал он надменно.

Она, не дрогнув, выдержала его взгляд. Дождь продолжал идти. Капли падали с краев ее зонтика, словно завеса слез. Низ ее кимоно был забрызган грязью. Бунтаро наконец сказал:

– Сайонара – до Осаки.

Она удивилась:

– О, извините, разве мы не увидимся в Эдо? Конечно, вы будете там с господином Торанагой, приедете туда почти одновременно со мной, да? Там я и увижу вас.

– И в Осаке, когда мы встретимся там, мы начнем все снова. Вот тогда я по‑настоящему и увижу вас, правильно?

– А, я понимаю. Извините.

– Сайонара, Марико‑сан, – сказал он.

– Сайонара, мой господин, – сказала она и поклонилась. Он в последний раз поклонился и быстро зашагал по грязи к своей лошади, взлетел в седло и поскакал, не оглядываясь.

– Иди с Богом, – сказала сна, провожая его взглядом.

Блэксорн видел, как она смотрит на Бунтаро. Он ждал, стоя под крышей. Дождь ослабевал, вершина исчезла в облаках, потом скрылся и паланкин Торанага, и он облегченно вздохнул, все еще пораженный поведением Торанага и всем этим так плохо начавшимся днем.

Охота с ястребами в этот день начиналась очень хорошо. Он выбрал небольшого длиннокрылого сокола, похожего на кречета, и пустил его на жаворонка. Стремительно несущийся сокол, увлекаемый ветром, оказался далеко на южной стороне неба. Ведя погоню, как ему и полагалось по правилам охоты, Блэксорн скакал через лес по хорошо утоптанной дорожке, где изредка попадались пешие крестьяне. Но вдруг измученный непогодой продавец масла на усталой взъерошенной лошади перегородил дорогу, ворча что‑то про себя, не уступая ему. В горячке погони Блэксорн закричал на него, чтобы он убрался с дороги, но тот не двинулся с места, и Блэксорн грубо обругал его. Продавец масла ответил так же грубо, что‑то прокричав в ответ, но тут рядом оказался Торанага, он указал на своего телохранителя и сказал:

– Анджин‑сан, дайте‑ка ему на минутку свой меч, – и что‑то еще, чего Блэксорн не разобрал. Блэксорн тут же выполнил его просьбу. И прежде чем он понял, что происходит, самурай бросился на торговца. Его удар был так яростен и ловок, что продавец масла успел отступить на шаг, уже перерубленный надвое в талии.

Торанага стукнул кулаком по луке седла, на секунду восхитившись, потом снова впал в свою меланхолию, тогда как другие самураи, напротив, выражали громкое одобрение. Телохранитель Торанага аккуратно почистил лезвие о собственный шелковый пояс, чтобы не портилась сталь. Он с удовольствием вложил меч в ножны и вернул его, произнеся что‑то, что потом объяснила ему Марико.

– Он просто сказал, Анджин‑сан, что гордится тем, что ему позволили попробовать такой клинок. Господин Торанага предложил вам назвать меч «Продавец масла», потому что такой удар и такую остроту меча будут вспоминать с уважением многие годы. Ваш меч теперь станет легендарным, правда?

Блэксорн припомнил, как он кивнул, стараясь спрятать свой ужас. Он носил теперь «Продавца масла» – этот меч теперь навсегда получил такое имя – тот самый меч, который ему подарил Торанага. «Я хотел бы, чтобы он никогда не давал его мне, – подумал он. – Но это не только их вина, но и моя тоже. Я кричал на этого человека, он грубил в свою очередь, а с самураем не могут обращаться так грубо. Как еще можно было поступить?» Блэксорн знал, что иного выхода не было. И все равно происшедшее убило радость от охоты, хотя это и пришлось тщательно скрывать, так как Торанага весь день был в плохом настроении, с ним трудно было общаться.

Перед самым полуднем они вернулись в Ёкосе, там произошла встреча Торанага с Затаки, потом опять горячая ванна и массаж, и вдруг перед ним предстал отец Алвито, как дух мщения, с двумя неприязненно настроенными своими помощниками.

– Боже мой, убирайтесь немедленно!

– Нет необходимости бояться или богохульствовать, – сказал Алвито.

– Бог проклинает вас и всех священников! – сказал Блэксорн, пытаясь сдерживаться, зная, что он на вражеской территории. Перед этим он видел, как через мост прошло с полсотни христиан‑самураев, они стекались во двор перед гостиницей Алвито, где, по словам Марико, должна была состояться месса. Рука Блэксорна потянулась к рукоятке меча, но он не носил его с купальным халатом, хотя в иных случаях и не расставался с ним, и Блэксорн выругал себя за глупость, недовольный, что оказался без оружия.

– Мой Бог простит вам ваше богохульство, кормчий. Может быть, он не только простит вас, но и откроет вам глаза. Я не держу на вас зла. Я принес вам подарок. Здесь вот подарок вам от Бога, кормчий.

Блэксорн подозрительно отнесся к подарку. Когда он вскрыл пакет и увидел португальско‑латинско‑японский словарь – грамматику, дрожь прошла по нему. Он перевернул несколько страниц. Печать была, конечно, лучшей из всего, что он видел, качество и подробность информации поразительны.

– Да, это подарок от Бога, конечно, но господин Торанага приказал вам дать его мне.

– Мы повинуемся только приказам Бога.

– Торанага просил вас дать его мне?

– Да. Это было его требование.

– А «требование» Торанага не приказ?

– Это зависит, кормчий, от того, кто вы, как велика ваша вера. – Алвито показал на книгу. – Трое наших братьев потратили двадцать семь лет, готовя эту книгу.

– Почему вы даете ее мне?

– Нас попросили об этом.

– Почему вы послушались Торанага? Вы достаточно ловки, чтобы не выполнить его просьбу.

Алвито пожал плечами. Блэксорн быстро пролистал страницы, проверяя. Превосходная бумага, очень ясная печать. Номера страниц были в порядке.

– Книга в порядке, – сказал Алвито, развеселившись. – Мы не выпускаем бракованных книг.

– Это слишком ценная вещь, чтобы вы ее отдали просто так. Что вы хотите взамен?

– Он просил нас дать это вам. Отец‑инспектор согласился. Вот вы и получили ее. Она отпечатана только в этом году, наконец‑то. Красивая книга, да? Мы только просим вас беречь ее. Она стоит хорошего обращения.

– Она стоит того, чтобы за нее отдали жизнь. В ней бесценные знания, как в одном из ваших руттеров. Но она много ценнее. Что вы хотите за нее?

– Мы ничего не просим взамен.

– Я не верю вам, – Блэксорн взвесил том в своей руке, еще более насторожившись, – Вы должны понять, что это ставит меня на одну ногу с вами. Это дает мне все ваши знания и экономит нам десять, может быть, двадцать лет. Имея ее, я скоро буду говорить так же хорошо, как и вы. Как только я добьюсь этого, я смогу научить и других. Это ключ к Японии, не так ли? Через шесть месяцев я смогу говорить с самим Торанагой‑самой.

– Да, может быть и сможете. Если у вас будут эти шесть месяцев.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего, кроме того, что вы уже знаете. Господин Торанага будет мертв задолго до того, как пройдут эти шесть месяцев.

– Почему? Какие новости вы принесли ему? С того момента, как он поговорил с вами, он выглядит как раненый бык. Что вы сказали ему, а?

– Мое послание было частным, от Его Святейшества к господину Торанаге. Извините, я только посол. Но генерал Ишидо контролирует Осаку, как вы, конечно, знаете, и когда господин Торанага прибудет туда, для него все кончится. И для вас.

Блэксорн почувствовал, как мороз пробрал его до костей:

– А почему для меня?

– Вам не уйти от вашей судьбы, кормчий. Вы помогали Торанаге в его действиях против Ишидо. Неужели забыли? Вы приложили руку к этому делу. Вы руководили прорывом из осакского порта. Извините, но ни умение говорить по‑японски, ни ваши мечи, ни статус самурая не помогут вам ни в коей мере. Может быть, это даже хуже, что вы стали самураем. Теперь вам прикажут совершить сеппуку и если вы откажетесь… – И Алвито прибавил тем же мягким голосом: – Я ведь говорил вам уже, они люди простые.

– Мы, англичане, тоже простые люди, – сказал он, нисколько не бравируя. – Если мы умерли, то умерли, но до этого момента мы полагаемся на Бога и держим порох сухим. У меня еще осталось кое‑что в запасе, не беспокойтесь.

– О, я не боюсь, кормчий. Я ничего не боюсь, ни вас, ни вашей ереси, ни ваших ружей. Это им не поможет – как и вам.

– Это карма – все в руках Бога – называйте это, как хотите, – ответил ему Блэксорн, взбешенный, – но, клянусь Богом, я еще получу обратно свой корабль и через пару лет приведу сюда эскадру кораблей и выброшу вас из Азии ко всем чертям.

Алвито заговорил опять со своим бесконечным спокойствием:

– Все в руках Бога, кормчий. Но смерть уже близка, и ничего из того, что вы говорите, не произойдет. Ничего, – Алвито глядел на него, как на покойника, – Может быть, Бог смилостивится над вами, так как, Бог мне судья, кормчий, но, я думаю, вы никогда не покинете этих островов. Блэксорн вздрогнул, вспомнив приговор, который уже предрек ему Алвито.

– Вам холодно, Анджин‑сан? – На веранде рядом с ним оказалась Марико, отряхивающая в темноте свой зонтик.

– О, извините, нет, мне не холодно – я только задумался.

Он взглянул на перевал. Колонна вся уже скрылась за облачной грядой. Дождь немного ослаб, стал более редким и мелким. Несколько человек из деревни и слуги шлепали по лужам, торопясь домой. Двор опустел, сад был залит водой. По всей деревне загорелись фонари. У ворот теперь не было часовых, по сторонам моста тоже. Казалось, что в сумерках воцарилась пустота.

– Вечером намного приятнее, не правда ли? – спросила она.

– Да, – ответил он, поняв, что они остались вместе, одни и в безопасности, если они будут осторожны, и если она хочет того же, чего и он.

Подошла служанка, принесла сухие носки и забрала зонтик.

Она встала на колени и начала вытирать ноги Марико полотенцем.

– Завтра на рассвете мы тронемся в путь, Анджин‑сан.

– Сколько времени займет эта дорога?

– Несколько дней, Анджин‑сан. Господин Торанага сказал… – Марико оглянулась на Дзеко, подобострастно приближающуюся к ним из гостиницы. – Господин Торанага сказал мне, что времени будет достаточно.

Дзеко отвесила низкий поклон:

– Добрый вечер, госпожа Тода, прошу прощения, что я прерываю ваш разговор.

– Как у вас дела, Дзеко‑сан?

– Прекрасно, спасибо, хотя я бы и хотела, чтобы этот дождь прекратился. Я не люблю, когда такая сырость. Но потом, когда кончатся дожди, начнется жара, а это еще хуже, не так ли? Но осень не за горами… о, нам так везет, что бывает осень и такая прекрасная весна, правда?

Марико не ответила. Служанка завязала ей таби и встала.

– Спасибо, – сказала Марико, отпуская ее. – Так что, Дзеко‑сан? Я могу что‑нибудь сделать для вас?

– Кику‑сан спрашивала, не хотите ли, чтобы она развлекла вас за ужином, танцевала или пела вечером. Господин Торанага дал ей указания занимать вас, если вы пожелаете.

– Да, он говорил мне, Дзеко‑сан. Это было бы очень хорошо, но, может быть, не сегодня вечером. Мы должны выехать на рассвете, я очень устала. Будут же и еще вечера, правда? Пожалуйста, принесите ей мои извинения и скажите, что я очень хотела бы видеть вас и ее моими спутницами в дороге. – Торанага приказал Марико взять с собой обеих женщин, и она поблагодарила его, довольная, что они будут сопровождать ее.

– Вы так добры, – сказала Дзеко медоточивым голосом, – но для нас это большая честь. Мы сразу поедем в Эдо?

– Да, конечно. А почему вы спрашиваете?

– Просто так, госпожа Тода. Но, в таком случае, может быть мы могли бы остановиться в Мисиме на денек или два? Кику‑сан хотела бы взять кое‑что из одежды – она не считает, что достаточно хорошо одета для господина Торанага, и я слышала, что в Эдо летом очень душно и много москитов. Нам надо забрать всю ее одежду, какой бы она ни была.

– Договорились. У вас обеих будет достаточно времени. Дзеко не смотрела на Блэксорна, хотя обе они ощущали его присутствие.

– Это… это очень печально для нашего господина, да?

– Карма, – ровным голосом ответила Марико. Потом она добавила со всей женской сладкоголосой коварностью: – Но ничего не изменилось, Дзеко‑сан. Вам будет заплачено в тот день, когда вы приедете, как оговорено в контракте.

– Ох, извините, – сказала старуха, притворяясь обиженной. – Извините, госпожа Тода, но при чем тут деньги? Я меньше всего думала о них. Нисколько! Я только обеспокоена будущим нашего господина.

– Он сам хозяин своего будущего, – легко сказала Марико, больше не веря в это, – но ваше будущее прекрасно, не так ли, что бы ни случилось. Вы теперь богаты. Все ваши невзгоды позади. Скоро вы будете иметь власть в Эдо, с этой вашей новой гильдией куртизанок, кто бы ни правил в Кванто. Скоро вы будете самой важной из всех Мама‑сан, что бы ни случилось. Кику‑сан все равно ваша подопечная, ее не тронут, если только не ее карма. Правда?

– Я только беспокоюсь о господине Торанаге, – ответила Дзеко с хорошо разыгранной печалью, ее анус подергивался при мысли о двух тысячах пятистах коку, которые были уже почти у нее в кармане. – Если бы я хоть как‑нибудь могла помочь ему, я бы…

– Как вы великодушны, Дзеко‑сан! Я передам ему ваше предложение. Да, если вы сбавите цену на тысячу коку, это очень поможет ему. Я приму это от его имени.

Дзеко заработала своим веером, напустив на себя радостный вид, и умудрилась не завопить вслух от своей глупости, попав в ловушку, как ребенок:

– Ох, нет, госпожа Тода, как можно помочь деньгами такому великодушному господину? Нет, деньги ему, конечно, не помогут, – забормотала она, пытаясь выкрутиться, – Нет, деньги не помогут. Скорее информация, помощь или…

– Пожалуйста, извините меня, какая информация?

– Нет‑нет, не сейчас. Я только использовала это как оборот речи, извините. Но деньги…

– Хорошо, я расскажу ему о вашем предложении. И от его имени благодарю вас.

Дзеко поклонилась на прощание и убралась обратно в гостиницу.

Марико тихонько рассмеялась.

– Что смешного, Марико‑сан?

Она рассказала ему, о чем был разговор.

– Мамы‑сан, видимо, одинаковы во всем мире. Она беспокоится только о деньгах.

– Господин Торанага заплатит, даже если… – Блэксорн запнулся. Марико умышленно молчала, ожидая, что он скажет. Тогда, под ее взглядом, он продолжал: – Отец Алвито сказал, что, когда господин Торанага окажется в Осаке, с ним будет покончено.

– О, да, Анджин‑сан, это так, – сказала Марико с легкостью, которой она не чувствовала. Потом она отогнала от себя мысли о Торанаге и Осаке и опять успокоилась. – Но Осака за много лиг отсюда, и до нее еще много времени, и пока это время не пришло, что будет, не знают ни Ишидо, ни этот добрый отец, ни мы – никто не знает, что случится на самом деле. Не так ли? Кроме господа Бога. Но он нам не скажет, правда? До тех пор, пока это не произойдет. Да?

– Хай, – он засмеялся вместе с ней. – Вы так мудры.

– Благодарю вас. У меня есть предложение, Анджин‑сан. На время путешествия давайте забудем все посторонние проблемы. Все до одной.

– Ты, – сказал он на латыни, – Так хорошо видеть тебя.

– И тебя. Но крайне необходимо быть чрезвычайно осторожными перед этими двумя женщинами.

– Это зависит от вас, госпожа.

– Я постараюсь.

– Сейчас мы почти одни, да? Ты и я.

– Да. Но этого не было и никогда не случалось.

– Да. Ты опять права. И так красива.

В ворота крупными шагами прошел самурай и отсалютовал Марико. Он был в годах, с седеющими волосами, его лицо было все изрыто оспой, он слегка хромал.

– Пожалуйста, извините меня, госпожа Тода, мы выезжаем на рассвете, да?

– Да, Ёсинака‑сан. Но это не очень страшно, если мы отложим и до полудня, если вы пожелаете. У нас масса времени.

– Да. Если вам так угодно, мы можем выехать и в полдень. Добрый вечер, Анджин‑сан. Разрешите представиться. Я Акира Ёсинака, командир вашей охраны.

– Добрый вечер, командир.

Ёсинака повернулся к Марико:

– Я отвечаю за вас и за него, госпожа, так что, пожалуйста, скажите ему, я приказал двум своим людям спать в его комнате, как личной охране. На часах будет каждую ночь стоять по десять человек. Они все будут около вас. У меня всего сто человек с собой.

– Очень хорошо, капитан. Но, извините, лучше не ставить пост в комнате Анджин‑сана. У них – варваров – принято спать одному или вместе с дамой. Возможно, что с ним будет моя служанка. Пожалуйста, держите часовых кругом, но не очень близко, тогда он не будет обижаться.

Ёсинака поскреб в затылке и нахмурился:

– Слушаюсь, госпожа. Да, я согласен с вами, хотя мой способ охраны более надежен. И потом, пожалуйста, попросите его не совершать эти его ночные прогулки. Пока мы не прибудем в Эдо, я отвечаю за него, а когда я отвечаю за что‑то важное, например, за очень важных людей, я очень нервничаю. – Он поклонился и ушел.

– Капитан просит вас не ходить гулять во время нашей поездки. Если встанете ночью, всегда берите с собой самурая, Анджин‑сан. Он говорит, так ему будет легче выполнить свое задание.

– Хорошо, – сказал Блэксорн, глядя, как он уходит. – Что еще он говорил? Я что‑то уловил про сон? Я не очень его понял, – он остановился. Из гостиницы вышла Кику. На ней был купальный халат, полотенце, красиво обмотанное вокруг головы. Босая, она ленивым шагом направилась в сторону бани, отвесив им полупоклон и весело помахав рукой. Они ответили на приветствие.

Блэксорн уставился на ее длинные ноги и колышущуюся походку и не отрывал взгляда, пока она не скрылась в бане. Он почувствовал, что Марико внимательно смотрит на него, и оглянулся.

– Нет, – успокаивающе сказал он и покачал головой.

Марико засмеялась:

– Я думаю, вам будет трудно – просто ехать с ней после такой замечательной ночи любви.

– Нет, напротив. У меня остались очень приятные воспоминания. Я рад, что она теперь принадлежит господину Торанаге. Это все облегчает – и ей, и ему. И всем, – он собирался добавить: «Всем, кроме Оми», – но придумал более интересный конец, – для меня она в конце концов была только необычайным, удивительным подарком. И ничего больше.

Он захотел дотронуться до Марико, но не сделал этого. Вместо этого он отвернулся и посмотрел на перевал, не уверенный в том, что он увидел в ее глазах. Теперь перевал скрывала ночь. И облака. С крыши с приятным звуком капала вода.

– Что еще сказал капитан?

– Ничего интересного, Анджин‑сан.

Глава Сорок Пятая

Дорога в Мисиму заняла девять дней, и каждую ночь они тайком были вместе. Сам того не желая, Ёсинака помог им. В каждой гостинице он, естественно, выбирал для всех них соседние комнаты.

– Я надеюсь, вы не будете возражать, госпожа, но так легче обеспечить безопасность, – говорил он каждый раз.

Марико соглашалась и занимала центральную комнату,

Кику с Дзеко с одной стороны от нее, Блэксорн с другой. Потом, под покровом ночи, она оставляла свою служанку, Дзиммоко, и уходила к нему. Смежные комнаты, обычный гвалт, пение, пьяный галдеж других путешественников, бдительность часовых снаружи очень устраивали их. Только Дзиммоко была посвящена в их тайну.

Марико понимала, что в конце концов Дзеко, Кику и все женщины в их группе догадаются об их отношениях. Но это не беспокоило ее. Она была самураем, а они нет. Ее слово значило больше, чем их, если только она не будет поймана с поличным, и ни один самурай, даже Ёсинака, никогда не осмелится ночью открыть ее дверь без приглашения. Что касается Блэксорна, то все считали, что он делит свою постель с Дзиммоко или одной из служанок в гостинице. Это было его личное дело. Так что выдать ее могла только женщина и, если бы так случилось, ее предательница и все женщины из их группы умерли бы даже более мучительной и медленной смертью, чем она, за такое позорное предательство. Кроме того, все знали, что если бы она захотела, она могла бы послать их на смерть по своему желанию за малейшую неосторожность, реальную или мнимую, еще до того, как они достигнут Мисимы или Эдо. Марико была уверена, что Торанага не возражал бы против этого. Конечно, он бы приветствовал смерть Дзеко и, как считала Марико, в глубине души не возражал бы против смерти Кику. За две с половиной тысячи коку можно было купить много куртизанок первого класса.

Так что она не чувствовала опасности со стороны женщин. Но не со стороны Блэксорна, как бы сильно она ни любила его сейчас. Он не был японцем. Он не был с самого рождения обучен строить свои внутренние, непроницаемые для других стены, за которыми можно было бы спрятаться. Его лицо, манеры, поведение могли выдать их. Она не боялась за себя. Только за него.

– Наконец, я узнала, что такое любовь, – пробормотала она в первую ночь. И потому что она больше не сопротивлялась любовному натиску, но отдалась его неотразимости, страх за него полностью захватил ее. – Я люблю тебя, поэтому и боюсь за тебя, – шептала она, вцепившись в него, переходя на латынь, язык любовников.

– Я люблю тебя, о, как я люблю тебя.

– Я погубила тебя, моя любовь, с самого начала. Мы обречены. Я погубила тебя – это правда.

– Нет, Марико, что‑то случится и все образуется.

– Мне не нужно было начинать. Это моя ошибка.

– Не беспокойся, прошу тебя. Карма есть карма.

В конце концов она сделала вид, что он ее убедил, и расслабилась в его руках. Но она была уверена, что у него есть свои собственные боги судьбы. За себя она не боялась.

Ночи были радостными. Одна другой нежнее и прекраснее. Днем ей было легко, ему тяжело. Он постоянно был насторожен, стремясь ради нее не допустить ошибок.

– Никаких ошибок не будет, – говорила она, когда они ехали рядом на лошадях, на безопасном расстоянии от остальных, притворяясь совершенно уверенными в себе после ее прегрешения в первую ночь. – Ты сильный. Ты самурай и не сделаешь никаких ошибок.

– А когда мы приедем в Эдо?

– Будь что будет. Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя.

– Тогда почему такая печаль?

– Не печаль, госпожа. Просто это молчание наполнено болью. Я хочу кричать о своей любви с вершины горы.

Они наслаждались в своем уединении и были уверены, что их тайна еще не раскрыта.

– Что будет с ними, Дзеко‑сан? – тихо спросила Кику, когда они сидели в паланкине в первый день их поездки.

– Беда, Кику‑сан. Для них нет будущего. Он хорошо прячет свои чувства, но она.. Ее лицо кричит о ее чувствах. Поглядите на нее! Как юная девушка! О, как она глупа!

– Но и красива, правда? Как хорошо быть такой совершенной красавицей, да?

– Да, но я очень не хотела бы, чтобы они погибли.

– Что будет делать Ёсинака, когда уличит их? – спросила Кику.

– Может быть, он и не узнает. Я молюсь о том, чтобы он не догадался. Мужчины такие глупые и недальновидные. Они могут не заметить самых простых вещей, слава Будде, будь свято его имя. Давайте помолимся о том, чтобы их не обнаружили до тех пор, пока мы не кончим своих дел в Эдо. Давайте помолимся о том, чтобы нам не нести ответственности. О, конечно! А сегодня после полудня, когда мы остановимся, найдем святые гробницы, и я зажгу десять палочек ладана, моля у богов милости. Клянусь всеми богами, я даже пожертвую Храму всех богов по три коку в год в течение десяти лет, если мы спасемся и я получу свои деньги.

– Но они так чудесно смотрятся вместе, правда? Я никогда не видела такой красивой женщины.

– Да, но она будет как растоптанная камелия, когда про нее донесут Бунтаро‑сану. Их карма – это их карма, и мы ничего не можем сделать для них. Или для господина Торанаги, или даже для Оми‑сана. Не плачь, дитя.

– Бедный Оми‑сан.

Оми догнал их на третий день. Он остановился в их гостинице и после ужина разговаривал с Кику наедине, прося ее официально соединиться с ним навеки.

– Охотно, Оми‑сан, охотно, – ответила она сразу, дав волю слезам, так как он ей очень нравился, – но мой долг по отношению к господину Торанаге, который так милостив ко мне, и к Дзеко‑сан, которая воспитала меня, запрещает мне это.

– Но господин Торанага лишился всех прав на вас. Он побежден. Он конченый человек.

– Но его контракт еще действителен, Оми‑сан, как бы мне ни хотелось этого. Его контракт законен и налагает обязательства. Пожалуйста, извините меня, я должна отказаться.

– Не отвечайте мне сейчас, Кику‑сан. Подумайте об этом. Пожалуйста, я прошу вас. Дайте мне ответ завтра, – сказал он и ушел от нее.

Но ее ответ сквозь слезы был все тот же:

– Я не могу быть такой эгоистичной, Оми‑сан. Пожалуйста, простите меня. Мой долг перед Дзеко‑сан и господином Торанагой не позволяет, как бы мне этого ни хотелось. Пожалуйста, простите меня.

Он продолжал спорить. Хлынули еще более обильные слезы. Они поклялись в вечной любви, после чего она отправила его с обещанием:

– Если контракт будет аннулирован или господин Торанага умрет и я освобожусь, тогда я сделаю все, что вы хотите, я повинуюсь любому вашему приказу.

Он уехал из гостиницы и направился в Мисиму с недобрыми предчувствиями, а она вытерла слезы и привела в порядок макияж. Дзеко хвалила ее:

– Вы так мудры, дитя. О, как бы я хотела, чтобы госпожа Тода имела хоть половину вашей мудрости.

Ёсинака неторопливо двигался от гостиницы к гостинице по течению реки Кано, которая, извиваясь, текла в сторону моря, к северу, смиряясь с отсрочками, которые происходили все время, совсем не думая о времени. Торанага наедине сказал ему, что торопиться нет никакого смысла, поставив условие, чтобы он в целости и сохранности доставил своих подопечных в Эдо к началу нового месяца:

– Я предпочитаю, чтобы это было скорее позже, чем раньше, Ёсинака‑сан. Вы понимаете?

– Да, господин, – ответил он. Теперь он благодарил охраняющих его ками за то, что они дали ему передышку. В Мисиме перед господином Хиро‑Мацу или в Эдо перед господином Торанагой он должен был бы сделать обязательный отчет, устный и письменный. Тогда он должен будет решить, рассказать ли ему о том, что он так старался не замечать. «Э, – сказал он себе в смятении, – конечно, я ошибся. Госпожа Тода? Она и какой‑то мужчина, тем более чужеземец!»

«Разве не твой долг следить, – спросил он себя, – чтобы получить доказательства? Поймать их за закрытыми дверьми, спящими вместе. Ты будешь презирать себя за их сговор, если не поймаешь, не так ли? А подловить их так легко, даже если они очень осторожны».

«Да, но только глупец будет сообщать такие известия, – подумал он, – Не лучше ли изобразить тупицу и молиться, чтобы никто не выдал их и таким образом не выдал тебя? Ее жизнь кончена, мы все обречены, так какая разница? Не обращай внимания. Оставь их их карме. Какое это имеет значение?» Но всем своим сердцем самурай чувствовал, что это означает очень многое.

– А, доброе утро, Марико‑сан. Какой сегодня чудесный день, – сказал отец Алвито, подходя к ним. Все стояли около гостиницы, готовые к началу дневного перехода. Он перекрестил Марико: – Боже, благослави ее и поддержи в ней веру.

– Благодарю вас, отец.

– Доброе утро, кормчий. Как вы себя чувствуете сегодня?

– Хорошо. Спасибо. А вы?

Их группа и иезуиты часто сталкивались во время движения. Иногда они останавливались в одной гостинице. Иногда ехали вместе.

– Вам не хотелось бы ехать вместе со мной сегодняшним утром, кормчий? Я был бы счастлив продолжить уроки японского, если вы в настроении.

– Спасибо. Да, мне бы этого хотелось.

В первый же день Алвито предложил научить Блэксорна японскому языку.

– В обмен на что? – настороженно спросил Блэксорн.

– Ни на что. Это поможет мне скоротать время, и сказать вам правду, иногда меня печалит моя жизнь, и я чувствую себя очень старым. А также, может быть, чтобы извиниться за мои жестокие слова.

– Я не жду от вас извинений. У вас свой путь, у меня свой. Нам не идти одной дорогой.

– Наверное, но в вашем путешествии мы можем чем‑то поделиться, не так ли? Мы просто путники. Мне хотелось бы помочь вам.

– Почему?

– Знание принадлежит Богу. Не человеку. Мне хотелось бы помочь вам, как бы сделать подарок – ничего взамен.

– Спасибо, но я не доверяю вам.

– Тогда, если вы настаиваете, взамен вы могли бы рассказать мне о вашем мире, что вы видели и где бывали. Все, что хотите, но только то, что хотите. Истинную правду. Это действительно интересует меня, и это был бы честный обмен. Я приехал в Японию, когда мне было тринадцать или четырнадцать лет, и ничего другого на свете не видел. Мы могли бы даже установить перемирие на время путешествия, если вы не против.

– Но только без разговоров о религии, политике или папских доктринах.

– Меня не изменить, кормчий, но я попробую.

Так они осторожно стали обмениваться знаниями. Для Блэксорна это казалось нечестным обменом, эрудиция Алвито была огромной, он был прекрасный учитель, в то время как Блэксорн считал, что он знает только то, что должен знать кормчий.

– Но это неверно, – сказал Алвито. – Вы уникальный кормчий, вы добились невероятных успехов. Вы один из полдюжины на всей земле, правда!

Постепенно между ними наступило перемирие, и это радовало Марико.

– Это дружба, Анджин‑сан, или начало ее, – сказала Марико.

– Нет, не дружба, я не доверяю ему, как и он мне. Мы вечные враги. Я ничего не забыл, он тоже. Это временная отсрочка, может быть, со специальной целью, о которой он никогда не скажет, если я и буду спрашивать. Я понял его, опасности нет, поскольку я не расстаюсь со своей стражей.

Пока он проводил время с Алвито, она лениво ехала с Кику и Дзеко и разговаривала о сексе и о том, как ублажать мужчин, и об Ивовом Мире. Она, в свою очередь, рассказывала им о своем мире, о том, чему была свидетелем, в чем участвовала или о чем слышала. О диктаторе Городе, Тайко и даже о господине Торанаге, благонамеренные рассказы о могущественных людях, которых никогда не слышали простые смертные.

В нескольких милях к югу от Мисимы река сворачивала к западу, спокойно устремляясь к берегу моря и большому порту Нумадзу, и они покинули эту овражистую местность и потащились через плоские рисовые поля вдоль широкой оживленной дороги, идущей к северу. Здесь было много ручьев, притоков, которые нужно было переходить вброд. Некоторые из них были мелководными, некоторые глубокие и очень широкие, их нужно было пересекать на плоскодонных баржах. Немногие из них перекрывались мостами. Обычно их всех переносили на плечах носильщики, которые всегда держались вокруг с этой целью, болтая и ругаясь.

Это произошло на седьмой день после выхода из Ёкосе. Дорога разветвлялась, и здесь отец Алвито сказал, что он должен покинуть их. Он собирался отправиться по западной дороге, чтобы вернуться на свой корабль на день или около того, но он бы встретил их и присоединился к ним снова на дороге из Мисимы в Эдо, если ему это позволят.

– Конечно, я буду рад, если вы оба пожелаете поехать со мной.

– Спасибо, но, извините, у меня есть дела в Мисиме, – оказала Марико.

– Анджин‑сан? Если госпожа Марико будет занята, мы будем рады вам. У нас очень хороший повар, прекрасные вина. Видит Бог, вы будете в безопасности и сможете уходить и приходить, когда вам захочется. Родригес сейчас на борту.

Марико видела, что Блэксорн почти готов принять приглашение. «Как он может? – спрашивала она себя, расстроившись. – Как он может уехать от меня, когда осталось так мало времени?»

– Пожалуйста, Анджин‑сан, – сказала, она, – это будет очень полезно для вас, и неплохо бы вам повидать Родригеса, правда?

Но Блэксорн не поехал, как бы ему ни хотелось этого. Он не доверял священнику. Даже из‑за Родригеса он не стал совать голову в эту западню. Он поблагодарил Алвито и отказался.

– Давай сейчас остановимся, Анджин‑сан, – сказала Марико, хотя едва наступил полдень. – Давай не будем торопиться, ладно?

– Прекрасно. Да, мне тоже бы хотелось этого.

– Отец хороший человек, но я рада, что он уехал.

– Я тоже. Но он не хороший человек. Он священник.

Она была ошеломлена его страстностью:

– О, извините, Анджин‑сан, пожалуйста, извините меня за эти слова…

– Неважно, Марико‑сан. Я сказал вам – ничто не забыто. Он все время будет за мной охотиться. – Блэксорн пошел поискать капитана Ёсинаку.

Расстроившись, Марико посмотрела на западное ответвление дороги.

Лошади группы отца Алвито неторопливо шли среди других путников. Некоторые проходящие мимо кланялись маленькому кортежу, многие смиренно становились на колени, некоторые любопытствовали, кое‑кто провожал его недовольным взглядом. Но все вежливо уступали дорогу. Кроме самураев даже самого низшего ранга. Когда отец Алвито встречал самурая, он переходил на другую сторону дороги, и его спутники делали то же самое.

Он был рад оставить Марико и Блэксорна. Ему нужно было отправить срочные послания отцу‑инспектору, которые он не смог отослать раньше, так как его почтовые голуби в Екосе все погибли. Нужно было решить так много проблем: Торанага, рыбак Уо, Марико и этот пират. И Джозеф, который продолжал выслеживать его.

– Что он делает здесь, капитан Ёсинака? – выпалил он в первый день, как только заметил Джозефа среди охраны, одетого в форменное кимоно и неуклюже носящего мечи.

– Господин Торанага приказал мне взять его в Мисиму, Тсукку‑сан, там я должен направить его к господину Хиро‑Мацу. Простите, вам неприятно его видеть?

– Нет‑нет, – неубедительно заявил он.

– А, вы смотрите на его мечи? Не беспокойтесь. Это только одни рукоятки, без клинков. Так приказал господин Торанага. Поскольку он, видимо, был посвящен в ваш Орден таким молодым, то неясно, следует ли ему давать настоящие мечи или нет, имеет ли он на это право. Кажется, он вступил в ваш Орден в детском возрасте, Тсукку‑сан. Ведь не может быть самурая без мечей, правда? Урага‑нох‑Тадамаса, конечно, самурай, хотя он и был священником у чужеземцев целых двадцать лет. Наш господин мудро принял это компромиссное решение.

– Что же будет с ним?

– Я передам его господину Хиро‑Мацу. Может быть, он отошлет его обратно к дяде, чтобы тот решил его судьбу, может быть, он останется с нами. Я только повинуюсь приказам, Тсукку‑сан.

Отец Алвито хотел поговорить с Джозефом, но Ёсинака вежливо остановил его:

– Извините, но мой хозяин приказал ему держаться одному. Никого рядом. Особенно христиан. До тех пор, пока господин Харима не примет решение, сказал мой хозяин. Урага‑сан – вассал господина Харимы, правда? Господин Харима тоже христианин, так? Господин Торанага говорит, что с отступниками‑христианами должен иметь дело дайме‑христианин. В конце концов господин Харима – дядя и глава дома и это он в первую очередь приказал ему идти к вам.

Хотя ему и запретили, Алвито этим же вечером снова пытался поговорить с Джозефом с глазу на глаз, просить его отказаться от своего святотатства и на коленях просить прощения у отца‑инспектора. Однако юноша холодно удалился, не слушая его. После этого случая Джозефа всегда отправляли далеко вперед.

«Как, Святая Мадонна, мы должны вернуть его Богу, – мучительно думал Алвито. – Что я могу сделать? Может быть, отец‑инспектор догадается, как вести себя с Джозефом. Да если и догадается, что делать с этим невероятным решением Торанага подчиниться решению Совета, что они на своем тайном совещании расценили как невозможное».

– Нет, это вообще противоречит характеру Торанага, – сказал дель Аква, – он будет воевать. Когда кончатся дожди или даже еще раньше, если он убедит Затаки отречься от Ишидо и выдать его. Мой прогноз – он будет ждать как можно дольше и попытается вынудить Ишидо сделать первый шаг – его обычная выжидательная позиция. Что бы ни произошло, пока Кийяма и Оноши поддерживают Ишидо и Осаку, Кванто захватят, а Торанага погибнет.

– А Кийяма и Оноши? Они забудут свою вражду ради общего блага?

– Они все убеждены, что победа Торанага будет похоронным звоном по Святой Церкви. Сейчас, когда Харима на стороне Ишидо, я боюсь, что Торанага – это разбитая мечта.

«Опять гражданская война, – думал Алвито. – Брат против брата, отец против сына, деревня против деревни. Анджиро готово к восстанию, вооружено крадеными ружьями, как сказал рыбак Уо. И другие страшные новости: тайный мушкетный полк почти готов! Современный, в европейском стиле кавалерийский отряд более чем на две тысячи мушкетов, готовый к войне в японских условиях. О, Мадонна, защити истинно верующих и прокляни еретиков…

Какая жалость, что у Блэксорна такой неуступчивый нрав: он мог бы быть ценным союзником. Я никогда не думал об этом, но это так. Смелый и умный, честный в своей ереси, прямой и бесхитростный. Ему ничего не надо повторять дважды, его память удивительна. Он так много рассказал мне о мире. И о себе самом. Неужели правда? – печально подумал Алвито, повернувшись, чтобы в последний раз махнуть рукой Марико, – Надо ли учить своего врага и взамен учиться самому? Правильно ли закрывать глаза на смертный грех?»

На третий день после выезда из Ёкосе его поразило открытие брата Михаила.

– Вы считаете, что они любовники?

– Что такое Бог, если не любовь? Разве это не слово господа нашего Иисуса? – ответил он. – Я только упомянул, что видел, как они глядят друг на друга, и на это не надоедает смотреть. Об их телах я не знаю, отец, и, честно говоря, не интересуюсь. Но их души касаются друг друга, и я, кажется, из‑за этого стал лучше понимать Бога.

– Вы, разумеется, ошибаетесь относительно их. Она никогда не сделает этого! Это против всего ее воспитания, их законов и закона Бога. Она истинная христианка. Она знает, что супружеская неверность – страшный грех.

– Да. Но ее брак был синтоистский, не освящен перед нашим господом Богом, так что какая это супружеская измена?

– Вы также сомневаетесь в Слове? Вы заражены ересью Джозефа?

– Нет, отец, прошу извинить меня, никогда я не сомневался в Слове. Только в том, что сделал человек.

С тех пор он стал следить более внимательно. Конечно, мужчина и женщина очень нравились друг другу. А почему бы и нет? Здесь нет ничего плохого! Постоянно вместе, учась друг у друга, женщине приказано забыть свою религию, мужчина не знает никакой, только налет лютеранской ереси, про которую дель Аква сказал, что она свойственна всем англичанам.. Оба сильные, здоровые люди, однако плохо подходящие друг другу.

На исповеди она не сказала ничего. Он не настаивал. Ее глаза не сказали ему ничего и в то же время выдали все, но ничего конкретного, за что можно было осудить, там не было. Он слышал, как объясняет дель Акве:

«Михаил, должно быть, ошибся, Ваше Святейшество.

– Но она совершила грех супружеской измены? Были какие‑нибудь доказательства?

– К счастью, никаких доказательств».

Алвито натянул поводья и, мгновенно обернувшись, увидел, что она стоит на пологом склоне, кормчий разговаривает с Ёсинакой, старая госпожа и ее раскрашенная проститутка лежат в своем паланкине. Он мучительно хотел спросить: «Вы блудили с кормчим, Марико‑сан? Еретик обрек вашу душу на вечную муку? Вы, которую мы готовили к монашеской жизни и посту нашей первой местной аббатисы? Вы живете в мерзком грехе, не исповедуясь, оскорбительно пряча свои прегрешения от вашего духовника и тем самым вы тоже осквернились перед Богом?»

Он видел, что она махнула ему рукой, но на этот раз сделал вид, что не заметил, вонзил шпоры в бока лошади и заторопился прочь.

В эту ночь их сон был нарушен.

– Что это, любовь моя?

– Ничего, Марико‑сан. Спи.

Но она не уснула, он тоже. Она намного раньше обычного ускользнула обратно в свою комнату, он встал, оделся и сел во дворе, читая словарь при свете свечи до самого рассвета. Когда взошло солнце и потеплело, их ночные страхи исчезли, и они мирно продолжали свое путешествие. Вскоре обоз дотащился до большой проезжей Хоккайдской дороги, восточное Мисимы. Пешеходы стали гораздо многочисленнее. Подавляющее большинство их было, как всегда, пешком с пожитками за спиной. На дороге попадались отдельные вьючные лошади и совсем не было экипажей.

– О, экипажи – это что‑то с колесами, да? В Японии ими не пользуются, Анджин‑сан. Наши дороги слишком крутые и все время пересекают реки и ручьи. Колеса также портят их, так что экипажи запрещены для всех, кроме императора, и он проезжает несколько церемониальных ри в Киото по специальной дороге. Нам они тоже не нужны. Как мы сможем ехать на этих колесах через все реки и ручьи – их очень много, слишком много, чтобы построить всюду мосты. Отсюда до Киото, может быть, надо пересечь шестьдесят ручьев, Анджин‑сан. Сколько мы уже пересекли? Дюжину, да? Нет, мы все ходим пешком или ездим верхом. Конечно, лошадей и особенно паланкины могут иметь только важные люди, дайме и самураи, и даже не все самураи.

– Что? Даже если вы имеете возможность, вы не можете нанять паланкин?

– Нет, если вы не имеете соответствующего ранга, Анджин‑сан. Это очень мудрое правило, вы так не думаете? Доктора и очень старые люди могут путешествовать на лошади или в паланкине, или очень больные люди, если они имеют письменное разрешение от своего сюзерена. Паланкинами и лошадьми не разрешено пользоваться крестьянам или простолюдинам, Анджин‑сан. Это может приучить их к дурным привычкам, правда? Для них более полезно ходить пешком.

– А также это держит их на своем месте. Да?

– О, да. Но это все делается для мира, порядка и «ва» – гармонии. Только купцы имеют деньги, чтобы их можно было на это тратить, а кто они такие, если не паразиты, которые ничего не создают, ничего не выращивают, ничего не делают, а только кормятся за счет чужого труда? Конечно, они все должны ходить пешком, не так ли? Это очень мудро.

– Я никогда не видел так много движущихся людей, – сказал Блэксорн.

– О, это еще ничего. Подождите, когда мы приблизимся к Эдо. Мы любим путешествовать, Анджин‑сан, но редко делаем это в одиночку. Мы любим ездить группами.

Но толпы народа не мешали их продвижению. Шифр Торанаги на их знаменах, личный знак Тода Марико и старательность Акиры Ёсинаки, а также гонцы, которых он отправлял, чтобы оповещать, кто идет, обеспечивали им лучшие комнаты для ночлега в лучших гостиницах, а также беспрепятственный проход. Все другие путники и даже самураи быстро отступали в сторону и низко кланялись, ожидая, пока они пройдут.

– Они все останавливаются и кланяются каждому?

– О, нет, Анджин‑сан. Только дайме и важным людям. И большинству самураев – да, это мудрое правило для простолюдинов. Если бы простые люди не уважали самураев и самих себя, как бы соблюдался закон и осуществлялось управление государством? Потом, это же касается всех. Мы останавливаемся и кланяемся и позволяем пройти посланцу императора, разве не так? Все должны быть вежливыми, правда? Дайме более низкого ранга должен спешиться и поклониться более важным дайме. Обычай правит всей нашей жизнью.

– Скажем, а если два дайме одного ранга встретятся?

– Тогда они оба должны будут спешиться и одновременно поклониться и пойти каждый своим путем.

– Скажем, встретятся господин Торанага и генерал Ишидо?

Марико незаметно перешла на латынь:

– Кто они, Анджин‑сан? Этих имен не произносите.

– Ты права. Пожалуйста, прости меня.

– Послушай, любимый, давай пообещаем друг другу, что если нам улыбнется Мадонна и мы благополучно уедем из Мисимы, то только в Эдо, у первого моста, только тогда мы покинем наш тайный мир. Давай?

– Какая такая особая опасность в Мисиме?

– Там наш капитан должен представить рапорт господину Хиро‑Мацу. Я тоже должна буду увидеться с ним. Он мудрый человек, всегда настороже. Нам будет очень просто выдать себя перед ним.

– Мы должны быть осторожны. Давай просить Бога, чтобы твои страхи были безосновательны.

– О себе я не беспокоюсь, только о тебе.

– А я о тебе.

– Давай сделаем вид, что этот реальный мир – наш единственный мир.

– Вот Мисима, Анджин‑сан, – сказала Марико. Вытянутый в длину город с замком, который вмещал почти шестьдесят тысяч человек, был почти скрыт низким утренним туманом. Было видно только несколько крыш и каменный замок. За ним виднелись горы, понижающиеся к морю на западе. Далеко на северо‑западе была видна величественная гора Фудзи. На севере и востоке горные хребты возносились почти до неба.

– Что теперь?

– Сейчас Ёсинака найдет самую хорошую гостиницу на расстоянии не более десяти миль, и мы остановимся там на два дня. Это будет самое большое, что могут потребовать мои дела. Дзеко и Кику‑сан покинут нас на это время.

– Тогда поехали. Что говорит вам ваш здравый смысл о Мисиме?

– Здесь хорошо и безопасно, – ответил он, – а что будет потом, после Мисимы?

Она нерешительно показала рукой на северо‑восток:

– Потом мы поедем этой дорогой. Там перевал, который петляет по горам в сторону Хаконе. Это самая тяжелая часть Хоккайдской дороги. Потом дорога спускается к городу Одавара, который намного больше Мисимы, Анджин‑сан. Это уже на побережье. Путь оттуда до Эдо – только вопрос времени.

– Сколько его у нас?

– Недостаточно.

Глава Сорок Шестая

Генерал Тода Хиро‑Мацу взял личное послание, привезенное Марико, и сломал печати Торанаги. В свитке коротко сообщалось о том, что произошло в Ёкосе, подтверждалось решение Торанаги предстать перед Советом регентов, Хиро‑Мацу предписывалось охранять границу и перевалы в сторону Кванте от любого нападения до прибытия Торанаги (но не мешать, а помогать любому посланцу от Ишидо или идущим с востока) и давались инструкции об отступнике‑христианине и Анджин‑сане.

– А теперь расскажите мне все, что вы видели в Ёкосе или слышали относительно господина Торанаги. Марико выполнила его просьбу.

– Скажите мне, что вы думаете обо всем этом. Марико опять выполнила его просьбу.

– Что случилось между вами и моим сыном во время тя‑но‑ю?

Она рассказала ему в точности, что происходило.

– Мой сын уверен, что наш господин потерпит поражение до второй встречи с господином Затаки?

– Да, господин.

– Вы так думаете?

– О, да, господин.

В комнате, расположенной на самом верху главной башни замка, который господствовал над всем городом, наступило долгое молчание. Хиро‑Мацу встал и подошел к бойнице для лучников, проделанной в толстой каменной стене, спина и суставы у него болели, меч свободно покоился в руках.

– Я не понял.

– Что?

– Ни моего сына, ни нашего господина. Мы можем разбить любую армию Ишидо, какую он только может бросить в битву. А что касается решения предстать перед Советом регентов…

Она играла своим веером, любуясь вечерним небом, густо усыпанным звездами, наслаждаясь этим зрелищем.

Хиро‑Мацу внимательно посмотрел на нее.

– Вы очень хорошо выглядите, Марико‑сан, стали будто моложе, чем раньше. В чем секрет?

– У меня нет никаких секретов, господин, – ответила она, ее горло внезапно пересохло. Она ждала, что мир сейчас разлетится вдребезги, но этот момент прошел, и старик снова повернул свои проницательные глаза на город, раскинувшийся под ними.

– А теперь расскажите мне, что случилось с тех пор, как вы уехали из Осаки. Все, что вы видели, слышали или в чем принимали участие, – сказал он.

Когда она кончила, была уже глубокая ночь. Она сообщила ему обо всем очень точно, за исключением того, как далеко они зашли с Анджин‑саном. Даже здесь она была достаточно осторожна, чтобы не прятать своего восхищения им, его умом и смелостью. Или того, как его ценит Торанага.

Тем временем Хиро‑Мацу продолжал расхаживать по комнате, движение облегчало ему боль. Все совпадало с отчетом Ёсинаки и Оми – и даже тирада Затаки перед тем, как этот дайме кинулся в Синано. Теперь он понял многие вещи, которые раньше были ему неясны, и получил достаточно информации, чтобы принять обоснованное решение. Кое‑что из того, что она рассказала, возмутило его и даже заставило еще больше невзлюбить своего сына, он мог понять его мотивы, но это не имело значения. Что‑то возмущало его в чужеземце, а кое‑что заставляло восхищаться им.

– Вы сами видели, как он вытолкнул нашего господина на безопасное место?

– Да. Господин Торанага давно уже был бы мертв, господин, если бы не он. Я совершенно уверена. Он три раза спасал нашего господина: при бегстве из Осакского замка, на борту галеры в гавани Осаки и во время землетрясения. Я видела мечи, которые выкопал Оми‑сан. Они были изогнуты, как лапша, и совершенно никуда не годились.

– Вы думаете, Анджин‑сан действительно мог совершить сеппуку?

– Да. Клянусь своим христианским Богом, я считаю, что он принял такое решение. Только Оми‑сан помешал ему. Господин, я считаю, что он достоин быть самураем, достоин быть хатамото.

– Я не спрашивал вашего мнения.

– Прошу простить меня, господин, конечно, вы не спрашивали. Но этот вопрос все еще у вас в голове.

– Вы стали не только учительницей кормчего, но и читаете чужие мысли?

– О, нет, пожалуйста, извините меня, господин, конечно, нет, – сказал она самым умильным голоском, – Я только ответила вождю нашего рода как могла лучше, старалась в меру своих слабых способностей. Интересы нашего господина у меня в голове на первом месте. Ваши только на втором после его интересов.

– А это так?

– Пожалуйста, извините меня, но об этом нет необходимости и спрашивать. Прикажите мне, господин, я все выполню.

– Почему вы такая гордая, Марико‑сан? – спросил он испытующе.

– Прошу извинить меня, господин. Я была груба. Я не заслужила такого…

– Я знаю! Никто из женщин не заслужил! – Хиро‑Мацу засмеялся. – Но бывают времена, когда мы нуждаемся в вашей женской холодной, жестокой, злобной, изощренной, практичной мудрости. Вы, женщины, намного умнее нас, правда?

– О, нет, господин, – сказала она, соображая, что у него на уме.

– Это просто потому, что мы сейчас одни. Если повторить это перед всеми, то сказали бы, что старый Железный Кулак отжил свое, что ему пора положить свой меч, побрить голову и начать читать молитвы Будде, прося прощения за души тех людей, которых он отправил в Пустоту. Они были бы правы.

– Нет, господин. Об этом правильно сказал ваш сын. Пока наш господин не кончил свою жизнь, вы не можете отступать. Ни вы, ни господин, мой муж. Ни я.

– Да, но все равно я был бы очень рад положить свои мечи и просить мира у Будды для себя и тех, кого я убил.

Он некоторое время всматривался в темноту ночи, тяжко ощущая свой возраст, потом снова посмотрел на нее. Ему было очень приятно смотреть на нее, приятней, чем на любую другую женщину из тех, кого он знал.

– Что?

– Ничего, Марико‑сан. Я вспомнил, как первый раз увидел вас.

Это было в то время, когда Хиро‑Мацу тайком заложил душу Городе, чтобы получить эту маленькую изящную девушку в жены сыну, тому самому сыну, который зарубил свою собственную мать, единственную женщину, которую когда‑либо по‑настоящему любил Хиро‑Мацу.

«Почему я добивался для него Марико? Потому что я хотел досадить Тайко, который тоже хотел ее. Досадить противнику и ничего более. А была ли неверна мне моя наложница? – спрашивал себя старик, тревожа старую рану, – О, Боже, когда я гляну тебе в лицо, я потребую у тебя ответ и на этот вопрос. Я хочу знать, да или нет; Я требую правды! Я думаю, это ложь, но Бунтаро сказал, что она была наедине с этим мужчиной в комнате, с распущенными волосами, развязанным кимоно, это было задолго до того, как мне вернуться. Это могла быть и ложь, не правда ли? Или правда, да? Это должна быть правда – конечно, мой сын не отрубил бы голову своей матери, если бы не был уверен?»

Марико смотрела на морщины, покрывающие лицо Хиро‑Мацу, его кожа натянулась, местами шелушилась от возраста. Она чувствовала былую силу его рук и плеч.

«О чем вы думаете? – хотела спросить она, ей нравился этот человек: – Вы все‑таки видите меня насквозь? Вы теперь знаете обо мне и Анджин‑сане? Вы знаете, что я прямо трепещу от любви к нему? Что когда мне надо будет выбирать между ним, вами и Торанагой, я выберу его?»

Хиро‑Мацу стоял у бойницы и смотрел на город под ним, его пальцы поглаживали ножны и рукоятку меча, он совсем забыл о ней. Хиро‑Мацу задумался о Торанаге и о том, что с негодованием сказал ему несколько дней назад Затаки, с негодованием, которое он разделял.

– Да, конечно, я хочу завоевать Кванто и вывесить мое знамя на стенах замка в Эдо и сделать его своим. Я никогда не хотел этого раньше, но теперь хочу, – сказал ему Затаки. – Но таким путем? В этом нет никакого благородства! Никаких почестей не достанется ни моему брату, ни вам, ни мне! Никому! Кроме Ишидо, а этот крестьянин не заслуживает этого.

– Тогда поддержите господина Торанагу. С вашей помощью Тора…

– Зачем? Тогда мой брат станет сегуном и уберет наследника?

– Он сто раз говорил, что поддерживает наследника. Я считаю, это так и есть. И у нас будет вождем Миновара, а не выскочка‑крестьянин и ведьма Ошиба, не так ли? Эти глупцы будут править страной восемь лет, пока Яэмон не достигнет совершеннолетия, если умрет Торанага. Почему не дать господину Торанаге восемь лет, он – Миновара! Он тысячу раз говорил, что передаст власть Яэмону. Где у тебя мозги, в заднице? Торанага не враг тебе или Яэмону!

– Миновара не станет на колени перед этим крестьянином! Ссал он на его честь и честь всех нас. Вашу и мою!

Они ругались, проклинали друг друга и, будучи одни, чуть не подрались.

– Ну, давай, – издевался он над Затаки, – вытаскивай свой меч, предатель! Ты предал своего брата, главу рода!

– Я глава своего собственного рода. У нас одна мать, а не отец. Отец Торанаги с позором прогнал мою мать. Я не буду помогать Торанаге, но если он отречется и вспорет себе живот, я поддержу Судару…

«Нет необходимости делать это, – сказал себе Хиро‑Мацу, все еще разъяренный, – Не стоит делать этого, пока я еще живой, или смиренно представать перед Советом регентов. Я главнокомандующий. Мой долг защищать честь и дом моего господина, даже от него самого. Так что я теперь решил: – Послушайте, господин, пожалуйста, извините меня, но на этот раз я ослушаюсь. На этот раз я обману вас. Сейчас я хочу объединиться с вашим сыном и наследником, господином Сударой, и его женой, госпожой Дзендзико, и вместе мы объявим „Малиновое небо“, как только прекратятся дожди, и начнем войну. И до тех пор, пока не умрет последний человек в Кванто, сражаясь с врагом, я буду надежно охранять вас в замке Эдо, что бы вы ни говорили, чего бы это ни стоило».

Дзеко была в восторге, оказавшись опять дома в Мисиме среди своих девушек и гросбухов, счетов, полученных долговых расписок и заемных писем.

– Вы хорошо поработали, – сказала она своему главному бухгалтеру.

Сморщенный маленький человечек благодарно откланялся и захромал домой. Она же угрожающе повернулась к своему главному повару:

– Тринадцать серебряных чодзинов, двести медных монет за еду на одну неделю?

– О, пожалуйста, извините меня, хозяйка, но слухи о войне очень взвинтили цены, – агрессивно начал толстый повар. На все. Рыба, рис, овощи – даже соевый соус стал стоить вдвое дороже за последний месяц, а саке и того больше. Работа в этой горячей душной кухне, которую всю, конечно, не переделаешь. Дорого! Ха! За одну неделю я накормил сто семьдесят два гостя, десять куртизанок, одиннадцать голодных учениц, четырех поваров, шестнадцать служанок и четырнадцать слуг! Прошу извинить меня, хозяйка, простите, но моя бабушка очень больна, так что я должен уехать на десять дней и прошу вас об этом…

Дзеко начала рвать на себе волосы так, чтобы показать свои чувства, но недостаточно, чтобы испортить свою внешность, и отослала его, сказав, что она разбита, что она вынуждена закрыть самый известный Чайный Дом в Мисиме без такого прекрасного главного повара и что все это его вина – что она должна выкинуть на улицу в снег всех этих таких преданных ей девушек и честных, но несчастных слуг.

– Не забывай, что идет зима, – выкрикнула она напоследок. Потом, совершенно одна, она сопоставила доходы с расходами, и оказалось, что доходы были вдвое больше того, что она ожидала. Саке на вкус показался ей лучше, чем когда‑либо, и хотя цены на продукты подскочили, то же будет и с саке. Она сразу же написала своему сыну в Одавару, где у нее был винокуренный завод, приказав удвоить выпуск саке. Потом она разобралась в неизбежных ссорах среди девушек, выгнала трех, наняла еще четырех, отправила человека за своей сводней и подписала контракты еще с семью куртизанками, которые ей очень нравились.

– И когда бы вы хотели принять этих почтенных дам, Дзеко‑сан? – жеманно улыбнулась старуха, радуясь значительным комиссионным.

– Сейчас же. Ну, давай поторопись.

После этого она позвала плотника и составила с ним планы расширения своего Чайного Домика, чтобы устроить помещения для новых дам.

– На Шестой улице, наконец, продается тот участок, госпожа. Вы хотите, чтобы я взял его сейчас?

Несколько месяцев она ждала этого, но сейчас замотала головой и отправила его с инструкциями выбрать четыре гектара пустующих земель на холме к северу от города.

– Но не делай этого сам, используй посредников. Не жадничай. И я не хочу, чтобы стало известно, что покупается для меня.

– Но четыре гектара? Это…

– По меньшей мере четыре, может быть и пять через пять месяцев, но только выбери… понимаешь? Их надо будет оформлять на этих людей.

Она передала ему список надежных лиц, через которых нужно будет устраивать эту сделку, и поспешила выпроводить его, видя мысленно уже обнесенный стенами городок в пределах процветающего города. От радости Дзеко даже рассмеялась.

После этого она посылала за каждой куртизанкой, хвалила их, бранила, ругалась с ними или плакала. Некоторые были повышены в классе, некоторые понижены, цены на их услуги тоже повышались или снижались. В самый разгар всех этих дел заявился Оми.

– Извините, но Кику‑сан плохо себя чувствует, – сказала она. – Ничего серьезного. Она просто плохо реагирует на перемену погоды, бедняжка.

– Я настаиваю на том, чтобы увидеться с ней.

– Извините, Оми‑сан, но вы, конечно, не настаиваете? Кику‑сан принадлежит вашему сюзерену, не так ли?

– Я знаю, кому она принадлежит, – закричал Оми. – Я хочу видеть ее, только и всего.

– О, извините, разумеется, вы имеете полное право кричать и ругаться, извините, пожалуйста. Но, простите, она нездорова. Сегодня вечером, или может быть позднее, или завтра, но что я могу сделать, Оми‑сан? Если ей станет получше, может быть, я смогу известить вас, если вы скажете мне, где вы остановились…

Он назвал ей адрес, поняв, что ничего не добился, и выскочил из дому, желая разнести в щепки всю Мисиму.

Дзеко подумала об Оми. Потом она послала за Кику и сообщила ей программу, которую она наметила для нее на эти два вечера в Мисиме.

– Может быть, мы сможем убедить нашу госпожу Тода отложить выезд на четыре или пять вечеров, дитя. Я знаю с полдюжины мужчин, которые заплатят царские суммы за то, чтобы вы развлекали их на вечеринках. Ха! Теперь, когда такой великий дайме купил вас, никто не осмелится тронуть вас, ни разу, так что вы можете только петь, танцевать, представлять пантомимы и станете нашей первой гейшей!

– А бедный Оми‑сан, хозяйка? Я никогда до этого не слышала, чтобы он был такой сердитый, извините, но он так кричал на вас.

– Ха! Что такое его крики, когда вы теперь, наконец, наложница дайме и самого богатого из богатых торговцев рисом и шелком. Сегодня вечером я скажу Оми, где вы будете петь в последний раз, но вряд ли он станет ждать. Я устрою его в соседней комнате. Тем временем он выпьет очень много саке.., а обслужит его Акико. Потом полезно будет спеть ему одну или две печальные песни – мы все еще не уверены в Торанаге‑саме, правда? Мы еще не получили утренней платы, чтобы совсем рассчитаться.

– Пожалуйста, извините меня, но, может, лучше Чоко? Она красивее, моложе и приятнее. Я уверена, он будет больше доволен ею.

– Да, дитя, но Акико сильная и очень опытная. Когда мужчинами овладевает безумие такого рода, они все становятся очень грубыми. Грубее, чем вы можете себе вообразить. Даже Оми‑сан. Я не хочу, чтобы Чоко пострадала. Акико любит опасность, ей нужно некоторое насилие, чтобы она хорошо работала. Она вынет жало из его Прекрасной Колючки. Теперь поторопись, надень самое лучшее кимоно и достань самые хорошие духи.

Дзеко отправила Кику готовиться и снова заторопилась с распоряжениями по дому. Потом, когда она управилась со всем остальным – даже с официальным приглашением на чай восьми самых влиятельных в Мисиме владельцев Чайных Домиков, чтобы обсудить одно крайне важное дело, – она с удовольствием окунулась в ванну: «Ах!»

Наконец в нужный момент – прекрасный массаж. Духи, пудра, макияж и прическа, новое просторное кимоно редкого жатого шелка. Потом появился ее любовник. Это был восемнадцатилетний юноша, студент, сын обедневшего самурая по имени Инари.

– О, как вы прекрасны – я сразу кинулся сюда, как только принесли от вас записку, – сказал он чуть дыша. – Вы удачно съездили? Я так рад, что вы вернулись! Спасибо, благодарю вас за подарки – меч прекрасен, кимоно тоже! Как вы добры ко мне!

«Да, я добра», – подумала она про себя, хотя обычно полностью отрицала это. Скоро она уже лежала рядом с ним, потным и вялым. «Ах, Инари, – думала она удивленно, – твой Прозрачный Пест совсем не такой, как у Анджин‑сана, но то, что ты потерял в размере, ты, конечно, добираешь своей ошеломляющей энергией!»

– Почему ты смеешься?! – спросил он сонно.

– Потому что ты сделал меня счастливой, – вздохнула она, радуясь, что ей повезло, и она получила образование в этих вопросах. Она весело поболтала, похвалила его и ласкала, пока он не уснул, ее руки и голос, привычные к таким вещам, легко помогли им достичь того, чего они желали. Мысли ее в это время были далеко. Она размышляла о Марико и ее любовнике, обдумывая разные варианты. Насколько можно позволить себе надавить на Марико? И кому она их выдаст, или кем будет ей угрожать, очень осторожно, конечно: Торанагой, Бунтаро или кем‑нибудь еще? Христианским священником? Какая в этом выгода? Или господином Кийямой – ведь любой скандал, связывающий великую госпожу Тода с чужеземцем, лишит ее сына шансов на брак с внучкой Кийямы. А эта угроза склонит ее к выполнению моих требований? Или мне ничего не надо делать – это чем‑нибудь тоже может быть выгодно?

Жаль Марико. Такая красивая женщина! О, она могла бы стать прекрасной куртизанкой! Жаль и Анджин‑сана. О, он так умен – на нем можно было бы поживиться тоже.

Как мне лучше всего использовать их тайну, чтобы получить выгоду до того, как они погибнут?

Будь осторожной, Дзеко, предостерегла она себя, осталось так немного времени, чтобы решить все это, и как поступите с этими новыми секретами – о ружьях и снаряжении, спрятанном крестьянами в Анджиро, например, или о новом мушкетном полку – его численности, командирах, организации и количестве ружей. Или о Торанаге, который той ночью в Ёкосе с таким удовольствием развлекался с Кику, используя классический ритм – по шесть мелких и пять глубоких проникновении в течение ста проникновений с силой тридцатилетнего мужчины, а потом спал как ребенок. Разве так ведет себя человек, которого что‑то беспокоит, а?

А как мучился этот девственник‑священник с тонзурой, когда голым стал на колени и сначала молился своему любимому христианскому Богу, прося прощения за грех, который он собирался совершить с девушкой, и за другой грех, настоящий, который он совершил в Осаке, – странные тайные известия, которые прошептал ему на «исповеди» прокаженный, а он потом предательски сообщил господину Хариме. Что делать с этим Торанаге? Бесконечные рассказы о том, что шепталось ему на исповеди, затем молитва с плотно закрытыми глазами – перед бедной обезумевшей глупо распростершейся перед ним девушкой.

А как быть с тем, что сказал второй повар Оми служанке, которая шепнула об этом своему любовнику, а тот Акико, что он подслушал, как Оми и его мать планировали убить Касиги Ябу, их сюзерена? Ха! Этот секрет выдать – все равно что пустить кошку среди голубей Ябу! Так, может, эту тайну про Оми и Ябу предложить Затаки или шепнуть Торанаге. А слова Затаки, которые он пробормотал во сне и которые запомнила его девушка и продала мне на следующий день за целый серебряный чодзин – слова, которые означают, что генерал Ишидо и госпожа Ошиба едят вместе, спят вместе, и что Затаки сам слышал, как они мычали, стонали и кричали, как Янь, пронзающий Инь прямо до самого Дальнего Поля! Удивительно, правда, такие высокопоставленные люди!

А такой удивительный факт – в момент Облака и Дождя и несколько раз до этого господин Затаки называл свою девушку «Ошиба». Любопытно, правда?

Сможет ли так необходимый всем Затаки переменить свою песню, если Торанага предложит ему как награду саму Ошибу? Дзеко хихикнула, радуясь всем этим удивительным тайнам, которые так ценны и которые мужчины так легко выдают вместе со своим Соком Радости.

– Он изменился, – пробормотала она уверенно. – О, да, очень.

– Что?

– Ничего, ничего, Инари‑чан. Ты хорошо поспал?

– Что?

Она улыбнулась и дала ему снова уснуть. Потом, когда он снова собрался с силами, она стала ласкать его руками и губами, доставляя ему наслаждение. И себе тоже.

– А где сейчас англичанин, отец?

– Я точно не знаю, Родригес. Он должен быть в одной из гостиниц к югу от Мисимы. Я послал слугу узнать, где именно, – Алвито подобрал остатки подливки коркой свежего хлеба.

– Когда вы будете знать?

– Завтра наверняка.

– Куе ва, мне хотелось бы повидать его еще раз. Он в порядке? – спокойно спросил Родригес.

– Да, – судовой колокол ударил шесть раз. Три часа дня.

– Он рассказывал вам, что случилось после того, как он уехал из Осаки?

– Я знаю отдельные вещи. От него и от других. Это длинная история, и тут есть что порассказать. Сначала я разберусь со своими письмами, а потом мы поговорим.

Родригес откинулся на спинку кресла в своей маленькой каюте на корме.

– Хорошо. Это очень хорошо. – Он посмотрел в резко очерченное лицо иезуита, коричневые глаза с желтыми крапинками. Кошачьи глаза. – Послушайте, отец, – сказал он, – англичанин спас мне жизнь и корабль. Конечно, он враг, уверен, что он еретик, но он кормчий, один из лучших в мире. Ничего нет плохого в том, чтобы уважать врага, даже такого, как он.

– Господь наш Иисус простил своих врагов, но они тем не менее распяли его, – Алвито спокойно выдержал взгляд кормчего, – но мне он тоже нравится. По крайней мере, я его хорошо понимаю. Давайте пока оставим его на какое‑то время.

Родригес кивнул, соглашаясь. Он заметил, что тарелка священника пуста, потянулся через стол и подвинул ее поближе:

– Отец, здесь еще есть немного каплуна. Хотите хлеба?

– Спасибо. Я съем. Я и не понимал, как голоден, – священник с удовольствием отломил себе еще одну ногу, взял шалфея и луку, кусок хлеба, потом вылил на все это остатки густой подливки.

– Вина?

– Да, спасибо.

– А где остальные ваши люди, отец?

– Я оставил их в гостинице около порта.

Родригес выглянул в окно кормовой рубки, которое выходило в сторону Нумадзу, пристани и порта, справа по борту было видно устье реки Кано, где вода была темнее, чем в море. Взад‑вперед курсировали рыбацкие лодки.

– Этот ваш слуга, которого вы послали, отец, – ему можно доверять? Вы уверены, что он найдет нас?

– О, да. Они, конечно, пробудут там по крайней мере два дня, – Алвито решил не говорить о том, что он, или, точнее, напомнил он себе, брат Михаил, заподозрил Блэксорна и Марико, поэтому он только добавил: – Не забывайте, они путешествуют с большой помпой. При том положении, какое занимает Тода Марико, и знаменах Торанаги, их везде очень почитают. О них будут знать вокруг на четыре мили, кто они и где остановились.

Родригес рассмеялся:

– Англичанин в почете? Кто поверит в это? Какой‑нибудь сифилитичный дайме!

– Это совсем не так, кормчий. Торанага сделал его самураем и хатамото.

– Что?

– Теперь главный кормчий Блэксорн носит два меча. Со своими пистолетами. И теперь он доверенное лицо Торанаги, в какой‑то мере и его протеже.

– Англичанин?

– Да, – Алвито замолчал и продолжал есть.

– Вы знаете, почему? – спросил Родригес.

– Да, отчасти. Ему повезло, кормчий.

– Тогда расскажите мне, хотя бы вкратце, а подробности потом.

– Анджин‑сан спас Торанаге жизнь, даже три раза. Дважды во время бегства из Осаки, последний раз в Идзу во время землетрясения, – Алвито с удовольствием обгладывал мясистое бедрышко каплуна. Капли сока стекали по его черной бороде.

Родригес ждал продолжения, но священник не сказал больше ни слова. Его взор опустился на бокал с вином, который он держал в руках. Поверхность густого красного вина поблескивала. После долгой паузы он сказал:

– Для нас очень плохо, что этот чертов англичанин так втерся в доверие к Торанаге. Нам этого совсем не надо.

– Я с вами согласен.

– И все равно, мне бы хотелось повидаться с ним. – Священник не сказал ничего. Родригес молча дал ему доесть все на тарелке, веселое настроение покинуло его. Было покончено с последним крылышком, священник выпил еще один бокал вина. Потом, под конец, еще немного прекрасного французского коньяка, который отец Алвито достал из буфета.

– Родригес? А вам не хотелось бы рюмочку?

– Благодарю вас, – моряк посмотрел, как Алвито наливал орехово‑коричневый напиток в хрустальный сосуд. Все вино и коньяк прислали из личных запасов отца‑инспектора как личный дар его другу иезуиту.

– Конечно, Родригес, вы можете тоже пользоваться этими запасами наряду с отцом Алвито, – сказал тогда дель Аква. – Идите с Богом, может быть, он присмотрит за вами и поможет благополучно вернуться в порт и домой.

– Благодарю вас, ваше святейшество.

«Да, благодарю, но не за то, – горько подумал Родригес, – что вы приказали моему адмиралу принять на борт проклятую лодку под командованием этого иезуита, который разлучил меня с женой, бедной крошкой. Мадонна, жизнь так коротка, слишком коротка и слишком ненадежна, чтобы тратить ее на сопровождение этих противных священников, даже отца Алвито, который из них самый приличный человек и из‑за этого самый опасный. Мадонна, помоги мне!»

– О! Вы уезжаете. Род‑сан? Уезжаете так быстро? О, как жаль…

– Я скоро вернусь, моя дорогая.

– О, извините… я буду скучать, и я, и дитя. На миг он задумался, не взять ли ее с собой на борт «Санта‑Филиппы», но сразу же отбросил эту мысль, зная, как это будет опасно для нее, для него и корабля:

– Извини, я скоро вернусь.

– Мы будем ждать, Род‑сан. Пожалуйста, прости меня, что я так расстроена, извини.

Хотя и с трудом, с сильным акцентом, она все же пыталась говорить на португальском, настаивая, чтобы он называл ее христианским именем Грэйси, а не так мило звучащим Ньян‑ньян, что означает «Кошечка» и так подходит ей, а главное, гораздо больше нравится ему.

Он покинул Нагасаки с большим нежеланием, проклиная всех священников и адмиралов, страстно желая, чтобы поскорее кончились лето и осень и он смог поднять якорь Черного Корабля, трюмы которого уже распирало от слитков, и направиться, наконец, домой, богатым и независимым. А что потом? Вечный вопрос, полностью завладевший им. Что с ней и ребенком? «Мадонна, помоги мне решить этот вопрос».

– Прекрасный обед, Родригес, – сказал Алвито, играя хлебным мякишем.

– На доброе здоровье, – Родригес сразу стал серьезным. – Какие у вас планы, отец? Мне хотелось бы… – он остановился на середине предложения и выглянул в окно. Потом, не удовлетворившись этим, он встал из‑за стола и, мучаясь, прохромал к иллюминатору, выходящему на берег, и посмотрел в него.

– В чем дело, Родригес?

– Я подумал, что прилив переменился. Сейчас хочу проверить со стороны моря, – он дальше отодвинул занавеску, но все еще не мог разглядеть носовой якорь, – Извините меня, я на секунду, отец.

Он вышел на палубу. Вода плескалась о якорную цепь, которая углом поднималась из мутной воды. Никакого движения. Потом появился легкий след и корабль начал слегка освобождаться, занимая новое положение по мере убывания воды. Он проверил, как он стоит, потом посты. Все было в полном порядке. Поблизости не было ни одной лодки. День был прекрасный, туман давно рассеялся. До берега было около кабельтова, достаточно далеко, чтобы не допустить внезапного вторжения на борт, но и далеко в стороне от морских путей, ведущих к пристаням.

Его корабль представлял собой лорчу – японский корпус, приспособленный для современных португальских парусов и такелажа: быстроходный двухмачтовый, с такелажем, как у шлюпа. На нем было четыре пушки в центре корабля, по два маленьких носовых и кормовых орудия. Он назывался «Санта‑Филиппа», команда состояла из тридцати человек.

Родригес осмотрел город и холмы за ним.

– Песаро!

– Да, сеньор.

– Приготовьте баркас. Я собираюсь попасть на берег еще засветло.

– Хорошо. Он будет готов. Когда вы вернетесь?

– На рассвете.

– Ну и отлично! Я поведу береговую партию – десять человек.

– Не спускайтесь на берег, Песаро. Киндзиру! Мадонна, что с твоими мозгами? – Родригес широко расставил ноги и облокотился о планшир.

– Скверно, что все так страдают, – сказал боцман Песаро, опустив крупные мозолистые руки. – Я поведу всю группу и обещаю, что все будет спокойно. Мы уже две недели сидим здесь, как в клетке.

– Портовые власти сказали «киндзиру», так что прости, но это все‑таки «киндзиру», будь оно проклято! Помнишь? Это тебе не Нагасаки.

– Да, клянусь кровью Христа, очень жаль! – Здоровяк‑боцман обиделся. – Подумаешь, прикончили одного японца.

– Одного убили, двух тяжело ранили, массу народу покалечили, изуродовали девушку, прежде чем самураи остановили вашу схватку. Я предупреждал вас перед выходом на берег: «Нумадзу не Нагасаки – так что ведите себя прилично!» Мадонна! Нам повезло, что удалось сбежать, потеряв только одного нашего моряка. Они имели законное право убить вас всех пятерых.

– Их закон, кормчий, это не наш закон. Проклятые обезьяны! Это был обычный скандал в борделе.

– Да, но его начали вы, власти наложили запрет на мой корабль, и вы все под домашним арестом. Вы тоже! – Родригес переставил ногу, чтобы облегчить боль. – Потерпи, Песаро. Как только отец уедет, мы уйдем отсюда.

– С приливом? На рассвете? Это приказ?

– Нет. Пока нет. Пока только приготовь баркас. Со мной поедет Гомес.

– Возьмите меня тоже, а? Пожалуйста, кормчий. Я загнусь от того, что меня засунули на эту проклятую посудину.

– Нет. И вам лучше не сходить на берег сегодня вечером, вам или еще кому‑нибудь из наших.

– А если вы не вернетесь на рассвете?

– Вы будете гноить здесь якорь, пока я не вернусь. Ясно?

Недовольство боцмана усилилось. Он поколебался, потом ответил:

– Да, ясно, клянусь Богом.

– Хорошо, – Родригес спустился вниз. Алвито спал, но проснулся сразу же, как только кормчий открыл дверь каюты.

– Ну, все нормально? – спросил он.

– Да. Просто прилив сменяется отливом, – Родригес проглотил немного вина, чтобы отбить противный вкус во рту. Так было всегда после попытки мятежа. Если бы Песаро не повиновался сразу же, Родригес должен был прострелить ему лицо, заковать в кандалы или приказать дать ему пятьдесят линьков, протащить под килем или применить еще одно из ста наказаний, предусмотренных морскими законами для поддержания дисциплины. Без дисциплины любой корабль погибает. – Какой план дальше, отец? Мы выходим на рассвете?

– А как с почтовыми голубями?

– Они в хорошей форме. У нас их шесть штук – четыре из Нагасаки, два из Осаки.

Священник посмотрел на солнце. До захода еще четыре или пять часов. Времени для отправки птиц с первым зашифрованным сообщением достаточно, он его так долго обдумывал: «Торанага выполняет приказ Совета регентов. Я собираюсь в Эдо, потом в Осаку. Буду сопровождать Торанагу в Осаку. Он разрешил строить собор в Эдо. Детальное сообщение перешлю с Родригесом».

– Вы не попросили бы немедленно подготовить двух птиц для Нагасаки и одну для Осаки? – сказал Алвито. – Потом мы поговорим. Я не поплыву с вами обратно. Я думаю попасть в Эдо сушей. Это потребует от меня всю ночь и завтрашний день. А сейчас я сажусь писать подробное сообщение, которое вы отвезете отцу‑инспектору, только лично ему в руки. Вы сможете отплыть сразу же, как только я кончу письма?

– Хорошо. Если будет слишком поздно, я подожду до рассвета. Здесь на десять лиг кругом полно отмелей и перемещающихся песков.

Алвито согласился. Еще двенадцать часов ничего не решат. Он знал, что было бы намного лучше, если бы он мог сообщить эти новости прямо из Ёкосе, покарай Боже того дьявола, который повредил там его птиц! «Потерпи, – сказал он себе. – К чему такая спешка? Разве это не главное правило нашего Ордена? Терпение. Все приходит к тому, кто ждет – и работает. Что значат двенадцать часов или даже восемь дней? Они не могут изменить ход истории. Смерть была предопределена еще в Ёкосе».

– Вы поедете вместе с англичанином? – спросил Родригес. – Как раньше?

– Да. Из Эдо я отправлюсь в Осаку. Буду сопровождать Торанагу. Мне хотелось, чтобы вы заехали в Осаку с моим письмом, если вдруг отец‑инспектор окажется там, или он отправится туда, покинув Нагасаки до вашего приезда, или если он сейчас едет туда. Письмо вы можете отдать отцу Солди, его секретарю – только ему.

– Хорошо. Я буду рад уехать. Мне здесь не нравится.

– С божьей милостью мы можем все здесь изменить, Родригес. Если нам поможет Бог, мы обратим здесь в нашу веру всех язычников.

– Аминь. – Родригес переменил положение ноги, уменьшив нагрузку, и пульсирующая боль в ней сразу прекратилась. Он выглянул в окно, потом нетерпеливо встал:

– Я схожу за голубями сам. Пишите свое письмо, потом мы поговорим. Об англичанине.

Родригес вышел на палубу и выбрал голубей в корзинах. Когда он вернулся, священник уже достал ручку с острым пером, чернила и записывал свое закодированное послание на тонких листочках бумаги. Алвито положил их в маленькие патрончики, запечатал и выпустил птиц. Все три птицы сделали круг над кораблем, потом цепочкой направились на запад, отблескивая под полуденным солнцем.

– Мы поговорим здесь или спустимся ниже?

– Здесь. Здесь прохладнее, – Родригес показал на ют, где нельзя было подслушать. Алвито сел.

– Сначала о Торанаге.

Он коротко рассказал кормчему о том, что случилось в Ёкосе, опустив инцидент с братом Джозефом и свои подозрения о Марико и Блэксорне. Родригес был не менее его ошеломлен известием о том, что Торанага собрался явиться на встречу с Советом регентов.

– Без сопротивления? Это невозможно! Теперь мы полностью вне опасности, наш Черный Корабль в безопасности, церковь станет богаче, мы разбогатеем… Слава Богу, всем святым и Мадонне! Это самая лучшая новость, какую вы только могли принести, отец. Мы в безопасности!

– Если так захочет Бог. Торанага меня обеспокоил только одним своим заявлением. Он сказал следующее: «Я могу приказать освободить моего христианина – Анджин‑сана. С его кораблем и с его пушками».

Хорошее настроение Родригеса сразу испарилось. Он просил:

– «Эразмус» все еще в Эдо? Он в распоряжении Торанаги?

– Это очень опасно, если освободят англичанина?

– Серьезно? Этот корабль вдребезги разнесет нас, если застигнет посреди пути между Японией и Макао, имея на борту Блэксорна и мало‑мальски приличную команду. Мы же только маленький фрегат и не можем противостоять «Эразмусу»! Он сможет танцевать вокруг нас, и мы должны будем спустить свои флаги.

– Вы уверены?

– Да. Перед Богом клянусь – это будет убийство, – Родригес сердито стукнул кулаком, – но подождите секунду – англичанин сказал, что он прибыл сюда не более чем с двенадцатью людьми, не все из них моряки, многие были купцами и большинство их болело. Так мало народу не смогут управлять кораблем. Единственное место, где он может набрать команду – Нагасаки или Макао. В Нагасаки он сможет набрать сколько угодно народу! Там есть такие, что ему лучше держаться подальше оттуда и от Макао!

– Ну, а скажем, он получит команду из местных жителей?

– Вы имеете в виду кого‑нибудь из головорезов Торанага? Или «вако»? Вы думаете, что Торанага явится перед Советом регентов и все его люди станут ронинами? Да? Если у этого англичанина будет достаточно времени, он сможет обучить их. С легкостью. Боже мой… прошу меня извинить, отец, но если англичанин получит самураев или «вако»… Нельзя так рисковать – он слишком опасен. Мы все видели это в Осаке! Освободить его на этой помойке в Азии с самурайской командой…

Алвито следил за Родригесом, еще более озабоченный.

– Я думаю, лучше послать еще одно сообщение отцу‑инспектору. Ему надо сообщить, вдруг это окажется очень серьезно. Он будет знать, что делать.

– Я знаю, что делать! – Родригес с размаху стукнул кулаком по планширу. Он встал и повернулся к нему спиной. – Слушайте, отец, слушайте мою исповедь: в первую ночь – самую первую ночь, он стоял сбоку меня на галере в море, когда мы уходили из Анджиро, сердце подсказывало мне, что его нужно убить, потом еще раз во время шторма. Господь Бог помог, это было в тот раз, когда я послал его вперед и умышленно отклонился по ветру без предупреждения, он был без страховки, я сделал это, чтобы убить его, но англичанин не упал за борт, как случилось бы с любым другим. Я думаю, это была рука Бога, и понял это до конца, когда позже он оказался умелым рулевым и спас мой корабль, и потом, когда мой корабль оказался в безопасности, а меня смыло волной и я тонул, моей последней мыслью было также, что мне наказание божье за то, что я пытался его убить. «Ты не должен был так поступать с кормчим – он никогда бы так не поступил!» Я заслужил это в тот раз и потом, когда я остался жив, а он склонился надо мной, помогая мне напиться, я был так пристыжен и снова просил прощения у Бога и клялся, дал святой обет помочь ему. Мадонна! – он запнулся, испытывая сильнейшие душевные муки. – Этот человек спас меня, несмотря на то, что я пытался неоднократно убить его. Я видел это по его глазам. Он спас меня и помог мне выжить, а сейчас я собираюсь убить его.

– Почему?

– Адмирал был прав: нам может помочь только Бог, если англичанин выйдет в море на «Эразмусе», вооруженный, с мало‑мальски приличной командой.

Блэксорн и Марико спали спокойно в своем маленьком домике, одном из многих, которые составляли гостиницу «Камелии» на Девятой Южной улице. В каждом таком домике было по три комнаты. Марико занимала одну комнату с Дзиммоко, Блэксорн – следующую, третья, которая имела выходы на веранду и на улицу, пустовала и была предназначена под гостиную.

– Вы думаете, это безопасно? – спросил Блэксорн озабоченно. – Не надо, чтобы здесь спали еще Ёсинака, служанки или охрана?

– Нет, Анджин‑сан. На самом деле нет никакой опасности. Будет приятно побыть одним. Эта гостиница считается самой красивой в Идзу. Здесь чудесно, не так ли?

Это было правдой. Каждый маленький домик был поставлен на красивых сваях, окружен верандами с четырьмя ступеньками, все сделано из прекрасного дерева, отполировано и блестело. Каждый из них стоял отдельно, в пятидесяти шагах друг от друга, был окружен собственным подстриженным садиком в пределах большого сада, обнесенного высокой бамбуковой стеной. В нем были устроены ручейки, маленькие прудики с лилиями и водопады, было много цветущих деревьев с ночными и дневными цветами, приятно пахнущими и очень красивыми. Чистые каменные дорожки, заботливо снабженные навесами, вели к ваннам, холодным, горячим и очень горячим, питаемым природными источниками. Разноцветные фонари, вышколенные слуги и служанки, никогда громко не разговаривающие, чтобы не заглушать шум деревьев, журчание воды и пение птиц.

– Конечно, я попросила два домика, Анджин‑сан, – один для вас и один для меня. К сожалению, свободен был только один. Ёсинака даже был доволен, так как ему не придется распылять своих людей. Он поставил часовых на каждой тропинке, так что мы совершенно в безопасности и нас никто не побеспокоит, как бывало в других местах. Что плохого в том, что у нас одна комната здесь, одна там, а Дзиммоко делит со мной спальню?

– Действительно, ничего. Я никогда не видел такого красивого места. Как вы умны и как красивы!

– А вы так добры ко мне, Анджин‑сан. Примем ванну, потом поужинаем – можно будет выпить саке сколько угодно.

– Прекрасная перспектива на вечер.

– Отложите свой словарь, Анджин‑сан, пожалуйста.

– Но вы всегда заставляете меня заниматься.

– Если вы отложите вашу книгу, я… я открою вам одну тайну.

– Какую?

– Я пригласила Ёсинаку‑сана поужинать с нами. И нескольких дам. Чтобы немного развлечься.

– Ох!

– Да. После этого, когда я уйду, вы выберете себе одну из них, ладно?

– Но это может помешать вам спать.

– Обещаю, что я буду крепко спать, моя любовь. Серьезно говоря, перемена будет только к лучшему.

– Да, но на следующий год, не сейчас.

– Будь серьезным.

– Я и так серьезен.

– Ах, тогда в таком случае, если вы случайно вдруг передумаете и вежливо отошлете ее – после того как Ёсинака уйдет со своей партнершей, – ах, кто знает, какой ночной ками может разыскать тебя тогда?

– Что?

– Я сегодня ходила по магазинам.

– Да? И что вы купили?

– Очень интересные вещицы.

Она купила набор сексуальных приспособлений, которые им показала Кику, и, много позже, когда Ёсинака ушел, а Дзиммоко караулила на веранде, она преподнесла его Блэксорну с глубоким поклоном. Полушутя, он принял его с такой же официальностью, и они вдвоем подобрали кольцо удовольствия.

– Это выглядит не очень острым, Анджин‑сан, да? Вы уверены, оно подойдет?

– Да, если вы не против, но перестаньте смеяться или все испортите. Уберите свечи.

– Ох, нет, пожалуйста, я хочу посмотреть.

– Ради Бога, перестань смеяться, Марико!

– Но вы тоже смеетесь.

– Неважно, убери свет или… Ну, теперь гляди, что ты наделала…

– Ох!

– Перестань смеяться! Нехорошо прятать голову в футоны… – Потом, позднее, тревожно: – Марико…

– Да, мой любимый?

– Я не могу найти его.

– Ох! Дай я помогу тебе.

– А, все нормально, нашел, я лежал на нем.

– Ох, так вы не против?

– Нет, если только чуть‑чуть, ну, не встает, все из‑за этих разговоров, придется подождать. Ладно?

– О, я не против. Это я виновата, что смеялась. Анджин‑сан, я люблю тебя, пожалуйста, извини.

– Я тебя прощаю.

– Мне нравится трогать тебя.

– Я никогда не знал ничего подобного твоим прикосновениям.

– Что ты делаешь, Анджин‑сан?

– Надеваю его.

– Это трудно?

– Да, перестань смеяться!

– Ой, прости меня, пожалуйста, может быть, я…

– Перестань смеяться!

– Пожалуйста, прости меня…

Потом она мгновенно уснула, полностью вымотавшись. А он нет. Это было прекрасно, но не совершенно. Он слишком заботился о ней, и на этот раз это было для ее удовольствия, а не для его.

«Да, это было для нее, – подумал он, любя ее. – Но одно абсолютно точно: я знаю, что полностью удовлетворил ее. В этот раз я совершенно уверен».

Он заснул. Позднее сквозь сон до него стали доноситься голоса, перебранка и слова на португальском языке. Сначала он подумал, что это ему снится, потом узнал голос: – Родригес!

Марико что‑то пробормотала, полностью погруженная в сон.

Заслыша звук шагов на тропинке, он, шатаясь, встал на колени, борясь с охватившей его паникой, поднял ее, словно куклу, и подошел к седзи, остановившись на миг, так как дверь открылась снаружи. Голова служанки была опущена, глаза закрыты. Он бросился за ней с Марико на руках и аккуратно положил ее на одеяла, все еще полусонную, и тихо пробрался обратно в свою комнату. Его бил озноб, хотя ночь была теплой. Блэксорн ощупью нашел свое кимоно и заторопился опять на веранду. Ёсинака поднялся уже на вторую ступеньку.

– Нан деска, Ёсинака‑сан?

– Гомен насаи, Анджин‑сан, – сказал Ёсинака, он указал на фонари в дальнем проходе к гостинице и добавил много слов, которых Блэксорн не понимал. Но смысл был в том, что там у ворот стоял человек, чужеземец, который хотел повидать его, а когда ему велели подождать, он повел себя как дайме, хотя и не был им, сказал, что не может ждать, и пытался пройти силой, но его остановили. Он сказал, что он его друг.

– Эй, англичанин, это я, Васко Родригес!

– Эй, Родригес, – радостно закричал Блэксорн. – Все нормально. Хай, Ёсинака‑сан. Каре ва ватаси но ичи юдзин дес. Он мой друг.

– Ах, со дес!

– Хай. Домо.

Блэксорн бегом спустился по ступеням и пошел к воротам. Сзади себя он услышал голос Марико: «Нан дза, Дзиммоко?» и ответный шепот, после чего она властно позвала: «Ёсинака‑сан!»

– Хай, Тода‑сама!

Блэксорн оглянулся. Самурай подошел к лестнице и направился в комнату Марико. Ее дверь была закрыта. Снаружи стояла Дзиммоко. Ее скомканная постель была сейчас около двери, так как она там и должна была спать, потому что ее хозяйка, конечно, не желала ночевать с ней в одной комнате. Ёсинака поклонился двери и начал рапортовать. Блэксорн шел по дорожке со все возрастающим ощущением радости, босиком, глядя на Родригеса с приветственной улыбкой, свет факелов отражался на серьгах португальца и в изгибах его богатой шляпы.

– О, Родригес! Как хорошо снова повидать тебя. Как нога? Как ты меня отыскал?

– Мадонна, ты вытянулся, англичанин, похудел! Да, сильный и здоровый и ведешь себя как этот чертов дайме! – Родригес обнял его по‑медвежьи, Блэксорн ответил ему тем же.

– Как твоя нога?

– Болит, дерьмо проклятое, но работает, а нашел я тебя, потому что везде спрашивал, где этот знаменитый Анджин‑сан – большой чужестранец, бандит и негодяй с голубыми глазами!

Они дружно хохотали, обменивались похабными шуточками, не обращая внимания на самураев и слуг, окруживших их. Блэксорн тут же послал за саке и повел его с собой. Они шли своей моряцкой походкой, правая рука Родригеса по привычке была на рукоятке рапиры, большой палец другой засунут за широкий пояс, около пистолета. Блэксорн был выше на несколько дюймов, но португалец был даже шире его в плечах и имел более мощную грудную клетку.

Ёсинака ждал на веранде.

– Домо аригато, Ёсинака‑сан, – сказал Блэксорн, снова благодаря самурая, и показал Родригесу на одну из подушек. – Давай поговорим здесь.

Родригес уже занес ногу на ступеньку, но остановился, так как Ёсинака встал перед ним, указал на рапиру и пистолет и вытянул вперед левую руку ладонью вверх:

– Дозо!

Родригес нахмурился:

– Ие, самурай‑сама, домо ари…

– Дозо!

– Ие, самурай‑сама, ие! – повторил Родригес более резко, – ватаси юдзин Анджин‑сан, нех?

Блэксорн выступил вперед, все еще забавляясь неожиданной стычкой.

– Ёсинака‑сан, сигата га наи, нех? – сказал он с улыбкой. – Родригес ватаси юдзин, вата…

– Гомен насаи, Анджин‑сан. Киндзиру! – Ёсинака крикнул что‑то повелительное, самураи мгновенно сделали выпад вперед, угрожающе обступили Родригеса, он опять протянул руку:

– Дозо!

– Эти дерьмом набитые проститутки очень обидчивы, англичанин, – сказал Родригес, широко улыбаясь. – Отошли их, а? Я еще никогда не отдавал своего оружия.

– Подожди, Родригес! – торопливо сказал Блэксорн, чувствуя, что он что‑то задумал, потом обратился к Ёсинаке: – Домо, гомен насаи, Родригес юдзин, вата…

– Гомен насаи, Анджин‑сан. Киндзиру, – потом грубо к Родригесу: – Има!

Родригес рявкнул в ответ:

– Ие! Вакаримас ка?

Блэксорн поспешно встал между ними:

– Ну, Родригес, что тут такого, правда? Пусть Ёсинака возьмет их. Мы тут ничего не можем поделать. Это из‑за госпожи Тода Марико‑самы. Она здесь. Вы знаете, как они чувствительны в отношении оружия, когда дело касается дайме и их жен. Мы проспорим всю ночь, вы же их знаете? Какая разница?

Португалец с трудом заставил себя улыбнуться:

– Конечно, почему бы и нет? Хай. Сигата го най, самурай‑сама. Со дес!

Он поклонился, словно придворный, но без всякой искренности, вытащил рапиру в ножнах и пистолет, протянул их охране. Ёсинака сделал знак самураю, который взял оружие и побежал к воротам, где и положил их, встав рядом, как часовой. Родригес начал подниматься по лестнице, но Ёсинака снова вежливо и твердо попросил его подождать. Другой самурай вышел вперед с намерением обыскать его. Взбешенный Родригес отскочил назад:

– Ие! Киндзиру, клянусь Богом! Что за…

Самураи налетели на него, крепко схватили за руки и тщательно обыскали. Они нашли два ножа в голенищах сапог, еще один был привязан к его левой кисти, два маленьких пистолета – один был спрятан в складках плаща, другой под рубашкой, и маленькую оловянную фляжку на поясе.

Блэксорн осмотрел его пистолеты. Оба были заряжены.

– А тот пистолет тоже был заряжен?

– Да, конечно. Это ведь враждебная нам страна, разве ты не заметил, англичанин? Прикажи им отпустить меня!

– Это необычный способ посещать друзей ночью, правда?

– Я уже сказал тебе, что это враждебная нам страна. Я всегда так вооружаюсь. Что тут необычного? Мадонна, вели этим негодяям отпустить меня.

– Это последний? Все?

– Конечно, пусть они отпустят меня, англичанин!

Блэксорн отдал пистолеты самураям и подошел к Родригесу. Его пальцы тщательно прощупали внутреннюю часть широкого кожаного пояса португальца. Из потайного чехла он вытащил стилет, очень тонкий, очень упругий, сделанный из лучшей дамаскской стали. Ёсинаки обругал самурая, который проводил обыск. Они извинились, но Блэксорн только посмотрел на Родригеса.

– А еще? – спросил он, держа стилет в руке.

Родригес смотрел на него с каменным выражением на лице.

– Я скажу им, где смотреть – и как смотреть, Родригес. Как это делают испанцы – некоторые из них. А?

– Ми каго ен ла лече, че каброн!

– Куева, лече! Поторопись! – Все еще без ответа. Блэксорн выступил вперед с ножом в руке. – Дозо, Ёсинака‑сан. Ватас…

Родригес хрипло сказал:

– У меня в шляпе, – и он остановился.

– Хорошо, – сказал Блэксорн и взял его широкополую шляпу.

– Ты не будешь… не будешь учить их этому делу?

– Почему бы и нет?

– Будь осторожней с кожей, англичанин, я ею дорожу. Лента была широкая и жесткая, кожа высокого качества, как и сама шляпа. В ленте был спрятан тонкий стилет, маленький, специально сделанный, высококачественная сталь легко принимала форму любой кривой. Ёсинака еще раз зло обругал своих самураев.

– Перед Богом спрашиваю, это все, Родригес?

– О, Мадонна, я же сказал тебе.

– Поклянись.

Родригес повиновался.

– Ёсинака‑сан, има иси‑бан. Домо, – сказал Блэксорн. – С ним теперь все нормально. Благодарю вас.

Ёсинака отдал приказ. Его люди освободили Родригеса, тот потер руки, стараясь облегчить боль.

– Теперь можно сесть, англичанин?

– Да.

Родригес вытер пот красным платком, потом поднял свою оловянную фляжку и сел, скрестив ноги, на подушки. Ёсинака остался неподалеку на веранде. Все самураи, кроме четверых, вернулись на свои посты.

– Почему вы такие грубые – и они, и ты, англичанин? Я никогда не сдавал своего оружия раньше. Разве я убийца?

– Я спросил вас, сдали ли вы все оружие, и вы солгали.

– Я не слышал. Мадонна! Вы что, обращались со мной как с обычным преступником? – Родригес был вне себя. – Да в чем дело, англичанин, что тут такого? Вечер испортили… Но подожди. Я их прощаю. И я прощаю тебя, англичанин. Ты был прав, а я нет. Извини. Я рад видеть тебя, – он отвинтил крышку и предложил ему фляжку. – Вот – здесь прекрасный бренди.

– Вы пейте первым.

Лицо Родригеса мертвенно побледнело:

– Мадонна, ты думаешь, я принес тебе яду?

– Нет. Но вы пейте первым.

Родригес выпил.

– Еще!

Португалец повиновался, потом вытер рот тыльной стороной руки. Блэксорн взял фляжку. – Салют! – Он наклонил ее и сделал вид, что глотает, украдкой заткнув горлышко фляжки языком, чтобы не дать жидкости попасть в рот, как ни хотелось ему выпить.

– Ах! – сказал он, – Это было прекрасно.

– Возьми ее себе, англичанин, это подарок.

– От доброго святого отца? Или от тебя?

– От меня.

– Ей‑богу?

– Клянусь Богом, святой Девой, тобой и ими! – сказал Родригес. – Это подарок от меня и от отца! Он владеет всеми запасами спиртного на «Санта‑Филиппе», но его святейшество сказал, что я могу распоряжаться ими наравне с ним, на борту еще дюжина таких фляжек. Это подарок. Где твои хорошие манеры?

Блэксорн притворился, что пьет, и вернул ее обратно:

– Вот, давай еще.

Родригес чувствовал, как спиртное растекается по жилам, и порадовался, что после того, как взял у Алвито полную фляжку, он вылил содержимое, промыл как можно лучше и наполнил ее бренди из своей бутылки.

– Мадонна, прости меня, – взмолился он, – прости меня за то, что я усомнился в святом отце. О, Мадонна, Бог и Иисус, ради любви к Богу, приди снова на землю и измени ее, эту планету, где мы иногда еще осмеливаемся не доверять священникам.

– В чем дело?

– Ничего, англичанин. Я только подумал, что мир – это грязная помойная яма, если не можешь доверять никому. Я пришел к тебе по‑дружески, пообщаться, а теперь мир для меня раскололся.

– Ты пришел с миром?

– Да.

– С таким вооружением?

– Я всегда так вооружен. Поэтому еще и жив. Салют! – Здоровяк мрачно поднял свою фляжку и снова отпил бренди, – Черт бы побрал этот мир, черт бы забрал все это.

– Ты говоришь, черт со мной?

– Англичанин, это я, Васко Родригес, кормчий португальского военного флота, не какой‑то зачуханный самурай. Я обменялся с тобой многими оскорблениями, но все по‑дружески, пойми. Сегодня вечером я пришел повидаться с другом, и вот теперь у меня его нет. Это чертовски печально.

– Да.

– Мне не следует горевать, но я горюю. Дружба с тобой очень осложняет мне жизнь. – Родригес встал, пытаясь унять боль в спине, потом снова сел, – Ненавижу сидеть на этих проклятых подушках! Мне нужны стулья. На корабле. Ну, салют, англичанин.

– Когда вы повернули по ветру, а я был на миделе, ты сделал это, чтобы сбросить меня за борт. Так?

– Да, – сразу же ответил Родригес. Он встал на ноги. – Да, я рад, что ты спросил меня об этом, так как это ужасно гложет мою совесть. Я рад извиниться перед тобой, так как мне самому было трудно в этом признаться. Да, англичанин. Я не прошу прощения, понимания или чего‑то еще. Но я рад признаться в этом позоре прямо перед тобой.

– Вы думаете, я бы поступил так же?

– Нет. Но потом, когда наступит такой момент… Никогда не знаешь, как поведешь себя в момент испытаний.

– Вы пришли сюда, чтобы убить меня?

– Нет. Не думаю. Это не было у меня самой главной мыслью, хотя для моего народа и для моей страны, как мы оба знаем, было бы лучше, если бы тебя не было в живых. Жаль, но это так. Как глупа жизнь, да, англичанин?

– Я не хочу, чтобы ты умер, кормчий, мне нужен только твой Черный Корабль.

– Слушай, англичанин, – сказал Родригес без всякой злобы. – Если мы встретимся в море, ты на своем корабле, вооруженный, я на своем, сам заботься о своей жизни. Я пришел сказать тебе об этом – только об этом. Я думаю, можно сказать тебе это как другу, мне все‑таки хочется остаться твоим другом. Кроме встречи на море, я навеки у тебя в долгу. Салют!

– Надеюсь, что я захвачу твой Черный Корабль в море. Салют, кормчий.

Родригес гордо удалился. Ёсинака и самураи проводили его. У ворот Родригес получил свое оружие и вскоре исчез в ночной темноте…

Ёсинака подождал, пока часовые не встали на свои места. Убедившись, что все в безопасности, он пошел к себе. Блэксорн сидел на одной из подушек, через несколько минут служанка, которую он послал за саке, улыбаясь, прибежала с подносом. Она налила ему чашку и осталась ждать, чтобы и дальше обслуживать его, но Блэксорн ее отпустил. Теперь он был один. Ночные звуки снова окружили его, шорохи, звуки водопада, копошенье ночных птиц. Все было как раньше, но все необратимо изменилось.

Опечаленный, Блэксорн потянулся налить себе чашку саке, но послышалось шуршание шелка, бутылочку взяла рука Марико. Она налила ему, еще одну чашку налила себе.

– Домо, Марико‑сан.

– До итасимасите, Анджин‑сан, – она устроилась на другой подушке. Они выпили горячего вина.

– Он хотел убить вас, не так ли?

– Не знаю, я не уверен в этом.

– А что значит – обыскивать по‑испански?

– Некоторые из них раздевают своих пленных, потом ищут в укромных местах. И не очень осторожно. Они называют это «обыскивать кон сигнифика», со значением. Иногда для этого используют ножи.

– Ох, – она пила и слушала, как вода плещется среди камней. – Здесь то же самое, Анджин‑сан. Иногда. Вот почему глупо допускать, чтобы тебя поймали. Если ты схвачен, ты так сильно обесчестишь себя, что чтобы ни сделали поймавшие… Лучше не давать себя схватить. Правда?

Он посмотрел на нее при свете фонарей, раскачивающихся под легким прохладным ветерком.

– Ёсинака был прав. Обыск был необходим. Это была ваша идея, да? Вы приказали Ёсинаке обыскать его?

– Пожалуйста, простите меня, Анджин‑сан, я надеюсь, это не создало для вас никаких затруднений. Я просто боялась за вас.

Спасибо тебе, – сказал он, снова перейдя на латынь, хотя он и жалел, что обыск был сделан. Без него он все еще имел бы друга. «Может быть», – предупредил он себя.

– Ты вежливый, – сказала она, – но это был мой долг.

На Марико было надето ночное кимоно и верхнее кимоно голубого цвета, волосы небрежно заплетены в косы, спадающие до пояса. Она оглянулась на ворота вдалеке, их было видно сквозь деревья.

– Вы очень умно поступили с этим спиртным, Анджин‑сан. Я чуть не ущипнула себя от злости, забыв предупредить об этом Ёсинаку. Очень умно, что вы заставили его выпить дважды. У вас там часто пользуются ядами?

– Иногда. Кое‑кто применяет яды. Это грязный прием.

– Да, но очень эффективный. У нас так тоже бывает.

– Ужасно, правда, не доверять никому.

– О, нет, Анджин‑сан, извините, – ответила она. – Это только одно из самых важных жизненных правил – ни больше, ни меньше.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава Сорок Седьмая

«Эразмус» стоял у пристани в Эдо, сверкая под высоким полуденным солнцем, в полном своем великолепии.

– Боже мой, Марико, вы только посмотрите на него! Видели вы что‑нибудь подобное? Взгляните на обводы!

Корабль его был закрыт, окружен на расстоянии ста шагов барьерами, прикреплен к пристани новыми канатами, – весь этот участок усиленно охранялся: на палубе множество самураев, повсюду висят плакаты, предупреждающие: вход – только по личным пропускам Торанаги! «Эразмус» свежепокрашен и осмолен, палубы без единого пятнышка, корпус проконопачен, такелаж починен. Даже фок‑мачта, потерянная в последний шторм, заменена – нашли‑таки в трюме последнюю из запасных – и стоит под правильным углом. Концы канатов аккуратно заделаны, пушки блестят защитным слоем смазки. Над всем этим гордо возвышается разъяренный английский лев…

– Эгей! – радостно закричал он, дойдя до ограждения, но никто ему не ответил. Только часовой из охраны объяснил, что чужеземцев сегодня на борту нет.

– Сигата га наи, – откликнулся Блэксорн. – Домо. – Он унял охватившее его желание сразу же подняться на борт и сияя обращался к Марико, но видел только корабль. – Да он словно только что из ремонта в доке Портсмута, Марико‑сан. А пушка‑то – парни, должно быть, работали как собаки. Красивое судно, правда? Не дождусь, когда снова увижу Баккуса и Винка, да и остальных… Вот уж не ожидал увидеть корабль таким… Боже мой, судно прекрасно смотрится, правда?

Марико смотрела на него, а не на корабль: она поняла, что о ней забыли, на ее место пришло другое. «Не переживай, – сказала она себе. – Наше путешествие окончено».

Утром этого дня они наконец прибыли на заставу в окрестностях Эдо. Еще раз у них проверили проездные документы. Их снова принимали очень вежливо, но на этот раз дали почетный караул, ожидавший их.

– Они проводят нас в замок, Анджин‑сан. Вы останетесь там, а сегодня вечером мы встретимся с Торанагой.

– Ну, тогда еще масса времени. Смотрите, Марико‑сан, доки отсюда не далее чем в миле, да? Там где‑то и мой корабль. Вы не попросите капитана Ёсинаки, нельзя ли нам съездить туда?

– Он говорит, к сожалению, у него нет инструкций на этот случай, Анджин‑сан. Он должен доставить нас в замок.

– Пожалуйста, скажите ему… нет, может быть, лучше мне самому попытаться… Тайчо‑сан! Окасира, сукочи но айда вата‑куси ва ихитай но дес. Ватахучи но фунега асоко ни аримасу. Капитан, я хочу сходить туда на некоторое время. Там мой корабль.

– Ие, Анджин‑сан, гомен насаи. Има…

Марико с удовлетворением и усмешкой слушала, как Блэксорн вежливо, но твердо спорил, настаивал, пока наконец недовольный Ёсинака не позволил им сделать крюк («Только на один момент, да? И только потому, что Анджин‑сан имеет положение хатамото, которое дает определенные неотъемлемые права, и указал на то, что такое быстрое ознакомление с объектом важно для господина Торанаги, что это сэкономит много времени, столь ценного для нашего господина, и важно для встречи сегодня вечером. Да, Анджин‑сан может взглянуть на него, но пусть он простит, конечно, на корабль подняться без пропуска, подписанного лично господином Торанагой, никак нельзя, и вообще это можно только в течение одной минуты, так как нас ожидают, прошу прощения»).

– Домо, Тайчо‑сан, – с жаром ответил на это Блэксорн, более чем удивленный, что он все лучше понимает язык и те способы убеждать, которые считаются здесь правильными.

Прошлую ночь и большую часть вчерашнего дня они провели в гостинице не более чем в двух ри к югу вниз по дороге, – Ёсинака, как и прежде, дал им побездельничать. «О, это была прекрасная ночь», – подумала Марико.

Таких прекрасных дней и ночей она могла вспомнить много. Все было хорошо кроме первого дня после выезда из Мисимы, когда отец Тсукку‑сан опять встретился с ними и непрочное перемирие между мужчинами кончилось. Их ссора началась внезапно, яростно, и виной тому – инцидент с Родригесом, к тому же они слишком много выпили. Обмен угрозами, проклятия… А потом отец Алвито кинулся в Эдо… Смутное чувство недовольства осталось после этого эпизода и омрачило их дальнейшее путешествие.

– Мы не должны были допустить этого, Анджин‑сан.

– Но этот человек не имел права…

– О да, я согласна. И конечно, вы правы. Но пожалуйста… если вы позволите тому, что произошло, разрушить вашу гармонию – вы пропадете и я тоже. Пожалуйста, я умоляю вас, будьте японцем! Отбросьте этот инцидент – вот и все, один инцидент из десяти тысяч! Вы не должны позволять нарушать вашу гармонию. Отбросьте его в самый дальний уголок сознания.

– Как? Как мне это сделать? Взгляните на мои руки! Я так чертовски зол, что не могу унять дрожь!

– Посмотрите на этот камень, Анджин‑сан! Послушайте, как он растет.

– Что?

– Прислушайтесь к росту камня, Анджин‑сан. Сосредоточьте свое внимание на этом – на гармонии камня. Прислушайтесь к ками этого камня. Слушайте мою любовь – ради жизни! И ради меня…

Так она старалась и понемногу преуспела в этом, и на следующий день они опять были друзьями, опять любовниками, опять в мире, она продолжала учить его, пытаясь подготовить помимо его воли к созданию внутреннего «восьмирядного заслона», помогая строить внутренние стены и бастионы, которые были для него единственным путем к гармонии и выживанию.

– Я так рада, что священник ушел и не возвращается, Анджин‑сан.

– Да.

– Лучше, чтобы не было ссор. Я боюсь за вас.

– Ничего не меняется – он всегда был моим врагом, всегда и будет. Карма есть карма. Но не забывайте – никто и ничто не существует вне нас. Пока не существует. Ни он, ни кто‑нибудь еще. И ничего другого. До приезда в Эдо. Да?

– Да. Вы так мудры. И опять правы. Я так счастлива быть с вами…

Дорога из Мисимы быстро вышла из плоских равнин и запетляла по горам к перевалу Хаконе. Два дня они отдыхали на вершине горы, радостные и довольные; гора Фудзи блистала перед ними на восходе и закате солнца, вершина скрывалась в кольце облаков.

– Горы всегда такие?

– Да, Анджин‑сан, большую часть времени они закрыты. Но это делает вид ясной и чистой Фудзи‑сан еще прекраснее, правда? Вы можете подняться до вершины, если хотите.

– Давай сделаем это сейчас!

– Не сейчас, Анджин‑сан. Но однажды мы это сделаем, – мы ведь должны оставить что‑нибудь на будущее, да? Мы заберемся на Фудзи‑сан осенью…

Им всегда доставались красивые уединенные гостиницы, на всем пути по равнинам Кванто. И всегда приходилось пересекать реки, ручьи, речушки, стремящиеся к морю, которое сейчас было справа от них. Их процессия двигалась на север по извилистой, оживленной, суетливой Токайдо, через самую большую рисовую житницу империи. Плоские аллювиальные равнины изобиловали водой, каждый дюйм земли здесь возделывался. Воздух теперь был горячий и влажный, тяжелый от зловония человеческих испражнений, которые крестьяне разводили водой, заботливо поливая посадки.

– Рис дает нам пищу, Анджин‑сан, татами для сна, сандалии для ходьбы, одежду, чтобы укрываться от дождя и холода, солому, чтобы утеплять наши дома, бумагу для письма. Без риса мы не могли бы существовать.

– Но такая вонь, Марико‑сан!

– Это небольшая цена за такую щедрость, да? Просто делайте как мы – открывайте свои уши, глаза и голову. Слушайте ветер и дождь, насекомых и птиц, слушайте рост насекомых и мысленно представляйте ваших потомков, приближающихся к концу жизни. Если вы это сделаете, Анджин‑сан, вы скоро начнете чувствовать красоту жизни. Это требует практики… но вы станете совсем японцем, не так ли?

– Ах, благодарю вас, госпожа моя! Но должен признаться, что я уже начинаю любить рис, – да‑да, я, пожалуй, предпочитаю его картофелю… И вы знаете еще, что я не так скучаю без мяса, как раньше. Разве это не странно? И я не так голоден, как был.

– А я голодна, как никогда в жизни.

– Да я говорю о пище.

– Ах, я тоже…

За три дня до перехода через перевал Хаконе у нее начались месячные и она попросила его взять себе на ночь одну из служанок в гостинице («Это будет разумно, Анджин‑сан»).

– Предпочитаю обойтись без них, извини меня.

– Пожалуйста, прошу тебя. Это для безопасности. Так благоразумней.

– Если вы так хотите – тогда да. Но завтра ночью, не сегодня. Сегодня вечером давайте просто ляжем спать в мире и спокойствии, вместе.

«Да, – подумала Марико, – эту ночь мы проспали спокойно, а рассвет назавтра был так прекрасен, что я покинула его теплую постель, села на веранде с Дзиммоко и следила, как рождается новый день».

– Ах, доброе утро, госпожа Тода, – у входа в сад стояла Дзеко, кланяясь ей, – какой чудесный рассвет.

– Да, красивый.

– Простите, можно я вам помешаю? Могу я поговорить с вами наедине – о делах?

– Конечно. – Марико сошла с веранды, не желая прерывать сон Анджин‑сана. Она отправила Дзиммоко за зеленым чаем и приказала постелить одеяла на траве, поближе к водопаду.

Когда они остались одни и пришло время начинать разговор, Дзеко сказала:

– Я думаю, как бы мне лучше помочь Торанаге‑сама.

– Тысяча коку – более чем великодушно с вашей стороны.

– Еще ценнее могут быть три секрета.

– Даже один, Дзеко‑сан, если он настоящий.

– Анджин‑сан – хороший человек, да? О его будущем тоже надо позаботиться, правда?

– У Анджин‑сана своя карма, – ответила она, зная, что придется пойти на сделку: что же ей уступить – если она вообще что‑нибудь уступит? – Мы говорим о господине Торанаге, да? Или один из ваших секретов касается Анджин‑сана?

– О, нет, госпожа. Как вы сказали, у Анджин‑сана своя карма, так что, я думаю, у него есть и свои секреты. Мне только кажется, что Анджин‑сан – один из любимых вассалов господина Торанаги и любая защита нашего господина – это и способ помочь его вассалам, правда?

– Согласна. Конечно, долг вассалов – передавать любую информацию, которая может помочь их господину.

– Верно, госпожа, очень верно. Ах, это такая честь для меня – служить вам. Хонто. Могу я выразить вам, как я польщена тем, что мне позволено путешествовать вместе с вами, разговаривать с вами, есть и смеяться с вами, случайно действовать как скромный советник, как бы плохо я ни была подготовлена – за это я прошу у вас прощения. Ваша мудрость так же велика, как ваша красота, и ваше мужество так же безмерно, как ваши титулы.

– Ах, Дзеко‑сан, пожалуйста, извините меня, вы так добры, так заботливы. Я просто жена одного из генералов моего господина. Так что вы говорили? Четыре секрета?

– Три, госпожа. Я подумала, не походатайствуете ли вы за меня перед господином Торанагой? Неразумно мне самой шептать прямо ему о том, что я считаю правдой. Это было бы очень дурным тоном – я не смогу выбрать правильных слов, найти способ изложить перед ним информацию. Ведь в любом случае, в деле любой важности наш обычай использовать посредников намного лучше, правда?

– Кику‑сан, конечно, больше подошла бы для этого дела. Я не знаю, когда за мной пришлют, или через сколько времени у меня будет аудиенция, или даже найдет ли он нужным выслушать то, что я захочу ему сказать.

– Пожалуйста, извините меня, госпожа, но намного больше подошли бы вы. Вы можете судить о ценности информации, она – нет. Вас он слушает, с ней занимается другими вещами.

– Я не советник, Дзеко‑сан, и не могу оценить вашу информацию.

– Я говорю – эти новости стоят тысячу коку.

– Со дес ка?

Дзеко еще раз проверила, не подслушивают ли их, потом стала рассказывать: отлученный христианский священник пробормотал вслух то, что прошептал ему в исповедальне господин Оноши, – он связан со своим дядей, господином Харимой; второй повар Оми подслушал о заговоре Оми и его матери против Ябу; наконец, она узнала о Затаки, о его явной страсти к госпоже Ошибе, и об Ишидо и госпоже Ошибе.

Марико внимательно слушала, не высказывая своего мнения – хотя ее и неприятно поразило нарушение тайны исповеди, – ум ее метался, перебирая массу возможностей, открывшихся вместе с тем, что она только что узнала. Потом она устроила Дзеко перекрестный допрос, желая удостовериться, все ли правильно поняла и отложила в памяти. А когда убедилась: да, она запомнила все, что Дзеко приготовилась открыть ей в этот момент (она, конечно, понимала: если человек торгует – у него всегда много чего есть в запасе), – то послала за свежим чаем. Марико сама наполнила Дзеко чашку, и они спокойно пили чай – обе осторожные, уверенные в себе.

– Не знаю, как определить, насколько ценна эта информация, Дзеко‑сан.

– Конечно, Марико‑сан.

– Думаю, что эти сведения – и тысяча коку – очень обрадуют господина Торанагу.

Дзеко удержала ругательство, готовое сорваться с губ. Она ожидала значительного снижения первоначально запрошенной суммы.

– Простите, но деньги не имеют значения для такого дайме, хотя это целое состояние для такой крестьянки, как я, – тысяча коку делают меня основоположницей состояния целого рода, правда? Каждый должен знать свое место, госпожа Тода, не так ли? Ее тон был очень язвителен.

– Да. Хорошо знать, кто вы и что вы, Дзеко‑сан. Это одно из редких преимуществ, которые мужчина уступил женщине. К счастью, я знаю, кто я. О, конечно, знаю. Пожалуйста, переходите к тому, чего вы хотите.

Дзеко не дрогнула от такой угрозы, но бросилась в атаку с соответствующей грубой прямотой:

– А суть моего разговора в том, что обе мы знаем жизнь и понимаем смерть – обе считаем, что везде и все зависит от денег – даже в аду.

– Вы так думаете?

– Да. Но, простите, я считаю, что тысяча коку – слишком много.

– Смерть предпочтительнее?

– Я уже написала свои предсмертные стихи, госпожа:

«Когда я умру,

Не сжигайте меня,

Не хороните никак.

Просто бросьте на поле тело мое –

Накормить пустобрюхих собак».

– Это можно устроить. Очень просто.

– Да. Но у меня длинные уши и надежный язык, а это может быть очень важно.

Марико налила еще чаю – себе.

– Извините, что вы сказали?

– О да, конечно. Пожалуйста, извините меня, но это не хвастовство, что я хорошо подготовлена, госпожа, – в этом и во многом другом. Смерти я не боюсь. Написала завещание, дала сыну подробные инструкции на случай моей неожиданной смерти. Заключила мир с богами задолго до этой минуты и на сорок дней после смерти… Я уверена – мне удастся возродиться. А если и нет, – она пожала плечами, – тогда я стану ками… – Веер ее замер. – Так я могу надеяться, что возможность передать это господину Торанаге представится в течение месяца, да? Пожалуйста, простите, что я вам напоминаю, но я как вы: я ничего не боюсь. Но в отличие от вас мне в этой жизни нечего терять.

– Так много разговоров об ужасных вещах, Дзеко‑сан, в такое приятное утро. Ведь так приятно, правда? – Марико собралась спрятать коготки. – Я предпочитаю видеть вас живой, процветающей почтенной дамой, одним из столпов вашей новой гильдии. Ах, это была очень тонкая мысль. Хорошая идея, Дзеко‑сан.

– Благодарю вас, госпожа. Я бы также хотела, чтобы вы были счастливы и невредимы и процветали во всем, что вам захочется. Со всеми забавами и почестями, которые вам потребуются.

– «Забавами»? – повторила Марико, снова почувствовав опасность.

Дзеко была похожа на хорошо натасканную собаку, идущую по следу за зверем.

– Я только крестьянка, госпожа, так что не знаю, какие почести требуются вам, какие забавы доставляют удовольствие вам. Или вашему сыну.

Ни та ни другая не заметили, как между пальцами Марико сломалась тонкая деревянная планка веера. Бриз прекратился. Теперь в саду, выходящем к морю, на котором не было ни малейшего волнения, висел влажный, горячий воздух. Стаями летали мухи, усаживались, снова взлетали.

– Ну а каких «забав и почестей» хотели бы вы для себя? – Марико с недоброй улыбкой рассматривала эту пожилую женщину, ясно поняв теперь, что она должна ее убрать, иначе погибнет ее сын.

– Для себя – ничего. Господин Торанага оказал мне почести и одарил богатствами, о которых я и не мечтала. Но для своего сына? О да, он мог бы помочь ему.

– Чем помочь?

– Двумя мечами.

– Это невозможно.

– Знаю, госпожа. Простите. Tак легко это предоставить, и все‑таки нельзя. Но идет война. Для боев потребуется много воинов.

– Сейчас войны не будет. Господин Торанага едет в Осаку.

– Два меча. Это не такая большая просьба.

– Это невозможно. Извините, это присуждаю не я.

– Простите, но я не прошу вас о чем‑нибудь таком… Это единственное, что в силах меня обрадовать. Да. Ничего другого. – Капля пота упала с лица Дзеко на колено. – Я хотела бы предложить господину Торанаге пятьсот коку с цены контракта как знак моего уважения в эти трудные времена. Другие пятьсот коку пойдут моему сыну. Самурай нуждается в наследственном состоянии, правда?

– Вы обрекаете своего сына на смерть. Все самураи Торанаги очень скоро погибнут или станут ронинами.

– Карма. У моего сына уже есть сыновья, госпожа. Они расскажут своим сыновьям, что когда‑то мы были самураями. В этом все дело.

– Не я даю звание самурая.

– Конечно. Простите меня. Но именно это могло бы меня удовлетворить.

Торанага раздраженно покачал головой:

– Ее информация, вероятно, интересна, но не стоит того, чтобы сделать ее сына самураем.

Марико возразила:

– Она кажется преданным вассалом, господин. Она сказала, что будет польщена, если вы еще на пятьсот коку снизите цену контракта, отдав эти деньги нуждающимся самураям.

– Это не благородство. Нет, совсем нет. Это только признание вины за то, что сначала она запросила такую грабительскую цену.

– Возможно, это стоит рассмотреть, господин. Ее идея о гильдии, о гейшах и новых классах куртизанок будет иметь далеко идущие последствия, правда?

– Не согласен. Нет. И почему ее следует вознаградить? Нет оснований предоставлять ей такие почести. Бессмысленно! Она, конечно, не просила вас об этом, не так ли?

– Для нее это было бы чересчур дерзко, господин. Я просто предложила это, считая, что она может быть вам очень полезна.

– Лучше бы она уже это доказала. Не исключено, что ее секреты тоже вранье. В эти дни я не получал ничего, кроме вранья. – Торанага позвонил в колокольчик – у дальней двери тут же появился его конюший.

– Господин?

– Где куртизанка Кику?

– В ваших покоях, господин.

– А эта женщина – Дзеко – с ней?

– Да, господин.

– Отправьте их обеих из замка. Немедленно! Отправьте их обратно в… Нет, поместите их в гостинице – третьеразрядной гостинице – и скажите, чтобы ждали, пока я пришлю за ними. – Когда самурай исчез, Торанага раздраженно сказал:

– Отвратительно! Сводня, желающая стать самураем! Грязные крестьяне не знают больше, где их место!

Марико смотрела, как он сидит на подушке, машинально помахивая веером. Она была ошеломлена тем, как он изменился: мрачность, раздражение, капризы… А ведь раньше всегда была только жизнерадостная уверенность. Он с интересом выслушал все тайны Дзеко, но не с тем возбуждением, которого она от него ожидала. «Бедняга, – подумала она с сожалением, – он сдался. Что толку для него в этой информации? Может быть, он достаточно мудр, чтобы отбросить в сторону все мирское и готовиться к неизвестному? Лучше бы ты и сама так сделала, – думала она, умирая понемногу в глубине души. – Да, но ты не можешь, не сейчас, – ты должна защитить своего сына!»

Они находились на шестом этаже высокой крепостной башни, чьи окна смотрели на весь город в три стороны света. Заход солнца был мрачен, кусочек луны висел низко над горизонтом, сухой воздух был душен, хотя здесь, почти в ста футах от основания крепостных стен, улавливалось каждое дуновение ветра. Помещение низкое, сильно укрепленное, занимало половину всего этажа; остальные комнаты выходили на другую сторону башни.

Торанага поднял письмо, присланное с Марико Хиро‑Мацу, и еще раз прочитал. Она заметила, что у него дрожит рука.

– Зачем он хочет приехать в Эдо? – Торанага нетерпеливо отбросил свиток в сторону.

– Простите, господин, но я не знаю. Он только просил меня передать вам это письмо.

– Вы разговаривали с этим христианином‑отступником?

– Нет, господин. Ёсинака сказал, что вы приказали никому не разрешать этого.

– Как вел себя в пути Ёсинака?

– Очень энергичен, господин, – Она терпеливо ответила на вопрос во второй раз. – Очень деловой. Он прекрасно нас охранял и доставил точно вовремя.

– Почему священник Тсукку‑сан не вернулся вместе с вами этим путем?

– По дороге из Мисимы, господин, он и Анджин‑сан поссорились, – пояснила Марико, не зная, что наговорил Торанаге отец Алвито, если Торанага уже вызывал его. – Отец решил ехать отдельно.

– Из‑за чего произошла ссора?

– Частично из‑за меня, из‑за моей души, господин. В основном из‑за вражды их религий и потому, что между их правителями идет война.

– Кто начал ссору?

– Они одинаково виноваты. Ссора началась из‑за фляжки спиртного, – Марико рассказала, что произошло с Родригесом, потом продолжала: – Тсукку‑сан принес вторую фляжку в подарок, желая как он выразился, извиниться за Родригеса‑сана, но Анджин‑сан сказал – поразительно откровенно, – что не хочет никакого «папистского спиртного», предпочитает саке и не доверяет священникам. Святой отец вспыхнул и тоже говорил удивительно откровенно, – он никогда не имел дела с ядом, впредь не собирается и в жизни этого не забудет.

– Ах, яд? Они используют яд как оружие?

– Анджин‑сан говорил мне, что некоторые у них применяют яд, господин. Это привело их к еще более грубым выражениям, и они начали колотить друг друга из‑за того, что одни католики, а другие – протестанты… Я ушла, чтобы как можно скорее привести Ёсинаку‑сава, и он прекратил эту ссору.

– Чужеземцы не приносят вам ничего, кроме беспокойства. Христиане не дают ничего, кроме обид. Правда?

Она не ответила – ее расстроила его раздражительность. Это было так непохоже на него, – казалось, не было причины, для того чтобы он настолько потерял свой легендарный самоконтроль. «Может быть, поражение так на него подействовало, – подумала она, – Без него мы все погибнем – мой сын погибнет, и Кванто скоро будет в других руках». Его мрачность заразила и ее. Она заметила на улицах и в замке как бы завесу, которая, казалось, висела над всем городом – городом, который славился своим весельем, дерзким юмором и умением наслаждаться жизнью.

– Я родился в тот год, когда у нас появились первые христиане. С тех пор они околдовали всю страну, – произнес Торанага. – Все пятьдесят восемь лет ничего, кроме беспокойства…

– Сожалею, что они оскорбили вас, господин. Что‑нибудь еще? С вашего разреше…

– Садитесь. Я еще не кончил. – Торанага опять позвонил в колокольчик – дверь открылась. – Пошлите за Бунтаро‑саном.

Вошел Бунтаро. Сохраняя на лице свирепое выражение, он встал на колени и поклонился. Марико поклонилась ему, не вымолвив ни слова, но он, казалось, ее не заметил.

Незадолго перед этим Бунтаро встретил их кортеж у ворот крепости. После краткого приветствия он сказал, чтобы она сразу же шла к господину Торанаге. За Анджин‑саном пошлют потом.

– Бунтаро‑сан, вы просили у меня встречи в присутствии вашей жены, и как можно быстрее.

– Да, господин.

– Что вы хотели?

– Я смиренно прошу разрешения на голову Анджин‑сана, – сказал Бунтаро.

– Почему?

– Пожалуйста, простите меня, но я… мне не нравится, как он смотрит на мою жену, я хотел… Я хотел сказать это ей первый раз в вашем присутствии. Кроме того, он оскорбил меня в Анджиро и я не могу жить с таким позором.

Торанага посмотрел на Марико, – та, казалось, окаменела.

– Вы обвиняете ее в том, что она дала ему для этого повод?

– Я… Я прошу разрешения на его голову.

– Вы обвиняете ее в том, что она его поощряла? Отвечайте на вопрос!

– Прошу извинить меня, господин, но если бы я так думал, то был бы обязан тут же отрубить ей голову, – ответил Бунтаро с холодным безразличием, опустив глаза на татами. – Этот чужеземец постоянно нарушает мой покой. Считаю, что он отрицательно влияет и на вас. Разрешите мне отрубить ему голову, прошу вас. – Он поднял глаза, – его толстые щеки были не бриты, глаза ввалились, – Или позвольте мне забрать жену и сегодня вечером мы уйдем перед вами – готовить путь.

– Что вы скажете на это, Марию‑сан?

– Он мой муж. Все, что он решит, я сделаю, – если вы не откажете ему в этом, господин. Это мой долг.

Торанага переводил глаза с мужчины на женщину. Потом его голос стал тверже – на мгновение он стал прежним Торанагой:

– Марико‑сан, через три дня вы уедете в Осаку. Вы будете готовить для меня этот путь и дождетесь меня там. Бунтаро‑сан, вы будете сопровождать меня как командир моего эскорта, когда отправлюсь туда я. После того как вы выполните свой долг как мой помощник, вы или один из ваших людей можете сделать то же самое с Анджин‑саном – с его согласия или без него.

Бунтаро прочистил горло:

– Господин, пожалуйста, объявите «Малиновое…»

– Придержите язык! Вы забываетесь! Я три раза сказал вам: «Нет!» В следующий раз, если у вас хватит дерзости предложить нежеланный совет, вы вскроете свой живот над помойкой в Эдо!

Голова Бунтаро снова коснулась татами.

– Прошу меня извинить, господин. Прошу прощения за дерзость.

Марико была не меньше, чем дерзостью Бунтаро, смущена грубым, постыдным срывом Торанаги и тоже низко поклонилась, чтобы спрятать смятение. Торанага тут же опомнился:

– Пожалуйста, извините мою несдержанность. Ваша просьба будет удовлетворена, Бунтаро‑сан, но только после того, как вы выполните роль моего помощника при сеппуку.

– Благодарю вас, господин. Пожалуйста, извините меня, если я вас оскорбил.

– Приказываю вам обоим помириться друг с другом. Вы это сделаете?

Бунтаро коротко кивнул. Марико тоже.

– Хорошо. Марико‑сан, вы вернетесь сегодня вечером вместе с Анджин‑саном, в час собаки. Теперь вы можете идти.

Она поклонилась и оставила их. Торанага посмотрел на Бунтаро.

– Ну? Вы обвиняете ее?

– Это… это немыслимо, чтобы она предала меня, господин, – уныло ответил Бунтаро.

– Я согласен. – Торанага взмахнул веером, отгоняя муху; у него был очень усталый вид. – Ну, скоро вы сможете получить голову Анджин‑сана. Еще некоторое время она будет нужна мне у него на плечах.

– Благодарю вас, господин. Еще раз прошу простить, что расстроил вас.

– Сейчас такие времена. Грязные времена. – Торанага наклонился вперед. – Послушайте, я хочу чтобы вы сразу же выехали на несколько дней в Мисиму – сменить там вашего отца. Он просит разрешения приехать сюда и проконсультироваться со мной. Я не знаю, что… В любом случае я должен иметь в Мисиме кого‑нибудь, кому могу доверять. Не могли бы вы выехать на рассвете, но по дороге через Такато?

– Господин? – Бунтаро видел, что Торанага сохранял спокойствие огромным усилием воли и все же голос его дрожал.

– У меня личное письмо к моей матери в Такато. Не говорите никому, что вы туда собираетесь. Но сразу же, как только выедете из города, срезайте путь и берите на север.

– Я понимаю.

– Господин Затаки, возможно, попытается помешать вам передать письмо. Вы должны отдать его только ей лично, в руки. Вы понимаете? Ей одной. Возьмите двадцать человек и скачите туда. Я пошлю почтового голубя и позабочусь о его пути.

– Ваше послание будет на словах или письменное?

– Письмо.

– А если я не смогу передать его?

– Вы должны передать его, – конечно, вы должны… Почему я выбрал вас? Но… если вы будете преданы, как я… уничтожьте его, перед тем как сделать сеппуку. В тот момент, как я услышу эти ужасные новости, голова Анджин‑сана покинет плечи. И если… что с Марико‑сан? Что делать с вашей женой, если дело пойдет плохо?

– Пожалуйста, отправьте ее в Великую Пустоту, господин, прежде чем умрете. Я буду польщен, если… Она заслуживает достойного помощника.

– Она не умрет в бесчестье, я вам это обещаю. Я прослежу за этим, лично. Теперь еще. На рассвете возвращайтесь за моим письмом. Не подведите меня – только в руки моей матери!

Бунтаро поблагодарил еще раз, – ему было стыдно, что Торанага выказал свой страх. Оставшись один, Торанага вынул платок и вытер пот с лица. Пальцы у него дрожали. Он пытался удержать их, но не мог. У него отняла все силы необходимость вести себя как последний тупица, прятать свое безграничное возбуждение, после того как он узнал эти тайны, которые, как это ни невероятно, обещали долгожданные перемены.

– Возможные перемены, только возможные – если они верны… – произнес он вслух, с трудом соображая; эта поразительная, такая благоприятная для него и нужная информация, которую принесла Марико от этой женщины, Дзеко, все еще звучала у него в мозгу.

«Ошиба, – злорадно подумал он, – так эта гарпия – та самая приманка, на которую мой брат выскочит из своего горного убежища… Мой брат хочет Ошибу. Но теперь очевидно и то, чего он хочет больше, чем ее, и больше, чем только Кванто, – он хочет все государство. Он ненавидит Ишидо, не любит христиан и теперь страдает от ревности к Ишидо из‑за его хорошо известной страсти к Ошибе. Так что он разошелся с Ишидо, Кийямой и Оноши… Потому что мой неверный брат действительно хочет стать сегуном. Он Миновара, со всеми необходимыми родственными связями, всей амбицией, но без мандата или Кванто. Сначала он должен получить Кванто, чтобы потом получить все остальное». Торанага радостно потер руки, соображая, какие прекрасные новые возможности воздействовать на брата открываются перед ним благодаря этим новостям.

И Оноши замешан! «Капля меда в уши Кийяме в подходящий момент, – подумал он. – Плюс основные события, изложенные этим отступником, слегка искаженные, немного подправленные, – и Кийяма может собрать свои войска и сразу кинуться на Оноши с мечом и огнем. „Дзеко совершенно уверена, господин. Новообращенный брат Джозеф сказал: господин Оноши признался на исповеди, что заключил тайный договор с Ишидо против дайме‑христианина, и просил прощения. В договоре определенно говорилось о том, что за поддержку теперь Ишидо обещал, что в день вашей смерти этому христианину будет предъявлено обвинение в измене и предложено сейчас же отправиться в Пустоту, – если надо, то и в принудительном порядке, – а сын Оноши будет наследником всех его земель. Имя христианина не называлось, господин“.

«Кийяма или Харима из Нагасаки? – спрашивал себя Торанага. – Неважно. Для меня это должен быть Кийяма».

Он встал шатаясь, несмотря на свое ликование, ощупью подошел к окну, тяжело наклонился, опершись на деревянный подоконник, и посмотрел на небо: звезды казались тусклыми в лунном свете, собирались дождевые облака.

– Будда, все боги, любые из богов! Пусть мой брат клюнет на эту приманку – и пусть слова этой женщины окажутся правдой!

Но на небе не появилось ни одной падающей звезды, что подтвердило бы ему: его послание принято богами. Не подул ветер, внезапные облака не закрыли полумесяца… А если бы и был какой‑нибудь небесный знак, он принял бы его за простое совпадение.

«Будь терпелив, считайся только с фактами. Сядь и подумай», – сказал он себе.

Он знал – начинает сказываться напряжение, но самое главное, что ни один из его близких или подчиненных – а значит, ни один из целой армии болтливых глупцов или шпионов в Эдо – ни на миг не заподозрил, что он только прикидывается проигравшим и играет роль потерпевшего поражение. В Ёкосе он сразу понял, что, если получит из рук брата второе послание, – это для него похоронный звон. И тогда решил, что его единственный, слабый шанс выжить – убедить всех, даже самого себя, что он абсолютно смирился с поражением. На самом деле это только маскировка, чтобы выиграть время, – он продолжает пользоваться своей всегдашней манерой: торговаться, откладывать, как будто отступать, терпеливо ждать, а когда над шеей противника будет занесен меч – спокойно, без колебаний наносить решающий удар.

С тех пор он ждал – часами, один, ночью и днем, – и каждый час терпеть было труднее… Ни охоты, ни шуток, никаких замыслов и планов, ни плавания, ни танцев и пения в театральных пьесах – ничего, что так восхищало его всю жизнь. Только одна и та же скучная роль, самая трудная в его жизни: унылый, сдавшийся, нерешительный, явно беспомощный, сам установивший для себя этот аскетичный, «полуголодный» образ жизни. А чтобы время шло побыстрее, он продолжал доделывать завещание. Это был тайный частный свод правил для его потомков, который он готовил целый год, – порядок и способ управления после него. Судару уже поклялся соблюдать завещание, как надлежит каждому наследнику. «При таком подходе будущее клана гарантировано (может быть гарантировано, напомнил себе Торанага, – он часто поправлял себя: менял или добавлял, убирал слово, предложение, опускал параграф, формулировал новый) при условии, что я выберусь из ловушки, в которую попал».

Завещание начиналось словами: «Долг правителя провинции – обеспечивать мир и безопасность населения, а не прославлять своих предков или обеспечивать потомков». Одна из максим гласила: «Помните, что везение и невезение должны быть оставлены на волю небес и зависят от законов природы. Они не покупаются молитвами или хитроумными интригами, придуманными людьми или мнимым святым». Торанага подумал и вместо «людьми или мнимым святым» написал «людьми, какими бы они ни были».

Обычно он радовался, заставляя себя писать ясно и коротко, но в последние дни и ночи все его самообладание уходило на то, чтобы играть столь несвойственную ему роль. То, что это ему так удавалось, обрадовало, но и напугало: как люди могут быть столь доверчивы? «Слава богам, что это так, – ответил он сам себе в миллионный раз. – Приняв „поражение“, ты дважды избежал войны. Ты все еще в ловушке, но теперь твое терпение принесло плоды и у тебя есть новый шанс… Нет, возможно, будет еще один шанс, – поправил он себя. – Если только все это правда, если эти секреты не подсунул враг, чтобы совсем тебя запутать».

Боль в груди, слабость и головокружение обрушились на него неожиданно – пришлось сесть и глубоко дышать, как много лет назад обучили его монахи, исповедовавшие религию дзен: «Десять глубоких, десять медленных мелких, погрузите свой разум в пустоту… Там нет прошлого и будущего, тепла и холода, боли и радости – из ничего в ничто…» Скоро ясность мысли вернулась к нему. Тогда он встал, подошел к столу и начал писать. Он просил мать быть посредницей между ним и сводным братом и представить ему предложения о будущем клана. Первая просьба, с которой он обращался к брату, – подумать о женитьбе на госпоже Ошибе:

«… Конечно, с моей стороны это неразумно, брат. Многих дайме разъярит моя „поразительная амбиция“. Но такая связь с Вами упрочит мир в государстве и подтвердит наследование Яэмона – в Вашей лояльности никто не сомневается, хотя некоторые ошибочно сомневаются в моей. Вы, несомненно, можете взять и более подходящую жену, но госпоже Ошибе вряд ли удастся найти лучшего мужа. После того как будут убраны все изменившие Его Императорскому Величеству, я снова займу свое законное место президента Совета регентов. Тогда я приглашу Сына Неба и попрошу его потребовать этого брака, если Вы согласитесь нести такую ношу. Я всей душой чувствую, что такая жертва – единственный путь, которым мы можем обеспечить продолжение нашей династии и выполнить наш долг перед Тайко. Это первое. Во‑вторых, Вам предлагаются все земли христиан‑изменников Кийямы и Оноши. В настоящее время они вместе с иностранными священниками замышляют предательскую войну против всех нехристиан‑дайме; война будет поддержана вторжением вооруженных мушкетами чужеземцев – все так, как они когда‑то уже делали против нашего сюзерена Тайко. Далее, Вам предлагаются все земли других христиан острова Кюсю, которые встанут на сторону изменника Ишидо в последней битве со мной. (Известно ли Вам, что этот крестьянин, этот выскочка, был столь дерзок – и это перестало быть секретом, – что планировал роспуск Совета регентов и женитьбу на матери наследника? )

И взамен всего этого, брат, мне нужны тайный договор о союзничестве сейчас, гарантирующий безопасный проход моих армий через горы Синано, и совместная атака под моим руководством против Ишидо – выбор времени и способа остается за мной.

Как знак моего доверия я сразу же посылаю моего сына Судару, его жену, госпожу Дзендзико, и их детей, включая моего единственного внука, к Вам в Такато…»

– «Это не действия побежденного, – сказал себе Торанага, запечатывая свиток. – Затаки сразу же поймет это. Да, но теперь капкан поставлен. Дорога через Синано – мой единственный путь, и брат – мой первый шаг на пути к равнинам Осаки. Но верно ли, что Затаки нужна Ошиба? Не слишком ли многим я рискую, полагаясь только на глупую болтовню слуг, которые вечно где‑то слоняются и что‑то подслушивают, на шепот в исповедальне и бормотание отлученного священника? А если Дзеко, эта пиявка, просто солгала ради каких‑то своих выгод… Два меча – вот настоящий ключ, чтобы открыть все ее секреты. У нее наверняка есть улики против Марико и Анджин‑сана. Почему бы еще Марико пришла ко мне с этой просьбой? Тогда – Марико и чужеземец! Чужеземец и Бунтаро! Э‑э‑э, жизнь такая странная вещь…»

Знакомая боль опять подступила к груди. Через несколько минут он написал письмо для почтового голубя и с трудом потащился вверх по лестнице на голубятню. В одной из клеток он тщательно выбрал голубя на Такато и прикрепил ему на ногу маленький цилиндрик с письмом. Голубя он посадил в открытой клетке наверху – улетит сразу же, как рассветет.

В послании к матери он просил разрешить безопасный проезд Бунтаро, который везет важное послание ей и его брату. И подписано оно было, как и само письмо: Ёси‑Торанага‑нох‑Миновара. Этот титул он использовал впервые в жизни.

– Лети спокойно и уверенно, маленькая птичка, – напутствовал он голубя, погладив его оброненным пером. – Ты несешь наследство династии на десять тысяч лет…

Глаза Торанага еще раз опустились на расстилающийся внизу под ним город. Узенькая полоска света видна была на горизонте с западной стороны. Внизу, около домов, он мог разобрать крошечные, с булавочный укол факелы, что окружали корабль чужеземцев.

«Вот еще один ключ», – подумал он и стал снова и снова обдумывать эти три секрета. Он знал, что ему чего‑то не хватает…

– Хотел бы я, чтобы Кири была здесь, – сказал он ночи.

Марико стояла на коленях перед зеркалом из полированного металла. Наконец она отвела взгляд и посмотрела на нож, который держала в руках. Лезвие отражало свет масляной лампы.

– Мне бы надо воспользоваться тобой, – сказала она, охваченная горем. Ее глаза обратились к Мадонне с младенцем в нише, украшенной изумительно красивой веточкой цветов, и наполнились слезами: «Я знаю, что самоубийство смертный грех, но что я могу сделать? Как мне жить с таким позором? Лучше сделать это, пока я еще не предана».

Комната была очень тихая, как и весь их семейный дом, построенный внутри кольца укреплений и широкого рва с водой вокруг всего замка; здесь имели право жить только самые любимые и надежные хатамото. Через разбитый у дома сад с бамбуковым забором бежал маленький ручей, отведенный от одной из многих окружающих замок речек.

Услышав, что заскрипели, открываясь, передние ворота и слуги сходятся, приветствуя хозяина, Марико быстро спрятала нож и вытерла слезы. Вот раздались шаги… она открыла дверь и вежливо поклонилась Бунтаро. Он явно был в мрачном расположении духа. Торанага, сообщил он ей, опять передумал и приказал ему выехать немедленно.

– Я еду на рассвете. Хотел пожелать вам спокойного путешествия… – Он запнулся и взглянул на нее. – Почему вы плачете?

– Прошу извинить меня, господин. Только потому, что я женщина и жизнь кажется мне такой трудной. И из‑за Торанаги‑сама.

– Он ненадежный человек. Мне стыдно это говорить. Ужасно, но вот чем он стал. Мы должны вести воину. Намного лучше начать войну, чем знать, что единственное, что ждет тебя в будущем, – это увидеть перед собой грязное лицо Ишидо, смеющегося над моей кармой!

– Да, простите. Я желала бы чем‑нибудь помочь. Не хотите ли чаю или саке?

Бунтаро повернулся и рявкнул на служанку, которая смотрела на них стоя в дверях:

– Приноси саке! Быстро!

Бунтаро вошел в ее комнату. Марико закрыла дверь. Теперь он стоял у окна, откуда видны были стопы замка и главная башня за ними.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, господин, – сказала она успокаивающе. – Ванна готова, и я пошлю за вашей любимой наложницей.

Он все смотрел на главную башню замка, стараясь сдержать закипающее раздражение.

– Торанаге следовало бы отказаться в пользу господина Судару, если он хочет остаться в живых, – ведь будет драка за положение главы рода. Господин Судару – его сын и законный наследник, не так ли?

– Да, господин.

– Или он мог бы сделать лучше, так, как предлагал Затаки, – совершить сеппуку. Тогда вместе с нами сражался бы Затаки со всеми его армиями. С ними и с мушкетами мы прорвались бы до Киото, – я знаю, что это нам бы удалось. А если мы и проиграли – все же это лучше, чем сдаваться, как грязные, трусливые любители чеснока! Наш хозяин потерял все права! Правда ведь? – налетел он на Марико.

– Пожалуйста, извините меня – я не могу так говорить. Он наш сюзерен.

Бунтаро стоял задумавшись, не в силах отвести взора от главной башни, словно она излучала гипнотическую силу. На всех этажах светились огни, ярче всего – на шестом.

– Мой совет его Совету – предложить ему покончить с собой, если он не захочет – помочь ему. Таких прецедентов достаточно! Многие разделяют мое мнение, господин Судару – пока еще нет. Может быть, он действует тайно, – кто его знает, что он на самом деле думает? Когда встретите его жену, когда вы встретите госпожу Дзендзико, – поговорите с ней, убедите ее. А она убедит его, – она водит его за нос, правда? Вы ведь подруги, она вас послушается. Убедите ее.

– По‑моему, очень плохо так поступать, господин. Это предательство.

– Я приказываю вам поговорить с ней!

– Я выполню вашу просьбу.

– Да, вы выполните приказ, не так ли? – прорычал он. – Подчинитесь? Почему вы всегда такая холодная и печальная? А? – Он поднял зеркало и протянул его Марико. – Посмотрите на себя!

– Пожалуйста, извините меня, если я огорчила вас, господин, – она говорила ровным голосом, глядя мимо зеркала ему в лицо. – Я не хотела рассердить вас.

Он какое‑то время угрюмо наблюдал за ней, потом положил зеркало на лакированный столик. – Я не обвиняю вас. Если бы я думал, что я… я бы не колебался.

Марико как бы со стороны услышала, как она непримиримо бросила ему в ответ: «Не колебались бы сделать это? Убить меня, господин? Или оставить меня жить с еще большим позором?»

– Я не обвиняю вас, только его! – проревел Бунтаро.

– Но я обвиняю вас! – крикнула она в ответ. – И вы обвинили меня!

– Придержите язык!

– Вы опозорили меня перед нашим господином! Вы обвинили меня и не выполнили ваш долг. Вы испугались! Вы трус! Грязный, пропахший чесноком трус!

Его меч выскользнул из ножен, – она обрадовалась, что наконец‑то осмелилась вывести его из себя. Но меч остался в воздухе. – Я… Я имею ваше… Вы обещали, клялись своим Богом, в Осаке. Прежде чем мы… пойдем на смерть… Вы мне обещали, и я… Я настаиваю!

Раздался ее издевательский смех, пронзительный и злобный.

– О да, могущественный господин! Вашей подушкой я стану лишь однажды, но торжество ваше сухое, горькое – подпорченное!

Обеими руками Бунтаро изо всех сил рубанул мечом по угловому столбу – лезвие почти перерубило выдержанный брус толщиной в фут. Он потянул меч на себя, но тот крепко сидел в дереве. В неистовстве Бунтаро что есть мочи тянул и расшатывал меч… пока не сломал клинок… Выругался в последний раз, кинул рукоятку через бумажную стенку и как пьяный зашагал к двери. Там стоял дрожащий от страха слуга, держа поднос с саке. Бунтаро ударом кулака вышиб поднос из рук слуги – тот мгновенно упал на колени, уперся головой в пол и замер…

Бунтаро кинулся в разбитую вдребезги дверную раму.

– Подождите!.. Подождите до Осаки! – Слышно было, как он выбежал из дома.

Некоторое время Марико оставалась неподвижной, как бы в трансе… Постепенно смертельная бледность исчезла с ее лица, глаза снова обрели способность ясно видеть все вокруг. Она молча вернулась к зеркалу, минуту изучала в нем свое отражение – и совершенно спокойно занялась макияжем.

Блэксорн бежал по главной лестнице башни, перескакивая через две ступеньки, за ним торопились охранники. Он был рад, что у него отобрали мечи, – послушно отдал их во дворе первым часовым, которые к тому же и обыскали его, вежливо, но тщательно. Лестница и площадки на ней освещались факелами. На четвертой площадке он остановился, чуть ли не разрываясь от сдерживаемого возбуждения, и позвал, обернувшись:

– Марико‑сан, как вы, нормально?

– Да, да. Я прекрасно, спасибо, Анджин‑сан.

Блэксорн начал взбираться дальше, чувствуя себя легким и сильным, пока не достиг последней площадки на шестом этаже. Этот этаж, как и все другие, тщательно охранялся. Сопровождавшие его самураи подошли к тем, что стояли у последней, обитой железом двери, и поклонились. Им ответили и сделали Блэксорну знак подождать.

Все в замке, что было сделано из дерева и железа, казалось, нельзя выполнить лучше. Большие, с тонкими переплетами окна башни могли все же служить бойницами для лучников, а тяжелые, окованные железом ставни, снабженные приспособлениями для быстрой установки, – отличной защитой.

Марико обогнула последний поворот на этой лестнице, так хорошо оборудованной для обороны, и подошла к Блэксорну.

– Вы в порядке?

– О да, благодарю вас, – ответила она, слегка запыхавшись. Но он сразу заметил: она все еще хранит ту же безмятежность и отстраненность, на которую он обратил внимание, когда они встретились во дворе, – раньше он как‑то не наблюдал у нее такого состояния. «Ничего, – подумал он уверенно, – это просто вид крепости так действует, а тут еще Торанага и Бунтаро, да и вообще пребывание здесь, в Эдо. Я знаю, что сейчас нужно сделать».

С тех пор как он увидел «Эразмус», чувство безграничной радости не оставляло его. Не ожидал он, никак не ожидал найти свой корабль таким прекрасным – ухоженным, чистым, нарядным, надежно охраняемым. «Теперь нет смысла оставаться в Эдо. – подумал он. – Мне только нужно заглянуть в трюм… попробовать дно… немножко понырять сбоку до киля… потом проверить пушки, пороховой склад, снаряжение, заряды, паруса…» По дороге в Эдо он все размышлял, из чего сшить паруса: Марико сказала, что брезента в Японии нет, – придется взять плотный шелк или хлопчатое полотно. «Нужно купить паруса, – буркнул он тогда, – и все другое, что нужно в запас… В Нагасаки ехать, как можно скорее».

– Анджин‑сан! – Это вернулся один из самураев.

– Хай.

– Досо.

Укрепленная дверь без звука повернулась и открылась. В дальнем конце квадратной комнаты, на приподнятой площадке, устланной татами, сидел Торанага – один.

Блэксорн стал на колени и низко поклонился, положив ладони плашмя на пол.

– Конбанва, Торанага‑сама. Икага дес ка?

– Окагесана де дзснки дес. Аната ва?

Торанага казался старше, и бесстрастнее, и намного тоньше, чем раньше. «Сигата га наи, – сказал про себя Блэксорн. – Карма Торанаги не тронула „Эразмус“ – он собирается быть его спасителем, ей‑богу». Отвечая на стандартные вопросы Торанаги на простом, но с правильным акцентом японском языке, он использовал упрощенную речь, которую освоил с помощью Алвито. Торанага похвалил его успехи и стал говорить быстрее. Тогда Блэксорн вспомнил одну из главных фраз, которую он освоил с помощью Алвито и Марико:

– Пожалуйста, извините меня, господин, – так как мой японский недостаточно хорош, не могли бы вы говорить медленнее и употреблять простые слова, – извините, пожалуйста, что причиняю вам такое беспокойство.

– Да, конечно. Хорошо. Скажите мне, как вам понравилось в Ёкосе?

Блэксорн отвечал, держась близко к уровню Торанаги, хотя ответы его были неуверенны, а словарный запас еще очень ограничен. Но вот Торанага задал очередной вопрос, а он не успел уловить ключевых слов.

– Дозо? Гомен насаи, Торанага‑сан, – произнес он извиняющимся тоном. – Вакаримасен. Я не понимаю.

Торанага повторил сказанное более простыми словами, но Блэксорн опять не все понял и взглянул на Марико:

– Простите, Марико‑сан, что такое «сонхей су беки уми»?

– Мореходное, Анджин‑сан.

– Ах, домо. – Блэксорн опять схватил нить разговора: дайме спрашивал, сможет ли он быстро определить, в достаточно ли хорошем состоянии его корабль, и сколько именно времени это потребует.

– Да, господин, смогу, конечно, это нетрудно, – всего полдня.

Торанага мгновение подумал, потом приказал сделать это завтра утром и дать свое заключение в обед, в час козла.

– Вакаримас?

– Хай.

– Тогда вы сможете встретиться и со своими людьми, – добавил Торанага.

– Простите, господин?

– С вашими вассалами. Я послал за вами, чтобы сказать, что завтра у вас будут ваши вассалы.

– Ах, простите. Теперь я понял. Самураи, вассалы. Двести человек.

– Да. Спокойной ночи, Анджин‑сан. Я увижу вас завтра.

– Прошу меня извинить, господин, могу ли я почтительно спросить у вас о трех вещах?

– Каких?

– Первое: пожалуйста, не разрешите ли вы мне повидать мою команду? Мы сэкономим на этом время, не так ли?

Торанага согласился и коротко приказал одному из самураев сопровождать Блэксорна:

– Возьмите десять человек, отведите туда Анджин‑сана и приведите обратно в замок.

– Да, господин.

– Что еще, Анджин‑сан?

– Пожалуйста, можно поговорить наедине? Очень недолго. Прошу простить, если я позволил себе какую‑то бестактность. – Блэксорн пытался не выказывать беспокойства, когда Торанага осведомился у Марико, о чем пойдет речь. Она ответила правду: знает только, что Анджин‑сан хотел поговорить о чем‑то личном, но она не спросила его, о чем.

– Вы уверены, что мне удобно просить его, Марико‑сан? – засомневался Блэксорн, когда они поднимались по лестнице.

– О да. При условии что вы дождетесь, когда он кончит. Но будьте уверены, что точно знаете, о чем собираетесь говорить, Анджин‑сан. Он… он не так терпелив, как обычно. – Марико не задала ему никакого вопроса, а он предпочитал умолчать.

– Очень хорошо, – позволил Торанага, – пожалуйста, подождите снаружи, Марико‑сан. – Она поклонилась и вышла. – Да?

– Простите, но я слышал, что господин Харима в Нагасаки теперь наш враг.

Торанага был поражен: даже он услышал, что Харима открыто заявил о переходе на сторону Ишидо, только когда сам попал в Эдо.

– Где вы получили такую информацию?

– Простите?

Торанага повторил вопрос медленнее.

– А! Понятно. Слышал о господине Хариме в Хаконе, Дзеко‑сан нам сказала. Дзеко‑сан слышала в Мисиме.

– Эта женщина хорошо информирована. Может быть, даже слишком хорошо.

– Простите, господин?

– Ничего. Продолжайте. Tак что о господине Хариме?

– Господин, могу я со всем почтением сказать вам: мой корабль намного лучше вооружен, чем Черный Корабль, не так ли? Если я быстро захвачу Черный Корабль, священники будут очень недовольны, так как христиане здесь другими способами денег не получают – и в других местах денег для португальцев не будет. В прошлом году здесь не было Черного Корабля и денег тоже, не так ли? Если сейчас быстро захватить Черный Корабль, причем очень быстро захватить, и на следующий год тоже, – все священники очень испугаются. Это правда, господин. Подумайте – священникам придется подчиниться, если перед ними возникнет такая опасность. Священники уступят Торанаге‑сама? – Блэксорн сжал руку в кулак, подчеркивая сказанное.

Торанага внимательно слушал, следя за его губами, как делал и сам Блэксорн.

– Я слушаю вас, но куда вы клоните, Анджин‑сан?

– Простите, господин?

Торанага стал говорить в той же манере, что и Блэксорн, используя всего несколько самых необходимых слов:

– Получить что? Захватить что? Взять что?

– Господина Оноши, господина Кийяму и господина Хариму.

– Так вы хотите вмешаться в нашу политику, как священники? Думаете, что вы тоже знаете, как управлять нами, Анджин‑сан?

– Извините меня… пожалуйста, извините, – я не понял.

– Неважно. – Торанага долго думал, потом заявил: – Священники утверждают: у них нет такой власти, чтобы приказать дайме‑христианам.

– Неверно, господин, пожалуйста, простите меня. Деньги имеют большую власть над священниками. Это правда, господин. Если в этом году не будет Черного Корабля и на следующий год не будет Черного Корабля, – это верное разорение. Очень, очень плохо для священников. Это правда, господин. Деньги – это власть. Пожалуйста, подумайте: что, если в одно время с «Малиновым небом» или до того я нападу на Нагасаки? Нагасаки сейчас враждебен вам, да? Я возьму Черный Корабль и атакую морские дороги между Кюсю и Хонсю. Может быть, такой угрозы достаточно, чтобы превратить врага в друга?

– Нет. Священники прекратят торговать. Я не воюю со священниками или с Нагасаки. Или с кем‑нибудь еще. Я собираюсь в Осаку. «Малинового неба» не будет. Вакаримас?

– Хай. – Блэксорн не удивился. Он знал: теперь Торанага точно усвоил – такая тактика возможна, и она, конечно, перетянет большую часть сил Кийямы – Оноши – Харимы, которые базируются на Кюсю. И «Эразмус», конечно, нарушит крупномасштабные морские перевозки войск с этого острова на главный остров. «Будь терпелив, – предостерег он себя. – Пусть Торанага обдумает этот план. Возможно, будет так, как сказала Марико: между сейчас и Осакой много времени и кто знает, что может случиться? Готовьтесь к лучшему, но не бойтесь и худшего».

– Анджин‑сан, почему вы не изложили этого при Марико‑сан? Боитесь, что она передаст священникам? Вы думали об этом?

– Нет, господин. Просто хотел поговорить напрямую. Война – не женское дело. Еще одна, последняя просьба, Торанага‑сан. – Блэксорн настроился на выбранный курс. – Бывает, что хатамото просит о милости, иногда. Пожалуйста, простите меня, господин, могу ли я изложить мою просьбу об оказании мне милости?

Торанага перестал обмахиваться веером.

– Какой милости?

– Я знаю, у вас легко развести супругов по приказанию господина. Я прошу вас, помогите мне жениться на Тода Марико‑сан. – Торанага был ошарашен, и Блэксорн испугался, что зашел слишком далеко. – Прошу извинить мою дерзость, – добавил он.

Торанага быстро пришел в себя:

– Марико‑сан согласна?

– Нет, Торанага‑сан. Это мой секрет. Я ничего не говорил ни ей, ни кому‑либо другому. Это моя тайна. Тода Марико‑сан я ничего не говорил. Никогда. Киндзиру, да? Но я знаю, что они между собой очень ругаются. У вас в Японии развод – легкое дело. Я решил просить господина Торанагу. Очень большая тайна. Пожалуйста, извините меня, если я позволил себе что‑то лишнее.

– Это слишком неуместная просьба для иностранца. Неслыханно! Поскольку вы хатамото, мой долг обязывает меня рассмотреть ее, хотя вы и не должны говорить о ней ни при каких обстоятельствах ни Марико‑сан, ни ее мужу. Вам это ясно?

– Простите? – Блэксорн ничего не понял, мысли его спутались, он едва способен был что‑нибудь сообразить.

– Вы очень плохо спросили и плохо думали, Анджин‑сан. Понятно?

– Да, господин, изви…

– Поскольку Анджин‑сан – хатамото, я не сержусь. Подумаю. Понятно?

– Да, думаю, что да. Благодарю вас. Пожалуйста, простите мне мой плохой японский.

– Не говорите с ней, Анджин‑сан, о разводе. Ни с Марико‑сан, ни с Бунтаро‑саном. Киндзиру, вакаримас?

– Да, господин, понял. Это тайна между мною и вами. Тайна. Благодарю вас. Пожалуйста, извините меня за нетактичность, благодарю вас за ваше терпение. – Блэксорн старательно поклонился и почти как во сне вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась.

На площадке все смотрели на него с насмешкой. Ему хотелось поделиться с Марико своей победой, но нельзя – она так спокойна, и здесь столько посторонних…

– Извините, что я заставил вас так долго ждать. – Это было все, что он догадался вымолвить.

– О нет, вовсе не долго, – ответила она как о чем‑то неважном.

Они стали спускаться по лестнице. Пройдя один пролет, Марико сказала:

– Ваш упрощенный стиль речи странен, но хорошо понятен, Анджин‑сан.

– Я слишком много раз терял нить разговора. То, что вы присутствовали, очень помогало.

– Здесь нет моей заслуги.

Дальше они шли молча, Марико – немного сзади, как положено по обычаю. На каждом этаже они проходили через пост из нескольких самураев. Но вот на повороте лестницы край ее кимоно зацепился за перила, и она споткнулась. Блэксорн подхватил ее, помог удержать равновесие, и это внезапное прикосновение принесло радость обоим. Она поблагодарила – и смутилась, когда он ее отпустил. Теперь они чувствовали большую близость друг к другу, чем когда‑либо за этот вечер.

На улице, во дворе, освещенном факелами, – повсюду слонялись самураи. У них еще раз проверили пропуска и, освещая дорогу факелами, по извилистому проходу – настоящему лабиринту между высокими каменными стенами – повели к главным воротам замка, а потом – к следующим воротам, ведущим к рву с водой и деревянным мостом. Семь рвов образовывали кольца внутри замкового комплекса: искусственные или прорытые на месте зарастающих ручьев и речек. Пока они шли к главным воротам с южной стороны, Марико рассказала Блэксорну о крепости: через два года она будет закончена и вместит сто тысяч самураев и двадцать тысяч лошадей со всеми припасами, необходимыми на год осады.

– Тогда она станет самой большой в мире, – подумал вслух Блэксорн.

– Это был план господина Торанаги, – ее голос звучал очень серьезно, – сигата га нан, нех.

Наконец они достигли последнего моста.

– Там, Анджин‑сан, вы можете увидеть, что замок – это центральная ось Эдо. Центр сети улиц, которые расходятся лучами, образуя город. Десять лет назад здесь была только маленькая рыбацкая деревушка. А теперь кто знает, сколько здесь народу… Двести тысяч? Триста? Четыреста? Господин Торанага не проводил еще переписи. Но все они здесь только с одной целью – служить замку, который защищает порт и равнины, а они, в свою очередь, кормят армии.

– Больше ни для чего?

– Ни для чего.

«Не стоит беспокоиться, Марико, и глядеть так официально, – радостно думал он. – Со всем этим я сумею справиться. Торанага удовлетворит все мои просьбы».

На противоположной стороне освещенного факелами Ичи‑баси – Первого Моста, который вел непосредственно в город, – она остановилась.

– Теперь я должна вас покинуть, Анджин‑сан.

– Когда я смогу увидеть вас?

– Завтра. В час козла. Я буду ждать вас на переднем дворе.

– Я не могу встретиться с вами ночью? Если рано вернусь?

– Нет, простите, пожалуйста, не этим вечером. – Марико церемонно поклонилась. – Конбанва, Анджин‑сан.

Он поклонился как самурай и смотрел, как она возвращалась через мост. Ее сопровождали несколько человек с факелами, вокруг факелов, укрепленных на столбах, кружились насекомые… Марико вскоре затерялась среди пешеходов. Тогда, чувствуя нарастающее возбуждение, он повернулся спиной к замку и пошел за своим провожатым.

Глава Сорок Восьмая

– Чужеземцы живут там, Анджин‑сан. – Самурай показал вперед.

Блэксорн напряженно всматривался в темноту, ощущая, как душен и зноен воздух.

– Где? В этом доме? Там?

– Да. Это здесь, прошу прощения. Вы видите?

Еще одно скопление домишек среди аллей – в ста шагах перед ними, за клочком голой болотистой земли; над всей местностью возвышается большой дом, смутно выделяясь на черном небе.

Блэксорн некоторое время осматривался, выискивая хоть какие‑нибудь ориентиры и отмахиваясь от налетающих на него насекомых. Вскоре после Первого Моста он совсем запутался в этих лабиринтах. Они шли по многочисленным улицам и проулкам, сначала в сторону берега, забирая к востоку, через мосты и маленькие мостики, потом повернули севернее, опять вдоль берега ручья, который петлял по окраинам города. Местность здесь была низменная и сильно увлажненная. Чем дальше от замка, тем хуже становились дороги, беднее жилища; люди, которые попадались навстречу, вели себя подобострастно; все реже пробивалось сквозь седзи мерцание света. Эдо представляло собой сплошной массив деревень, разделяемых только дорогами и ручьями. Здесь, на юго‑востоке города, все было заболочено, дороги оказались неимоверно грязными. Зловоние заметно усиливалось – миазмы морских водорослей, осадков, грязи и ила перебивались резким сладким запахом, которого Блэксорн не мог определить, но он казался ему знакомым.

– Вонь как на Биллингс‑гейт во время отлива, – пробормотал он, хлопнув себя по щеке – очередная ночная муха. Все его тело стало липким от пота.

Тут он услышал едва донесшийся до него отрывок разухабистой морской песни на голландском – и тут же все его недовольство исчезло: «Это Винк?» Сразу повеселев, он заторопился на звук голосов, – носильщики заботливо освещали ему дорогу, самураи торопились следом. Подойдя ближе, он увидел одноэтажное строение, частично японское, частично европейское. Оно возвышалось на сваях, было огорожено высоким покосившимся бамбуковым забором, обозначающим границы участка, и казалось новым по сравнению с хижинами, сгрудившимися вокруг него. Ворот в заборе не было, просто маленькая щель, крыша из соломы, передняя дверь очень прочная, стены толстые, на окнах ставни, похожие на голландские. Повсюду из щелей струился свет. Пение и веселая болтовня в доме стали слышнее, но голосов он еще не узнавал. Каменные плиты вели через неухоженный сад прямо к ступеням веранды, где у входа был привязан короткий флагшток. Блэксорн остановился и рассмотрел его: небольшой сшитый вручную флаг Нидерландов висел совершенно без движения, – при виде его сердце Блэксорна забилось чаще… Передняя дверь резко распахнулась от толчка, на веранду устремился столб света. У порога появился пьяный Баккус Ван‑Некк, с полузакрытыми глазами, споткнулся, вытащил гульфик и стал мочиться высокой изогнутой струей.

– Аххх… – пробормотал он со вздохом наслаждения, – что может быть приятнее…

– Что такое? – по‑голландски окликнул его Блэксорн от ворот, – Почему не пользуешься парашей?

– А? – Ван‑Некк близоруко мигал, всматриваясь в темноту и не видя Блэксорна, который стоял под факелами самураев. – Бог мой, самураи! – Он, ворча, подобрал брюки и неуклюже поклонился в пояс, – Гомен насаи, самурай‑сама. Исибон гомен насаи всем обезьянам‑сама.

Он выпрямился, выдавил из себя болезненную улыбку и пробормотал почти про себя:

– Видно, я здорово пьян. Показалось мне, что этот негодяй, этот сукин сын говорит по‑голландски! Гомен насаи, нех? – Он откинулся к стене дома, почесываясь и что‑то на ощупь нашаривая в гульфике.

– Эй, Баккус, ты не придумал ничего лучше, чем гадить у себя в доме?

– Что? – Ван‑Некк вздрогнул, огляделся кругом и слепо уставился на факелы, изо всех сил пытаясь что‑нибудь рассмотреть. – Кормчий? – выдохнул он. – Это вы, кормчий? Черт бы побрал мои глаза, ничего не могу там увидеть… Кормчий, ради Бога, это вы?

Блэксорн захохотал. Его старый друг казался таким беззащитным, неодетым, таким глуповатым, со своим свисающим членом.

– Да, это я!

Потом обратился к самураям, наблюдавшим за этой сценой с плохо скрываемым презрением:

– Матге курасаи. Подождите меня, пожалуйста.

– Хай, Анджин‑сан.

Блэксорн подошел ближе: падающий из двери свет выделил кучи мусора на раскиданных носилках. Он брезгливо скинул сандалии и взбежал по ступенькам.

– Эй, Баккус, ты стал еще толще, чем при отъезде из Роттердама, верно? – Он тепло похлопал его по плечам.

– Боже мой, это правда вы?

– Ну, конечно, я.

– Мы давно уже считаем вас мертвым. – Ван‑Некк подошел и потрогал Блэксорна, чтобы удостовериться, что он не во сне. – Боже мой, ты услышал мои молитвы! Кормчий, что с вами случилось, оттуда вы взялись? Чудеса! Это и правда вы?

– Да, да. Теперь, пожалуйста, заправь свой гульфик и давай зайдем в дом, – ответил Блэксорн, чувствуя себя самураем.

– Что? Ох! Ох, извините, я… – Ван‑Некк поспешно привел себя в порядок, по щекам его побежали слезы. – О Боже, кормчий…. Я думал, это джин опять вытворяет со мной свои шуточки. Пойдемте, но дайте мне сначала сказать им про вас, а?

Покачиваясь, он зашагал в дом – хмель от радости сразу улетучился. Блэксорн шел за ним. Ван‑Некк оставил ему дверь открытой, потом закричал, перекрывая хриплое пение: «Ребята! Посмотрите, кого привел нам рождественский Дед Мороз!» Он хлопнул дверью, закрывая ее за Блэксорном, чтобы усилить эффект. Мгновенно наступило молчание…

Блэксорну потребовалось несколько мгновений, чтобы зрение привыкло к свету. Смрад в комнате чуть не вызвал у него обморока. Он увидел, что все в изумлении уставились на него, как будто он какое‑нибудь дьявольское отродье. Потом удивление прошло и на него обрушились крики радости, приветствия, все его тискали, хлопали по спине, и все говорили почти разом:

– Кормчий, откуда вы?

– Вьпей‑ка!

– Боже, разве такое может быть?..

– Черт‑те что, я так рад вас видеть!

– А мы вас мертвым считали…

– Брось, у нас все нормально… ну, в основном‑то!

– Убери стул, гад‑сама, кормчему – самый лучший!

– Эй, грогу! Ну‑ка, давай быстро, черт возьми! Мои проклятые глаза сейчас лопнут, если я не пожму ему руку! Наконец Винк завопил:

– Погодите, ребята! Вы мешаете ему что‑нибудь сказать! Стул кормчему и выпить, ради Бога! Да я думаю, он к тому же и самураем был…

Кто‑то протянул ему деревянный кубок, Блэксорн сел на расшатанный стул, все подняли бокалы, и на него опять посыпались вопросы… Блэксорн огляделся. Комната, освещенная несколькими свечами и масляными лампами, была заставлена скамьями и грубо сколоченными стульями и столами. На грязном полу – огромный бочонок с саке. На одном из столов – грязные тарелки с полупрожаренным мясом, усеянным мухами. Шесть неопрятно одетых женщин стояли на коленях на полу, они поклонились и опять откинулись к стене. Его команда, сияя, ждала, когда он начнет рассказ: повар Сонк, Джохан Винк, помощник боцмана и главный артиллерист, Саламон, юнга Круук, парусный мастер Джинсель, Баккус Ван‑Некк, главный купец и казначей, и, наконец, Жан Ропер, еще один купец, сидевший, как всегда, в сторонке все с той же улыбкой на худом, строгом лице.

– Где адмирал? – спросил Блэксорн.

– Умер, кормчий, умер, – ответили все шесть голосов, перекрикивая друг друга, – ничего нельзя было понять, пока Блэксорн не поднял руку:

– Баккус, говори ты!

– Он умер, кормчий. Даже не вылез из этого погреба. Помните, он болел? После того, ну, когда увели вас, той ночью, – мы слышали, как он задыхался в темноте. Так, ребята? – Хор голосов ответил утвердительно, и Ван‑Некк добавил: – Я сидел рядом с ним, кормчий. Он пытался найти воду, но ничего не было… Он задыхался и стонал не знаю сколько времени – мы все были до смерти напуганы, но в конце концов он задохнулся, потом наступила смерть. Это было ужасно, кормчий…

Жан Ропер добавил:

– Да уж, скверней некуда. Видно, наказание Божье. Блэксорн по очереди всмотрелся в лица.

– Кто‑нибудь подошел к нему? Попытался помочь?

– Нет, нет, ох нет! – Это простонал Ван‑Некк. – Он просто хрипел. Его оставили в яме вместе еще с одним, японцем, – вы помните его? Тот, который пытался утопиться в параше… Потом господин Оми приказал им принести Спилбергена и они сожгли его. А тот несчастный так и остался внизу. Господин Оми просто дал ему нож, тот вспорол себе живот, и его чертовы кишки расползлись по всему погребу… Вы помните его, кормчий?

– А что с Маетсуккером?

– Лучше ты расскажи, Винк.

– Малыш с крысиным лицом сгнил, кормчий… – начал Винк; остальные тоже закричали, передавая подробности и пересказывая события; крик стоял до тех пор, пока Винк не заревел:

– Баккус попросил меня рассказать, так дайте же мне, ради Бога! Потом все расскажете по очереди! Голоса стихли, и Сонк сказал ободряюще:

– Расскажи ты, Винк.

– Кормчий, у него начала гнить рука. Он порезал ее в той схватке – помнете эту драку, когда вас утащили? Боже мой, кажется, это было так давно! Вот тут у него и стала гноиться рука. Я пустил ему кровь на следующий день, потом еще через день, а после она стала чернеть. Я предложил вскрыть рану или вообще отнять руку – говорил сто раз, мы все ему говорили, но он не слушался. На пятый день рана стала ужасно пахнуть. Мы держали его силой, а я срезал ему большую часть того, что уже гнило, но получилось неудачно. Я знал, что плохо, но кое‑кто считал, что попробовать стоило. Несколько раз приходил этот негодяи, желтокожий доктор, но он ничего не смог сделать. Крысеныш протянул еще день или два, но нагноение зашло слишком глубоко и он начал буйствовать в бреду. Перед концом нам даже пришлось его связать.

– Это правда, кормчий, – сказал Сонк, уютно почесываясь. – Мы должны были его связать.

– А что с его телом? – спросил Блэксорн.

– Они отнесли его на гору и там тоже сожгли. Мы хотели устроить ему и адмиралу настоящее христианское погребение, но они нам не дали. Только сожгли их.

Наступила тишина:

– Вы не дотронулись до выпивки, кормчий!

Блэксорн поднес свою чашку ко рту и попробовал: чашка была такая грязная, что его чуть не стошнило, чистый спирт ожег ему горло. Запах немытых тел и пропотевшего, нестиранного белья вдруг ударил ему в нос.

– Как грог, кормчий? – горделиво осведомился Ван‑Некк.

– Отличный, отличный…

– Расскажи ему, Баккус, расскажи!

– Ну, мы сделали его уже целую бочку. – Ван‑Некк был очень горд, остальные тоже сияли. – Рис, фрукты и воду оставляем на брожение, ждем около недели и потом, с помощью небольшого колдовства… – Толстяк захохотал и с удовольствием почесался. – Конечно, лучше выдержать год‑другой, но мы выпиваем его быстрее, чем… – Он не договорил. – Вам не по вкусу?

– О, прости, он замечательный… – Блэксорн заметил вошь в редких волосах Ван‑Некка.

Жан Ропер спросил вызывающе:

– Ну, а вы, кормчий? У вас все прекрасно, не так ли? Как у вас дела?

Посыпался град вопросов – и замер, когда Винк закричал:

– Дайте же ему возможность сказать!

Тут прорвался счастливый голос человека с морщинистым лицом:

– Боже, когда я увидел, что вы стоите у двери, я подумал, что это одна из их обезьян, – честно‑честно!

Раздался одобряющий гул голосов, и Ван‑Некк прервал их:

– Это правда. Проклятые глупые кимоно – вы похожи на женщину или на одного из этих полумужчин! Гнусные педерасты, черт побери! Среди японцев полно гомосеков, ей‑богу! Один все бегал за Крууком… – Крики и похабные шуточки перебили Ван‑Некка. – Вам нужна одежда, кормчий. Послушайте, мы же принесли сюда вашу одежду. В Эдо мы приплыли на «Эразмусе». Они отбуксировали его сюда, и нам разрешили взять с собой на берег нашу одежду – ничего, кроме нее. Взяли и вашу, они позволили нам это, держим ее для вас. Мы принесли мешок с вещами – всю вашу морскую одежду. Сонк, сходи за ним, а?

– Конечно, схожу, но попозже, а, Баккус? Мне не хочется ничего пропустить.

– Ладно уж.

Тонкая усмешка Жана Ропера показалась Блэксорну очень ехидной:

– Мечи, кимоно… все как у настоящего язычника… Может, ты теперь вообще предпочитаешь все языческое, а, кормчий?

– В этом прохладнее, лучше, чем в нашем, – смущенно ответил Блэксорн. – Я уже и забыл, что одевался по‑другому, – столько всего случилось… Мне давали носить только это, вот я и привык. Никогда по‑настоящему об этом не задумывался. Эта одежда, между прочим, намного удобнее.

– А мечи настоящие?

– Да, конечно, а почему бы нет?

– Нам не дают оружия! Никакого оружия! – Жан Ропер, казалось, злится, – Почему вам разрешают его носить? Словно какому‑нибудь их самураю…

Блэксорн расхохотался.

– Ты не изменился, Жан Ропер, не так ли? Все такой же святоша? Ну, всему свое время, мы еще поговорим о моих мечах, но сначала – хорошие новости для вас. Послушайте, скоро мы снова будем в открытом море.

– Боже мой, что ты имеешь в виду, кормчий? – спросил Винк.

– Именно то, что сказал.

Раздался одобрительный рев и новый ворох вопросов и ответов:

– Я говорил, что мы выберемся!

– Я говорил, что Бог на нашей стороне!

– Дайте ему сказать – пусть кормчий расскажет! Наконец Блэксорн поднял руку. Он показал на женщин, которые не двигаясь стояли на коленях; когда на них обратили внимание, они сделались, казалось, еще более жалкими.

– Кто они?

Сонк рассмеялся.

– Это наши любовницы, кормчий. Наши проститутки, и дешевые, ей‑богу, они стоят не больше пуговицы в неделю. У нас рядом их дом, и их еще много в деревне.

– Они тараторят, как горностаи, – вмешался Круук. А Сонк возразил:

– Они хоть маленькие и болтливые, но зато здоровые – сифилисом не больны. Вам нужна будет одна, кормчий? У нас у всех свои койки, мы не как обезьяны, – у нас у всех свои койки и комнаты…

– Попробуйте толстозадую Мэри, кормчий, она как раз для вас, – предложил Круук.

Всех перекрыл голос Жана Ропера:

– Кормчий не хочет ни одной из наших шлюх – у него есть своя. Так, кормчий?

Все оживились:

– Правда, кормчий? У тебя есть баба? Ну, расскажи нам, а? Эти обезьянки лучше всех остальных, да?

– Расскажи нам о своих шлюхах, кормчий, – Сонк опять почесал искусанное вшами место.

– Тут можно много чего рассказывать, но это дело личное. Чем меньше ушей, тем лучше, не так ли? Отправьте куда‑нибудь своих женщин, и мы поговорим более откровенно.

Винк ткнул в них большим пальцем:

– Да черт с ними, а?

Женщины поклонились, пробормотали слова благодарности, извинились и вышли, тихонько закрыв за собой дверь.

– Сначала о корабле. Это невероятно. Я хочу поблагодарить вас – за все, что вы сделали, – и поздравить. Когда мы вернемся домой, я потребую, чтобы вам дали тройные доли премиальных за все, что вы сделали, а премия составит кроме… – Он заметил, что все удивленно смотрят друг на друга: в чем, мол, дело, про что это толкует кормчий?

Ван‑Некк сконфуженно признался:

– Это не мы, кормчий. Это сделали люди короля Торанаги. Они все сделали, Винк только показывал им как, но мы ничего не делали…

– Что?!

– Нас не пускали на борт сначала. Кроме Винка, на борт не пускали никого, а он поднимался туда раз в десять дней или около того. Мы ничего не делали…

– Только один он, – подтвердил Сонк, – Джохан показал им.

– Но как ты объяснялся с ними, Джохан?

– А есть один самурай, который говорит по‑португальски, так мы и разговаривали с ним – довольно прилично понимали друг друга. Этому самураю, Сато‑сама, было поручено заниматься кораблем, когда мы приехали сюда. Он спросил, кто у нас офицеры, кто моряки, мы сказали про Джинселя, но он только артиллерист, обо мне и Сонке, который…

– Который самый плохой повар, который…

– Заткнись, ради Бога, Круук!

– Паршивец, ты не мог готовить на берегу, так устроился на корабль, ей‑богу!

– Перестаньте, вы оба! – велел Блэксорн, – Продолжай, Джохан.

Винк продолжал:

– Сато‑сама спросил меня, что с кораблем, и я объяснил ему, что корабль надо килевать и чистить, а также ремонтировать. Ну, я сказал им все, что знал, и они занялись им. Они неплохо выполнили килевание и почистили дно, проскребли его, как дом какого‑нибудь принца, – самураи командовали, остальные обезьяны работали как демоны – сотни этих педерастов. Черт побери, кормчий, вы никогда не видели таких работников!

– Это верно, – согласился Сонк, – работали как демоны!

– Я делал все, что мог, до того дня… Боже мой, кормчий, вы правда думаете, что мы можем выплыть?

– Да, если будем терпеливы и если…

– Если этого захочет Бог, кормчий. Только тогда.

– Да‑а, может быть, вы и правы… – протянул Блэксорн, не понимая, в чем дело, почему Ропер такой фанатик. Он нужен, все они нужны. И помощь Бога. – Верно, помощь Бога нам не помешает. – Он повернулся к Винку: – А как днище?

– Чистое и гладкое, кормчий. Они сделали все даже лучше, чем я мог подумать. Эти негодяи так ловки – как лучшие плотники, корабелы и канатчики в Голландии. Такелаж в порядке – полностью.

– Паруса?

– Кое‑какие они смастерили из шелка – прочного, как брезент. И запасные. Они сняли наши и точно скопировали, кормчий. Пушки все в полном порядке, лучшего не пожелаешь, и все снова на борту, там же и порох, и ядра. Судно готово плыть, как только будет прилив, и даже ночью, – прямо сегодня, если потребуется. Конечно, в море оно еще не проверено, мы не знаем, как поведут себя паруса, если свежий ветер или шторм. Но я готов поставить на спор свою жизнь, что обшивка такая же крепкая, как в момент спуска на воду в Зейдер‑Зе, – даже лучше, потому что дерево выдержано, слава Богу! – Винк перевел дыхание. – Когда мы выйдем в море?

– Через месяц. Или около того.

Они подталкивали друг друга локтями, переполненные радостью, и шумно провозглашали тосты за кормчего и за корабль.

– А что вражеские корабли? Здесь есть что‑нибудь близко? Как насчет добычи, кормчий? – полюбопытствовал Джинсель.

– Много – ты о стольких и не мечтал. Мы все богачи.

Новые крики радости:

– Как раз вовремя!

– Богаты, да? Я куплю себе замок!

– Боже мой всемогущий, когда я вернусь домой…

– Богаты! Молодец, кормчий!

– Перебить кучу папистов? Хорошо, – осторожно сказал Жан Ропер. – Очень хорошо.

– Какой у вас план, кормчий? – задал вдруг вопрос Ван‑Некк, и все сразу замолчали.

– Я перейду к этому через минуту. У вас есть охрана? Вы можете свободно ходить, когда вам захочется? Как часто? Винк быстро начал:

– Мы можем свободно передвигаться по деревне, ну, может, на пол‑лиги вокруг нее. Но нам нельзя выходить в Эдо и…

– И пересекать мост! – радостно перебил Сонк. – Расскажи ему о мосте, Джохан!

– О, ради Бога, я и собирался как раз о мосте, Сонк. Ради Бога, не прерывай! Кормчий, вот там, в полумиле к юго‑западу отсюда, есть мост, на нем масса всяких объявлений. Вот до него нам и можно топать, за него заходить нельзя. «Киндзиру», ей‑богу, – так говорят самураи. Ты понимаешь, что значит «киндзиру», кормчий?

Блэксорн кивнул, но ничего не ответил.

– Кроме этого, мы можем ходить куда нам захочется. Но только до оград. Эти ограды – кругом, на расстоянии полумили… Боже мой, разве можно поверить – скоро домой!

– Расскажите ему о докторе и о…

– Самурай прислал нам однажды доктора, кормчий, нас заставили раздеться, и он нас осматривал…

– Да. Достаточно человеку устроиться до ветру, и какой‑нибудь негодяй туземец уже на тебя глазеет.

– Кроме этого, кормчий, они не докучали нам, кроме того, что…

– Эй, не забывай, что доктор дал нам эту чертову противную молотую траву под названием «чар», – противная, ее, наверно, надо было бы настаивать в горячей воде, но мы ее выкинули. Когда болеем, старина Джохан пускает нам кровь – и все в порядке.

– Верно, – кивнул Сонк, – мы выбросили этот чар.

– Ну, вот так и было, за исключением…

– Здесь нам повезло, кормчий, не так, как сначала…

– Это верно. Сначала…

– Скажи ему про инспекцию, Баккус!

– Я собираюсь к этому перейти, – ради Бога, потерпите, не сбивайте. Как я могу ему что‑то рассказать, если вы все болтаете! Налейте мне выпить! – взмолился Ван‑Некк и продолжал: – Каждые несколько дней сюда приходят самураи, мы выстраиваемся снаружи, и они нас пересчитывают. Потом дают нам мешки с рисом и деньги, медную мелочь. Этого хватает на все, кормчий. Мы меняем рис на мясо и другие продукты – фрукты и все остальное… И женщины делают все, что мы хотим. Сначала мы…

– Но так было не все время. Расскажи ему, Баккус!

Ван‑Некк сел на пол:

– Боже, дай мне силы!

– Ты заболел, бедняга? – заботливо проворковал Сонк. – Тебе лучше всего не пить больше, или ты опять допьешься до чертиков, а? Он раз в неделю напивается до чертиков, кормчий. Мы все – тоже.

– О господи, да помолчи ты, дай мне рассказать вес кормчему…

– Это ты мне? Да я не сказал ни слова… Я тебя не прерывал… На вот твой стакан!

– Спасибо, Сонк! Ну, кормчий, сначала они засунули нас в дом в западной части города…

– Внизу, уже около полей.

– Черт возьми, тогда давай ты рассказывай эту историю, Джохан!

– Хорошо. О Боже, кормчий, это было ужасно… Ни еды, ни выпивки, и эти чертовы бумажные дома – как будто живешь в поле: ни помочиться, ни в носу поковырять – ничего не сделаешь, чтоб за тобой кто‑нибудь не подсматривал, да? Самый слабый шум – и тут же собираются все соседи, и уже самурай на крыльце, а кому нужно, чтобы вокруг слонялись эти мерзавцы, а? Они размахивали перед нами своими мечами, кричали и вопили – просили нас вести себя спокойно. Однажды ночью кто‑то уронил свечу – так эти обезьяны прямо обмочились! Боже мой, вы бы это слышали! Они прибежали из своих деревянных домов с ведрами воды, проклятые Богом сумасшедшие, шикали, кланялись и ругались… Всего‑то одна паршивая стена сгорела. А сбежались они прямо сотнями, как тараканы. Негодяи! Вы…

– Ага, дальше!

– Ты хочешь рассказать?

– Ну, Джохан, не обращай на него внимания. Он всего только паршивый повар.

– Что‑что‑о?..

– Ох, заткнись! Ради Бога! – Ван‑Некк поспешил продолжить рассказ: – На следующий день, кормчий, они выпроводили нас оттуда в другой дом, у пристани. Там было так же плохо. Потом, через несколько недель Джохан наткнулся на это место. Ему единственному из нас разрешали выходить, на этот раз из‑за корабля. Они каждый день забирали его и вечером приводили обратно. Он ходил на рыбалку – мы были всего в нескольких сотнях ярдов от моря… Лучше ты расскажи об этом, Джохан.

Блэксорн почувствовал зуд в босой ноге и машинально почесал ее. Но стало еще хуже. Тут он увидел пестрое пятно на ноге от блошиных укусов, а Винк гордо продолжал:

– Все так и было, как говорил Баккус, кормчий. Я спросил Сато‑сама, нельзя ли нам переехать, и он сказал – да, почему бы и нет. Они обычно отпускали меня ловить рыбу на одной из своих маленьких лодок, чтобы я мог убить время. Вот мой нос и привел меня сюда, кормчий. Старый нос привел меня к крови!

Блэксорна осенило: «Бойня! Бойня и дубильня! Вот оно что!» Он замолчал и побледнел.

– Что такое? В чем дело?

– Так здесь деревня эта? Боже мой, эти люди – эта?

– Так что тут плохого? – удивился Ван‑Некк, – Верно, здесь живут эта.

Блэксорн отмахивался от москитов, заполнивших все пространство, по его коже побежали мурашки.

– Проклятые жучки! Они… они же гнилые, не так ли? Здесь же дубильня, да?

– Да. Несколько улиц наверху, ну и что?

– Ничего. Я не узнал запаха, вот и все.

– А что тебе эта?

– Я… Я, дурак, не понял. Если бы я видел мужчин, я бы догадался по коротким волосам. А с женщинами никогда не знаешь… Извини. Ну, продолжай свою историю, Винк.

– Ну, тогда они сказали…

Жан Ропер прервал их:

– Подожди минутку, Винк! Так что тут такого, кормчий? Что плохого в эта?

– Только то, что японцы считают их другими существами. Они палачи, живодеры, имеют дело с трупами. – Он чувствовал, что на него все смотрят, особенно Жан Ропер. – Эта – живодеры, это их работа, – повторил он, пытаясь говорить как можно беззаботнее. – Они убивают старых лошадей и быков и имеют дело с мертвецами.

– Но что тут плохого, кормчий? Ты сам не меньше дюжины раз хоронил людей, клал их в саваны, обмывал – мы все так делали, да? Мы сами разделываем мясо, всегда так делали. Джин‑сель, вот он, – он был палачом… Что тут плохого?

– Ничего, конечно, – Блэксорн знал, что это так, и все же чувствовал себя оскверненным. Винк фыркнул:

– Эта – лучшие из всех язычников, которых мы встречали. Они больше похожи на нас, чем все остальные ублюдки. Нам чертовски повезло, что мы здесь, кормчий, – нет проблем со свежим мясом или жиром: они дают нам все, и не надо ни о чем заботиться.

– Правильно. Если бы вы жили с эта, кормчий…

– Боже мой, да кормчему приходилось все время жить с другими негодяями! Он не знает никого лучше их. А что, сходить за толстозадой Мэри, Сонк?

– Или Двухзадой?

– Нет уж, не ее, не эту старую шлюху! Кормчему захочется чего‑нибудь особенного. Давай спросим Мама‑сан…

– Бьюсь об заклад, он изголодался по настоящей жратве! Эй, Сонк, отрежь‑ка ему кусок мяса.

– Вот еще грог…

– Трижды ура кормчему!..

В этом веселом гвалте Ван‑Некк хлопал Блэксорна по плечам:

– Вы дома, кормчий, старина! Теперь вы вернулись к нам, наши молитвы услышаны, и теперь все хорошо! Вы дома, старина… Слушайте, ложитесь на мою койку! Я требую!…

Блэксорн приветливо помахал рукой в последний раз. Из темноты в дальнем конце моста послышались ответные крики. Как только он отвернулся, его вынужденная сердечность испарилась; он повернул за угол, стража из десяти самураев шла за ним.

По дороге обратно в замок он погрузился в мучительные раздумья. Ничего плохого нет в эта, и все‑таки все здесь не так… А его команда, его собственные люди… А эти язычники, иностранцы, враги…

Он плохо различал улицы, мосты и переулки, которыми они проходили. Вдруг он поймал себя на том, что засунул руку в карман кимоно и чешется – и тут же остановился как вкопанный.

– Эти чертовы грязные… – Он распустил пояс, содрал с себя промокшие от пота кимоно и, как если бы оно было грязное, скомкал и бросил в канаву.

– Досо, нан дес ка, Анджин‑сан? – обратился к нему один из самураев.

– Нани мо! Ничего, ей‑Богу! – Блэксорн двинулся дальше со своими мечами.

– Ах! Эта! Вакаримас! Гомен насаи! – Самураи залопотали что‑то между собой, но он не обращал на них внимания.

«Так‑то лучше», – подумал он про себя с деланным облегчением, не заметив, что идет почти раздетым, – зато кожа перестала чесаться, когда он сбросил кимоно с набившимися туда блохами.

– Боже мой, как бы я хотел прямо сейчас принять ванну!

Он поведал команде о своих приключениях, но не о том, что стал самураем и хатамото, или о том, что он один из любимчиков Торанаги, или о Фудзико. И о Марико тоже. И что они должны будут пристать в Нагасаки и штурмом брать Черный Корабль, и что он будет командовать самураями… «Это можно сделать позднее. – сказал он себе устало. – Как и все остальное. Смогу ли я когда‑нибудь рассказать им о Марико‑сан?»

Его деревянные башмаки простучали по деревянным планкам Первого Моста. Часовые‑самураи, также полуголые, сидели в небрежных позах, пока не увидели его, – они сразу же встали и вежливо раскланялись, напряженно следя за Блэксорном, пока он проходил мимо: им казалось невероятным, что этому чужеземцу так симпатизировал господин Торанага и, это совсем уж невероятно, удостоил его никогда ранее не дававшегося варварам звания хатамото и самурая.

У главных южных ворот замка его ждал еще один сопровождающий. Блэксорна проводили в дом, расположенный в пределах внутреннего кольца. Ему отвели комнату в одном из укрепленных, хотя и очень симпатичных гостевых домиков, но он вежливо отказался сразу же идти туда.

– Пожалуйста, сначала в баню, – сказал он самураю.

– Ах, понятно… Это очень предусмотрительно с вашей стороны. Банный домик вот там, Анджин‑сан. Да, жаркий сегодня денек, не так ли? И я слышал, вы спускались к этим грязнулям… Остальные гости в вашем домике оценят вашу предусмотрительность. Я благодарю вас от их имени.

Блэксорн не уловил всей этой любезной речи, но понял слово «грязнулям». «Так называют моих людей и меня – нас, а не их, бедняг, не эта».

– Добрый вечер, Анджин‑сан, – приветствовал его главный банщик. Это был огромный, средних лет мужчина с большим животом и мощными бицепсами. Его только что разбудила служанка – прибыл поздний посетитель. Он хлопнул в ладоши. Появились банщицы, Блэксорн прошел за ними в мыльную: его сполоснули, намылили, он попросил повторить все снова, потом, уже в ванной комнате, влез в очень горячую воду и терпел сколько мог и, наконец, отдался умопомрочающей хватке массажиста – сильные руки мяли его, втирали в кожу ароматное масло, раскручивали мускулы и шею… Потом его провели в комнату отдыха, где подали выстиранное, просушенное на солнце кимоно. Блэксорн прилег, глубоко вздохнул и полностью отдался необыкновенно приятному ощущению возвращающейся бодрости и одновременно расслабленности.

– Дозо гомен насай – хай, Анджин‑сан?

– Хай, домо.

Принесли зеленый чай. Он сказал служанке, что останется здесь на ночь – не хочет идти к себе. Потом один, в полном спокойствии, он пил чай, чувствуя, как этот напиток окончательно очищает его. «… Противного вида обугленная трава…» – с отвращением вспомнил он, но тут же поправил себя вслух: «Будь терпелив, не давай разрушить свою внутреннюю гармонию. Они только бедные, невежественные глупцы, которые не знают ничего лучшего, ты был таким же когда‑то. Ничего, теперь ты можешь показать им, да?» Он сумел выкинуть все это из головы и достал словарь. Но сегодня вечером, в первый раз с тех пор, как получил этот словарь, он осторожно отложил его в сторону и задул свечу. «Я слишком устал, – утешил он себя. – Но уж не настолько, чтобы не ответить на простой вопрос, – напомнил ему внутренний голос. – Они и вправду невежественные глупцы или это ты дурачишь себя? Ну, будет, я отвечу позже, когда придет время… Сейчас я уверен в одном: не хочу, чтобы они были поблизости…» Он повернулся к стене и отогнал эти мысли в дальний угол сознания – ему просто необходимо выспаться…

Проснувшись, Блэксорн почувствовал себя отдохнувшим. Чистое кимоно и набедренная повязка с таби лежали рядом. Ножны обоих мечей были тщательно вычищены. Он быстро оделся и вышел на улицу, где его уже ждали самураи. Они поднялись и отвесили поклоны.

– Сегодня мы охраняем вас, Анджин‑сан.

– Спасибо. Мы идем на верфь?

– Да, вот ваш пропуск.

– Благодарю вас. Могу я узнать ваше имя?

– Мусаси Митсутоки.

– Спасибо, Мусаси‑сан. Пошли?

Они спустились к верфям. «Эразмус» крепко держался на якоре на глубине трех саженей, трюмы – в превосходном состоянии. Блэксорн нырнул с борта и проплыл под килем: обрастание днища минимальное – несколько ракушек. Теперь – на борт: что ж, руль в полном порядке; на складе сухо и чисто; он нашел кресало и выбил искру на пробную порцию пороха – воспламенение мгновенное, порох в прекрасной сохранности. Так, полетом на небо – с верхушки фок‑мачты он поискал, нет ли угрожающих трещин, поломок, обрывов: нет, ни там, ни по пути на мачту, ни где‑либо еще в рангоуте ничего подозрительного. Правда, многие веревки, гардели и ванты сращены неправильно, но это пустяк – исправим за полвахты.

Оказавшись снова на юте, он позволил себе широко улыбнуться. «Корабль выглядит как… как что?» Блэксорн не придумал подходящего слова, он только засмеялся. Ему хотелось еще побывать в своей каюте, и он опять спустился вниз. Но здесь, в этой знакомой тесноте, он вдруг почувствовал себя чужим и одиноким… Мечи его лежали рядом, на койке. Он потрогал их, вынул «Продавца масла» из ножен: работа изумительная, жало лезвия наточено отлично. Он разглядывал меч с чувством удовольствия – подлинное произведение искусства. «Да, но смертельного искусства, – подумал он, поворачивая меч на свету. Эти мысли всегда приходили ему в голову, когда он смотрел на мечи. – Сколько смертей на тебе за все твои двести лет? Сколько еще будет, до того как погибнешь сам? Неужели мечи живут своей жизнью, как говорила Марико‑сан? Марико… Что с ней?..» Отблески с поверхности моря проникли в каюту и прыгнули на сталь – вся его меланхолия тут же исчезла. Он убрал «Продавца масла», стараясь не трогать лезвие пальцами – малейшее прикосновение, согласно понятиям японцев, могло повредить такую совершенную вещь.

Блэксорн, облокотившись на койку, вглядывался в пустынную поверхность моря… «Так что с руттерами? И навигационными инструментами? – обратился он к своему отражению в медной морской лампе, тщательно начищенной, как и все кругом. Но отражение молчало. – Купишь в Нагасаки, когда будешь набирать команду. И позаимствуешь у Родригеса. Да‑да. Тебе же придется захватить его, перед тем как напасть на корабль, не так ли? – Он видел в медном „зеркале“, что улыбается. – Ты уверен, что Торанага даст тебе уйти, да? – И ответил уверенно: – Да. Поедет ли он в Осаку или нет, я получу все, что мне надо. И Марико тоже».

Довольный, он засунул мечи за пояс и поднялся на палубу, – там пришлось подождать, пока снова опечатают двери…

Когда Блэксорн вернулся в Эдо, было еще очень рано – удалось заехать в отведенное ему помещение перекусить: немного рису, две порции рыбы, поджаренной на углях, с соевым соусом – удалось научить этому своего повара, – маленькая бутылочка саке, потом чай.

– Анджин‑сан?

– Хай?

Седзи распахнулись – за ними кланялась застенчиво улыбающаяся Фудзико.

Глава Сорок Девятая

– Я забыл о вас, – сказал он по‑английски, – боялся, что вы умерли.

– Досо го иемасига, Анджин‑сан, нан дес ка?

– Нани мо, Фудзико‑сан, – сказал он, устыдившись, – Гомен уреси. – Пожалуйста, простите меня… сюрприз, да? Рад видеть вас. Садитесь, пожалуйста.

– Домо аригато годзиемасита, – откликнулась Фудзико. Она размеренно сообщила ему своим тонким, высоким голосом все, что считала нужным: как она рада его видеть; как сильно продвинулся он в японском языке; как прекрасно он выглядит и как хорошо, что она здесь.

Он посмотрел на ее колено, неловко положенное на подушку.

– Ноги… – Он искал в памяти слово «ожоги», но не мог припомнить и сказал так: – Огонь повредил ноги. Еще болит?

– Нет, но пока еще, извините, немного мешает сидеть, – Фудзико сосредоточенно следила за его губами, – ноги повреждены, извините.

– Пожалуйста, покажите мне.

– Пожалуйста, извините меня, Анджин‑сан, не хочу вас затруднять, у вас свои проблемы. Я…

– Не понял. Простите меня, слишком быстро.

– Ах, извините! С ногами все нормально. Не беспокоят, – умоляла она.

– Беспокоят. Вы наложница, не так ли? Не стесняйтесь, покажите сейчас же!

Она послушно встала. Очевидно, она стеснялась, но сразу же начала развязывать оби.

– Пожалуйста, позовите служанку, – приказал он. Она повиновалась. Седзи сразу же открылись, ей кинулась помогать женщина, которую он не узнал.

Сначала они развязали жесткий оби, служанка отложила его в сторону вместе с кинжалом.

– Как вас зовут? – спросил он резко, как и полагается, настоящему самураю.

– Ох, пожалуйста, извините меня, господин, простите меня. Мое имя Хана‑иси.

Он буркнул что‑то одобрительное. Мисс Первый Цветок – прекрасное имя! Все служанки согласно обычаю назывались мисс Хвостик, Журавль, Рыбка, Вторая Ива, Четвертая Луна, Звезда, Дерево, Веточка и тому подобное.

Хана‑иси была женщина средних лет, очень серьезная. «Бьюсь об заклад, что она старая домашняя служанка, – решил Блэксорн. – Не исключено, что вассал покойного мужа Фудзико. Муж! Я совсем забыл о нем и о ребенке, которого казнили – казнили по приказу этого злого духа Торанаги, который на самом деле не злой дух, а дайме и хороший, может быть, великий вождь. Быть может, муж ее заслужил такую судьбу… если бы знать всю правду… Но не ребенок, за это нет прощения».

Фудзико спокойно дала распахнуться верхнему кимоно, зеленому с узором, но, когда развязывала тонкий шелковый пояс желтого нижнего кимоно и откидывала его в сторону, пыльцы ее задрожали. Кожа у нее была чистая, сквозь складки шелка виднелся край груди – маленькой и плоской. Хана‑иси встала на колени, развязала ленты на нижней рубашке и стянула ее с пояса на пол, чтобы хозяйка могла переступить и выйти из нее.

– Йе, – приказал он. Она подошла и подняла кайму. Ожоги начинались с задней стороны ног, у икр, – Гомен насаи.

Она стояла не двигаясь. Капли пота стекали по ее щекам, нарушая макияж. Он поднял рубашку повыше. Кожа обгорела везде с задней стороны ног, но заживление, видимо, шло отлично: уже образовались рубцы, инфекции, нагноений не видно, только немного чистой крови там, где новая, молодая ткань лопнула, когда Фудзико садилась на колени.

Он отодвинул кимоно в сторону и распустил ленту на поясе. Ожоги кончались в верхней части ног, обходили крестец, где ее придавило бревном и тем спасло от ожогов в этом месте, и затем снова начинались на пояснице. Бугры от ожогов, шириной в полруки, шли вокруг талии. Рубцовая ткань уже перешла в постоянные шрамы. Да, неприятное зрелище… Но заживает на удивление.

– Очень хороший доктор. Лучший из всех, кого я видел! – Он отпустил кимоно, – Прекрасно, Фудзико‑сан! Шрамы, конечно, ну и что? Ничего. Я видел много пострадавших от ожогов, понимаете? Вот и хотел сам посмотреть, чтобы понять, как дела. Очень хороший доктор. Будда помогал вам. – Он положил руки ей на плечи и посмотрел в глаза. – Не беспокойтесь. Сигата га наи, да? Вы поняли? У нее хлынули слезы.

– Пожалуйста, извините меня, Анджин‑сан, мне так стыдно. Пожалуйста, простите мою глупость, что я была там, попалась, как полоумная эта. Мне следовало быть с вами, защищать вас, а не толкаться со слугами в доме. Мне нечего было делать в доме, не было причин там находиться…

Сочувственно ее обнимая, он дал ей выговориться, хотя почти ничего не понял из ее речи. «Мне бы надо найти, чем лечил ее этот доктор, – возбужденно подумал он. – Это самое быстрое и хорошее заживление, какое я встречал. Каждый капитан ее королевского величества должен владеть этим секретом, да что там, – любому европейскому капитану он необходим… Постой… А кто бы отказался заплатить за это несколько золотых гиней? Ты же можешь сделать целое состояние! Нет уж, не таким путем, – только не так. Наживаться на страданиях моряков… Нет!»

Фудзико повезло, что обгорели только задние поверхности ног. Лицо все такое же квадратное и плоское, острые зубы – как у хорька, но глаза излучают такую теплоту, что, пожалуй, язык не повернется назвать ее непривлекательной. Он еще раз обнял ее.

– Ничего, Фудзико, не надо плакать. Это мой приказ!

Блэксорн отправил служанку за свежим чаем и саке, приказал принести побольше подушек и помог Фудзико расположиться на них. Она все стеснялась и то и дело спрашивала:

– Как смогу я отблагодарить вас?

– Не надо благодарностей. Давайте снова, – Блэксорн на мгновение задумался, но не нашел в памяти японских слов «помогать» или «помнить», тогда он вытащил словарь и поискал их там. – Помогать – о‑негаи… Помнить – омой дасу… Хай, мон‑досо о негаи! Оми дес ка? – Помогайте мне снова. – Помните? – Он поднял кулаки, изобразил пистолеты и нацелился ими. – Оми‑сан, помните?

– О, конечно! – воскликнула она, потом, заинтересовавшись, попросила посмотреть книгу. Она никогда не видела раньше латыни, и колонки японских слов против латинских ничего не сказали ей, но она быстро ухватила их смысл:

– Это книга всех наших слов… простите. Книга слов, да?

– Хай.

– Хомбун? – спросила она.

Он показал ей, как найти это слово на латыни и по‑португальски: хомбун – это долг, потом добавил по‑японски:

– Я понял, что такое долг. Долг самурая, не так ли?

– Хай! – Она захлопала в ладоши, как будто ей показали чудесную игрушку.

«Но это чудо, – сказал он себе. – Подарок судьбы. Это поможет мне лучше понять и ее, и Торанагу, и скоро я буду неплохо владеть языком».

Она задала ему еще несколько слов, и он нашел их на английском, латинском и португальском; слово, которое она выбирала, каждый раз было понятно и он находил его – словарь ни разу не подвел.

Он поискал слово:

– Мадсутси дес, нех? Это чудесно, правда?

– Да, Анджин‑сан, книга чудесная. – Она отпила чаю. – Теперь я смогу разговаривать с вами, по‑настоящему.

– Понемногу. Только медленно, вы понимаете меня?

– Да. Пожалуйста, будьте терпеливы со мной. Прошу вас, извините меня.

Громадный колокол на главной башне замка пробил час козла, ему отозвались все замки в Эдо.

– Сейчас мне надо уходить. Я иду к господину Торанаге. – Он пристроил книгу за рукав.

– Можно я подожду здесь, пожалуйста?

– А где вы остановились?

Она показала:

– О, там, моя комната – за следующей дверью. Прошу извинить мою нетактичность!

– Медленно. Говорите, пожалуйста, медленно. И простыми словами!

Она повторила медленно, особенно тщательно – слова извинений.

– Благодарю вас. Мы с вами еще увидимся. Она хотела было подняться, но он покачал головой и вышел во двор. День был облачный, в воздухе стояла духота. Охрана уже дожидалась его. Скоро Блэксорн уже был во дворе главной башни, где встретил Марико – еще более прекрасную, воздушную, лицо ее под золотисто‑красным зонтиком казалась алебастровым. На ней было темно‑коричневое кимоно, окаймленное ярко‑зеленым узором.

– Охайо, Анджин‑сан. Икага дес ка? – Она церемонно раскланялась.

Он отвечал в тон ей, что чувствует себя прекрасно, и продолжал говорить по‑японски, – они условились раньше, что он будет пытаться это делать, пока у него хватает сил. На португальский он переходил, когда уж совсем уставал от усилия припоминать японские слова и еще когда хотел сказать ей что‑нибудь не предназначенное для чужих ушей.

– Ты, – произнес он осторожно, когда они поднимались по лестнице башни.

– Ты, – откликнулась Марико и немедленно перешла на португальский, с той же серьезностью, что и в прошлую ночь: – Извините, пожалуйста, но давайте не будем сегодня говорить на латыни, Анджин‑сан, сегодня латынь не подходит – она не может служить тем целям, для которых мы ею пользуемся, правда?

– Когда я смогу поговорить с вами?

– Это очень трудно, простите. У меня есть обязанности…

– Все нормально, да?

– О да, – сказала она, – пожалуйста, извините меня, но что может случиться? Ничего плохого.

Они поднялись еще на один пролет не разговаривая. На следующем этаже, как обычно, у них проверили пропуска, охрана шла впереди и сзади. Пошел сильный дождь, влажность в воздухе уменьшилась.

– Этот дождь на несколько часов, – заметил Блэксорн.

– Правда, но без дождей не будет риса. Скоро дожди прекратятся, через две или три недели, тогда будет жарко и влажно до самой осени. – Она выглянула из окна и показала ему на лохматые облака. – Это очень живописное зрелище, Анджин‑сан, вам нравится?

– Да, – он смотрел на «Эразмус», который был далеко отсюда, у пристани. Но дождь скоро скрыл от него корабль. – После того как мы побеседуем с господином Торанагой, нам придется ждать, пока кончится дождь, – нет ли здесь места, где мы могли бы поговорить?

– Это связано с трудностями, – Она уклонилась от прямого ответа, и он нашел это странным. Обычно она была очень решительна и излагала свои вежливые «предположения» как приказы – так они и воспринимались. – Прошу простить меня, Анджин‑сан, но у меня сейчас трудное положение и мне нужно много всего сделать. – Она на мгновение остановилась и переложила зонтик в другую руку, придерживая нижнюю кайму кимоно. – Как у вас прошел вечер? Как ваши друзья, ваша команда?

– Прекрасно. Все было прекрасно, – сказал он.

– Действительно «прекрасно»? – переспросила она.

– Прекрасно, но очень странно. – Он оглянулся на нее. – Вы что‑то заметили, да?

– Нет, Анджин‑сан. Но вы не упомянули о них, а вы же много о них думали в последнюю неделю. Я не волшебница, извините.

После паузы он решился:

– А у вас все хорошо? С Бунтаро‑саном ничего не возникло? – Он никогда не говорил с ней о Бунтаро и после Ёкосе не упоминал его имени. Они согласились на том, что никогда не будут обсуждать ее семейную жизнь.

– Это мое единственное требование, Анджин‑сан, – прошептала она в первую ночь. – Что бы ни случилось во время нашего путешествия до Мисимы или, если позволит Мадонна, до Эдо. – для нас не будет иметь никакого значения, да? Мы не будем обсуждать между собой то, что происходит, да? Не будем… Пожалуйста.

– Я согласен. Клянусь.

– И я тоже. В конце концов, наше путешествие кончается в Эдо, у Первого Моста.

– Нет.

– Но конец должен быть, дорогой. У Первого Моста наше путешествие кончается. Пожалуйста, или я умру от страха за вас, от мыслей об опасности, в которую я вас втянула…

Вчера утром он стоял у входа на Первый Мост и у него внезапно стало тяжело на душе, – не спас даже тот подъем, что он испытал при виде «Эразмуса».

– Сейчас мы должны пересечь мост, Анджин‑сан, – сказала Марико.

– Да, но это всего лишь мост, один из многих. Иди, Марико‑сан, иди рядом со мной через этот мост. Рядом со мной, пожалуйста. Давай пройдем вместе, – добавил он по‑латыни, – и верь, что ты прошла и что мы рука об руку идем к началу чего‑то нового.

Она вышла из паланкина и пошла рядом с ним, пока они не перешли по мосту на ту сторону. Там она снова села в паланкин с занавешенными окнами, и они стали подниматься по пологому склону. Блэксорн помнил, как молился Богу, чтобы с неба ударила молния.

– Так с ним ничего не возникло? – повторил он все же свой вопрос, когда они подходили к последней площадке. Марико покачала головой.

Торанага начал беседу:

– Корабль вполне готов, Анджин‑сан? Это точно?

– Точно, господин. Корабль в прекрасном состоянии.

– Сколько еще надо людей… – Торанага взглянул на Марико, – пожалуйста, спросите его, сколько человек команды требуется дополнительно, чтобы корабль нормально плавал. Я хочу быть совершенно уверен: он понял, что именно я хочу знать.

– Анджин‑сан говорит: для того чтобы выйти в плавание на корабле, необходимо тридцать моряков и двадцать артиллеристов. Сначала его команда состояла из ста семи человек, включая повара и купцов. Чтобы плавать и воевать в этих морях, достаточно двухсот самураев.

– И он считает, что тех, кто ему потребуется, он может найти в Нагасаки?

– Да, господин.

Торанага произнес будто про себя:

– Я вовсе не доверяю наемникам…

– Прошу меня простить, господин, вы хотите, чтобы я перевела эти ваши слова?

– Что? О нет, не обращайте внимания. Торанага встал, все еще делая вид, что чем‑то недоволен, и посмотрел в окно на дождь: ливень не позволял рассмотреть город. «Пусть дождь идет еще несколько месяцев, – подумал он. – О Боги, все, какие только есть, – сделайте так, чтобы дожди шли до Нового года! Когда Бунтаро сможет встретиться с моим братом?»

– Скажите Анджин‑сану, что завтра я передам ему его вассалов. Сегодня ужасная погода – этот дождь будет идти весь день, нигде нет ни клочка сухой земли.

– Да, господин, – донесся до него голос Марико. Он иронически улыбнулся. Никогда еще за всю его жизнь ему не мешала погода. «Она, конечно, уверена, как и остальные, кто сомневается, что я постоянно меняюсь к худшему», – думал он, зная, что не может уклониться от выбранного курса, – Завтра или через день – какая разница? Скажите ему, что, когда я буду готов, я пошлю за ним. До этого времени он должен оставаться в замке. Он слышал, как Марико перевела его слова Анджин‑сану.

– Да, господин Торанага, я понял, – Блэксорн отвечал сам, без Марико, – но вы не против, если я задам вопрос: можно ли быстро выехать в Нагасаки? Думаю, что это важно, прошу меня извинить.

– Я решу это позднее, – Голос Торанаги прозвучал резко, – он не старался сохранять обходительность и сделал знак, что аудиенция окончена, – До свидания, Анджин‑сан, я скоро решу, что делать с вами. – Он видел, что тот хочет настаивать на своей просьбе, но постарался от него отделаться. «Боже мой, – подумал он о Блэксорне, – наконец‑то этот чужеземец научился вежливости!» – Скажите Анджин‑сану, что ему нет нужды ждать вас, Марико‑сан. До свидания, Анджин‑сан.

Марико выполнила его просьбу. Торанага, отвернувшись, смотрел на город, на ливень, что обрушился на него, прислушивался к шуму воды. Дверь за Анджин‑саном закрылась.

– Так что за ссора? – Торанага обратился к Марико не глядя на нее.

– Простите, господин?

Его настороженный слух тут же уловил слабое дрожание в ее голосе.

– Ссора, разумеется, между Бунтаро и вами, или вы участвовали в другой, которая касается меня? – добавил он с горьким сарказмом, – этот оттенок в голосе казался ему необходимым… да‑да, это ускорит дело. – С Анджин‑саном, может быть, или с моими врагами – христианами, или с Тсукку‑саном?

– Нет, господин, пожалуйста, извините меня. Это началось, как всегда, как начинаются обычно ссоры между мужем и женой. Фактически из‑за ничего. Потом внезапно, как обычно и бывает, все стало разрастаться и подействовало и на него и на меня – под соответствующее настроение.

– И у вас было такое настроение?

– Да. Пожалуйста, простите меня. Я немилосердно провоцировала своего мужа. Это полностью моя вина. Сожалею, господин, но в таких случаях люди говорят дикие вещи.

– Ну, давайте выкладывайте, что за «дикие вещи»? Марико побледнела, – да, она перед ним теперь как загнанная лань; конечно, она догадывалась: шпионы уже сообщили ему, о чем именно кричали в тишине их дома… Она пересказала ему все, что тогда говорилось, стараясь излагать как можно полнее, потом добавила:

– Я считаю, что мой муж пребывал в состоянии дикого гнева, который спровоцировала я. Он предан вам, – я знаю, что предан. Если нужно кого‑то наказать, то, конечно, меня, господин. Я вызвала это его сумасшествие.

Торанага, прямой как струна, снова сел на подушку, лицо его окаменело.

– Что сказала госпожа Дзендзико?

– Я не разговаривала с ней, господин.

– Но вы собираетесь с ней поговорить или собирались?

– Нет, господин. С вашего разрешения, я намеревалась сразу же уехать в Осаку.

– Вы поедете когда я скажу, не раньше. Измена – самое отвратительное из всего, что может быть!

Она поклонилась, стыдясь его язвительных слов.

– Да, господин. Пожалуйста, простите меня, это моя ошибка.

Он позвонил в маленький ручной колокольчик – дверь распахнулась, появился Нага.

– Слушаю, господин.

– Позови сейчас же господина Судару с госпожой Дзендзико.

– Да, господин. – Нага повернулся, чтобы уйти.

– Подожди! Потом собери мой совет, Ябу и всех… и всех старших генералов. Они должны быть здесь в полночь. Освободи этот этаж от всех часовых. Возвращайся с Судару.

– Да, господин. – Побледневший Нага закрыл за собой дверь.

Торанага услышал шум на лестнице, подошел к двери и открыл ее‑на площадке никого не было. Он захлопнул дверь, взял другой колокольчик и позвонил. Открылась внутренняя дверь в дальнем конце комнаты – едва заметная, так ловко замаскировали ее мастера в деревянной панели стены. На пороге стояла полная женщина средних лет, в накидке с капюшоном одежде буддийской монахини.

– Слушаю вас. Великий Господин.

– Будь добра, зеленого чаю, Чано‑чан, – попросил Торанага.

Дверь закрылась, Торанага снова посмотрел на Марико.

– Так вы думаете, что он предан мне?

– Я это знаю, господин. Пожалуйста, простите меня, это была моя вина, не его. – Она отчаянно пыталась убедить Торанагу. – Я его спровоцировала.

– Да, это вы. Отвратительно! Ужасно! Непростительно! – Торанага вынул бумажный платок и вытер бровь. – Но удачно.

– Простите, господин?

– Если бы вы его не спровоцировали, я, может быть, никогда не узнал бы об измене. Если бы он сказал все это без всякого повода, это было бы одно, а так… вы дали мне еще один вариант.

– Господин?

Он не ответил. Он думал: «Хотел бы я, чтобы здесь был Хиро‑Мацу – хоть один человек, которому я полностью доверял».

– А как насчет вашей преданности?

– Пожалуйста, господин, я отвечаю искренне: вы знаете, что я вам предана.

Торанага не ответил. Взгляд его был безжалостен. Открылась внутренняя дверь, и Чано, монахиня, уверенно, не постучав, вошла в комнату с подносом в руках.

– Вот, Великий Господин, я вам приготовила. – Она по‑крестьянски встала на колени. Руки у нее были большие, грубые, как у крестьянки, но в ней чувствовались самоуверенность и самодовольство. – Пусть Будда благословит вас с миром. – Она повернулась к Марико, поклонилась ей, как кланяются крестьянки, и снова удобно устроилась на полу. – Не окажете ли вы мне любезность, госпожа, не нальете ли чаю? Вы ведь прекрасно с этим справитесь, ничего не прольете, верно? – Глаза ее светились, она явно была довольна.

– С удовольствием, Оку‑сан. – Марико, скрыв свое удивление, назвала монахиню по религиозному ее имени. Она никогда не видела раньше мать Наги, хотя знала большинство других женщин, имевших при Торанаге официальное положение, – ей доводилось встречать их на различных торжествах. Но хорошие отношения она поддерживала только с Киритсубо и госпожой Сазуко.

– Чано‑чан, это госпожа Тода Марико‑нох‑Бунтаро, – представил Торанага.

– Ах, со дес, простите, я подумала, что вы одна из почтенных дам моего великого господина. Прошу простить меня, госпожа Тода, можно мне передать вам благословение Будды?

– Благодарю вас. – Марико предложила чашку Торанаге, он взял ее и выпил.

– Налейте, Чано‑сан, и себе, – предложил он.

– Простите, Великий Господин, с вашего разрешения, мне не надо, от такого количества чая у меня уже плавают зубы, а туалет слишком далек для моих старых костей.

– Упражнение тебе поможет, – утешал Торанага, радуясь, что послал за ней, когда вернулся в Эдо.

– Да, Великий Господин, вы правы – как всегда. – Чано удостоила своим вниманием Марико: – Так вы дочь господина Акечи Дзинсаи?

Чашка Марико застыла в воздухе.

– Да. Прошу извинить меня…

– О, вам нечего извиняться, дитя. – Чано добродушно рассмеялась, ее живот заходил вверх‑вниз, – Я не узнала вас, пока не назвали по имени, прошу извинить меня, но в последний раз я видела вас на свадьбе.

– Да?

– О да, я видела вас во время венчания, но вы не видели меня. Я подсматривала за вами через седзи. Да, за вами и за всеми знатными людьми, диктатором Накамурой, то есть Тайко, и всеми дворянами. О, я была так застенчива, что стеснялась присоединиться к этой компании. Но для меня это было очень хорошее время. Лучшее в моей жизни. Это был второй год, как Великий Господин оказал мне свою милость, я была беременна, хотя все еще оставалась крестьянкой, какой была всегда. – Глаза у нее затуманились, и она добавила: – Вы очень мало изменились с тех пор, – все еще одна из отмеченных Буддой.

– Ах, как бы я хотела, чтобы это было так.

– Это правда. Вы знали, что избраны Буддой?

– Нет, Оку‑сан, как бы мне ни хотелось этого.

Торанага сказал:

– Она христианка.

– Ах, христианка, – какое это имеет значение для женщины, христианка или буддистка, Великий Господин? Иногда никакого, хотя женщинам нужны определенные боги. – Чано радостно хихикнула. – Мы, женщины, нуждаемся в боге, Великий Господин, чтобы он помог нам иметь дело с мужчинами.

– А мы, мужчины, нуждаемся в терпении как у богов, чтобы иметь дело с женщинами.

Чано засмеялась, и это неожиданно как бы согрело комнату и на мгновение ослабило дурные предчувствия Марико.

– Да, Великий Господин, – продолжала Чано, – и все из‑за Небесного Павильона, который не имеет будущего, – в нем мало тепла и в основном преисподняя.

Торанага буркнул:

– А что вы на это скажете, Марико‑сан?

– Госпожа Чано мудра со времен своей молодости, – ответила Марико.

– Ах, госпожа, вы говорите приятные вещи старой, глупой женщине. Я так хорошо помню вас. Ваше кимоно было голубого цвета, с изумительным рисунком – серебряными журавлями, красивее я никогда не видела. – Она опять посмотрела на Торанагу, – Ну, Великий Господин, я просто хотела посидеть минутку. Прошу извинить меня.

– Еще есть время. Оставайся где сидишь.

– Да, Великий Господин. – Чано тяжело встала на ноги. – Мне следовало бы повиноваться, но природа требует своего. Я не люблю огорчать вас. Время идти. Все приготовлено, пища и саке готовы, будут поданы, как только вы пожелаете, Великий Господин.

– Благодарю вас.

Дверь бесшумно закрылась. Марико подождала, пока у Торанаги опустела чашка, и наполнила ее.

– О чем вы думаете?

– Я ждала, господин.

– Чего, Марико‑сан?

– Господин, я хатамото. Никогда раньше не просила я у вас милости. Я хочу просить у вас милости как хата…

– А я не хочу, чтобы вы просили милости как хатамото, – возразил Торанага.

– Тогда просьба на всю жизнь.

– Я не муж, чтобы выполнять ее.

– Иногда вассал может просить сюзерена…

– Да, иногда, но не сейчас! Сейчас придержите язык – о просьбе ли на всю жизнь, о благодеянии, требовании или о чем‑нибудь еще.

Просьба на всю жизнь – это милость, которую, согласно древнему обычаю, жена могла просить – без потери лица – у мужа, сын у отца, а иногда и муж у жены с условием: если просьба удовлетворялась, это обязывало никогда в этой жизни не просить о другой милости. По обычаю же вопросов при такой просьбе не задавалось и о ней никогда потом не упоминалось.

Раздался осторожный стук в дверь.

– Откройте, – приказал Торанага. Марико повиновалась. Вошли Судару с женой, госпожой Дзендзико, и Нага.

– Нага‑сан, займите пост этажом ниже и не пускайте никого без моего приказа. Нага вышел.

– Марико‑сан, закройте дверь и садитесь сюда, – Торанага указал место недалеко от себя, спереди, лицом к остальным.

– Я приказал вам обоим прийти сюда, так как есть срочные семейные дела частного порядка, которые мы должны обсудить.

Глаза Судару невольно обратились к Марико, потом снова к отцу. Госпожа Дзендзико не шелохнулась.

Торанага резко сказал:

– Она здесь, мой сын, по двум причинам: во‑первых, я хотел, чтобы она была здесь, и, во‑вторых, потому, что я хотел, чтобы она была здесь!

– Да, отец. – Судару был пристыжен невежливым поведением отца по отношению к ним ко всем. – Могу я спросить, чем я так оскорбил вас?

– А есть какие‑то причины, по которым я должен оскорбиться?

– Нет, господин, – если только мое стремление обезопасить вас и мое нежелание позволить вам покинуть эту землю вызвали вашу обиду.

– А что вы скажете о заговоре? Я слышал, вы осмелились предположить, что можете занять мое место как вождь нашего города!

Лицо Судару побелело, да и у госпожи Дзендзико – тоже.

– Я никогда не делал ничего подобного – ни в мыслях, ни на словах, ни на деле. И никто из членов моей семьи, и никто другой в моем присутствии.

– Это правда, господин, – подтвердила госпожа Дзендзико. Судару, второй из пятерых оставшихся в живых сыновей Торанаги, – гордого вида худощавый мужчина двадцати четырех лет, с узкими холодными глазами и тонкими, никогда не улыбавшимися губами, прекрасный воин, – обожал своих детей и, преданный жене, не имел наложниц.

Дзендзико, маленького роста женщина, на три года старше мужа, очень полная после того, как родила ему четверых детей, сохранила еще прямую спину и всю гордость своей сестры Ошибы, беззаветную преданность семье и ту же скрытую ярость, которой был известен ее дед – Города.

– Каждый, кто обвиняет моего мужа, – лжец, – заявила она.

– Марико‑сан, – потребовал Торанага, – расскажите госпоже Города, что ваш муж приказал вам ей передать.

– Мой господин, Бунтаро, просил меня, приказал мне убедить вас вот в чем: пришло время господину Судару взять власть; другие в Совете разделяют мнение моего мужа; если господин Торанага не желает отдать власть – следует взять ее силой.

– Никогда никто из нас и в мыслях этого не держал, отец, – сказал Судару. – Мы преданы тебе, и я никогда…

– Если я передам тебе свою власть, что ты сделаешь? – спросил Торанага.

Дзендзико ответила сразу:

– Как может господин Судару знать, если никогда не думал о таком кощунстве? Извините, господин, но он не может ответить, так как ему никогда такого и в голову не приходило. Как он мог подумать об этом? А что касается Бунтаро‑сана, очевидно, им овладел ками.

– Бунтаро заявил, что другие тоже разделяют его мнение.

– Кто же это? – ядовито спросил Судару. – Скажите мне – и они тут же погибнут. Кто? Знай я таких, господин, – уже сообщил бы вам.

– А вы бы не убили его сначала?

– Ваше первое правило – терпение, второе – терпение. Я всегда следовал вашим правилам. Я подождал бы и сообщил вам. Если я обидел вас, прикажите мне совершить сеппуку. Я не заслужил вашего гнева, господин, обрушившегося на меня, и мне трудно снести его, – я не участвую ни в каком заговоре.

Госпожа Дзендзико горячо поддержала мужа:

– Да, господин, пожалуйста, простите меня, но я полностью согласна с моим мужем. Он ни в чем не виноват, и все наши люди – тоже. Мы честны: что бы ни случилось, что бы вы ни приказали – мы сделаем.

– Так! Вы преданные вассалы, да? Послушные? Вы всегда выполняете мои приказы?

– Да, господин.

– Хорошо. Тогда ступайте и убейте своих детей. Сейчас. Судару отвел глаза от отца, посмотрел на жену, та слегка повела головой и кивнула, соглашаясь.

Судару поклонился Торанаге, сжал рукоятку меча и встал. Уходя, он тихонько прикрыл за собой дверь. Стояла мертвая тишина… Дзендзико взглянула на Марико и снова опустила глаза. Колокола пробили половину часа козла. Воздух в комнатах, казалось, стал плотнее. Дождь на короткое время перестал, потом пошел снова, более сильный. Сразу после того, как колокола пробили следующий час, раздался стук в дверь.

– Да?

Это был Нага.

– Прошу простить меня, господин, мой брат… Господин Судару хочет войти еще раз.

– Впустите его – потом возвращайтесь на свой пост. Судару вошел, встал на колени и поклонился. Он был мокр, волосы от дождя слиплись, плечи слегка дрожали.

– Мои… мои дети… Вы уже забрали их, господин. Дзендзико вздрогнула и чуть не упала вперед, но поборола свою слабость и прошептала мужу побелевшими губами:

– Вы… вы не убили их?

Судару покачал головой. Торанага свирепо произнес:

– Ваши дети в моих апартаментах ниже этажом. Я приказал Чано‑сан забрать их, когда вызвал вас сюда. Мне нужно было проверить вас обоях. Жестокие времена требуют жестоких мер. – Он позвонил в колокольчик.

– Вы… вы отменяете ваш… приказ, господин? – Дзендзико отчаянно пыталась сохранить холодное достоинство.

– Да. Мой приказ отменяется. На этот раз. Это было необходимо, чтобы понять вас. И моего наследника.

– Благодарю вас, благодарю вас, господин! – Судару униженно склонил голову.

Открылась внутренняя дверь.

– Чано‑сан, приведите сюда на минутку моих внуков, – распорядился Торанага.

Три скромно одетые воспитательницы и кормилица вошли с детьми: девочками, четырех, трех и двух лет, в красных кимоно, с красными лентами в волосах, и младшим сыном, – ему было всего несколько недель, он спал на руках у кормилицы. Воспитательницы стали на колени и поклонились Торанаге, их подопечные с серьезным видом скопировали эти действия и опустили головы на татами – кроме самой маленькой девочки, которой потребовалась помощь заботливой, хотя и твердой руки.

Торанага с важным видом ответил им таким же поклоном. Потом, выполнив эту скучную обязанность, дети бросились к нему в объятия – кроме самого маленького, которого взяла на руки мать.

В полночь Ябу с высокомерным видом прошествовал по двору перед главной башней замка. На постах всюду стояли самураи из отборных частей личной охраны Торанага. Луна едва светила, стоял туман, звезд почти не было видно.

– А, Нага‑сан! В чем дело?

– Не знаю, господин, но всем приказано идти в зал для собраний. Прошу меня извинить, но вы должны оставить мне все свои мечи.

Ябу вспыхнул при таком неслыханном нарушении этикета, но тут же передумал, почувствовав холодную напряженность юноши и нервозность стоящей рядом охраны.

– А по чьему это приказу, Нага‑сан?

– Моего отца, господин. Так что извините. Если не хотите идти на собрание – как вам угодно, но я обязан сказать, что вам приказано явиться без мечей, и, простите, вы должны так и поступить. Прошу меня простить, но я не могу иначе.

Ябу заметил, что у караульного домика, сбоку от огромных главных ворот, уже сложено много мечей. Он взвесил, насколько опасно ему отказываться, и, решив, что это неприемлемо, неохотно оставил свои мечи в общей куче. Нага вежливо поклонился, и сбитый с толку Ябу вошел в огромную комнату с окнами‑амбразурами, каменным полом и деревянными перекрытиями.

Вскоре все собрались – пятьдесят старших генералов и семь дружественно настроенных дайме из мелких северных провинций. Все были встревожены и нервно ерзали на своих местах.

– О чем пойдет разговор? – мрачно спросил Ябу, заняв свое место.

Генерал пожал плечами:

– Возможно, о походе на Осаку.

Другой изучающе посмотрел по сторонам:

– Или планы изменились, а? Он собирается объявить «Малиновое…»

– Извините, но вы витаете в облаках. Наш господин решил: он едет в Осаку, и все. А вы, Ябу‑сама, когда приехали сюда?

– Вчера. Больше двух недель торчал со своими самураями в маленькой грязной деревне, Иокогаме, – чуть южнее ее. Порт прекрасный, но клопы! Ужасные москиты и клопы – в Изу таких злых сроду не было.

– Вы уже знаете новости?

– Вы имеете в виду – плохие? Выезжаем через шесть дней, да?

– Да. Ужасно! Позор!

– Конечно, но сегодня вечером – еще хуже, – мрачно сказал генерал. – От меня никогда не требовали оставлять мечи, никогда!

– Это оскорбление! – не без умысла добавил Ябу. Все посмотрели на него.

– Я тоже так думаю, – нарушил общее молчание генерал Кьесио. Серата Кьесио был седой, резкий человек, командующий Седьмой армией. – Я еще ни разу не появлялся на людях без мечей. Я похож на какого‑то вонючего торговца! Я думаю… Э‑э‑э… приказ есть приказ, но некоторые приказы лучше бы не отдавать.

– Совершенно верно, – поддакнул кто‑то. – Что бы сделал Железный Кулак, если бы он был здесь?

– Он распорол бы себе живот, прежде чем оставил свои мечи! Сделал бы это сегодня же вечером на переднем дворе! – предположил Серата Томо, молодой человек, старший сын генерала, помощник командира Четвертой армии. – Хотел бы я, чтобы здесь был Железный Кулак! Он мог бы сразу понять… он первым вскрыл бы себе живот!

– Я думал над этим, – Генерал Кьесио хрипло откашлялся. – Кто‑то должен отвечать – выполнять свой долг! Кто‑то должен сказать, что сюзерен – это значит ответственность и долг!

– Простите, но вам лучше придержать язык, – посоветовал Ябу.

– Какая польза в языке для самурая, если ему запрещено быть самураем?

– Никакой, – подтвердил Исаму, старый советник. – Я согласен – лучше умереть.

– Простите, Исаму‑сан, но это в любом случае наше ближайшее будущее, – выразил свое мнение Серата Томо. – Мы подсадные голуби для какого‑то подлого ястреба!

– Пожалуйста, придержите все же языки, – повторил Ябу, пряча свое торжество, и осторожно добавил: – Он наш сюзерен, и, пока господин Судару или Совет открыто не возьмут на себя ответственность, он останется сюзереном и мы обязаны ему повиноваться.

Генерал Кьесио посмотрел на него, невольно пытаясь нащупать рукоятку меча:

– Что вы слышали, Ябу‑сама?

– Ничего.

– Бунтаро‑сан сказал, что… – начал советник. Генерал Кьесио вежливо прервал его:

– Простите меня, пожалуйста, Исаму‑сан, но что сказал или не сказал генерал Бунтаро – это неважно. Верно то, что говорит Ябу‑сама. Сюзерен есть сюзерен. При этом у самурая есть свои права и у вассала есть своя права. Даже у дайме, не так ли?

Ябу оглянулся на него, определяя серьезность этого вызова.

– Изу – провинция господина Торанаги. Я больше не дайме Изу – только ее управляющий. – Он осмотрел огромное помещение: – Все здесь, да?

– Кроме господина Нобору, – уточнил генерал, – он имел в виду старшего сына Торанаги, которого все не любили.

– Да, так и есть. Ничего, генерал, китайская болезнь скоро прикончит его и мы навсегда распрощаемся с его грязными шутками, – заметил кто‑то.

– И этой вонью.

– Когда он возвращается обратно?

– Кто знает? Мы даже не знаем, почему Торанага‑сама отправил его на север. Лучше бы он оставался там.

– Если бы вы были с такой болезнью, вы бы так же плохо шутили.

– Да, Ябу‑сан. Да, я бы тоже. Жаль, что он болеет сифилисом, он хороший генерал – лучше, чем Холодная Рыба, – добавил генерал Кьесио, назвав тайную кличку Судару.

– Э‑э‑э, – присвистнул советник. – Это дьяволы воздуха заставили вас распустить языки. Или саке?

– А может, китайская болезнь? – съязвил генерал Кьесио с горьким смехом.

– Спаси меня Будда от этого! – поостерегся Ябу. – Если бы только господин Торанага передумал насчет Осаки!

– Я бы покончил с собой, если бы его это устроило, – заявил молодой человек.

– Не обижайся, сынок, но ты витаешь в облаках. Он никогда не передумает.

– Да, отец. Но я совершенно не понимаю его…

– Мы все поедем с ним? Тем же составом? – осведомился Ябу немного погодя.

Исуми, старый советник, внес полную ясность:

– Да. Мы поедем как сопровождающие. И две тысячи человек с полным парадным снаряжением и обмундированием. Чтобы добраться туда, нам потребуется тридцать дней. Выезд через шесть дней.

– Времени немного. Не так ли, Ябу‑сама? – спросил генерал Кьесио.

Ябу не ответил. В этом не было необходимости – генерал и не ждал ответа. Все примолкли и погрузились в размышления. Открылась боковая дверь, вошел Торанага, сопровождаемый Судару. Все принужденно поклонились, Торанага поклонился в ответ и сел лицом к присутствующим. Судару, как предполагаемый наследник, сел немного впереди него, также лицом к остальным. Нага вошел через главную дверь и закрыл ее.

Мечи были только у Торанаги.

– Мне сообщили, что кое‑кто из вас говорит об измене, думает об измене и замышляет измену, – холодно сказал он.

Никто не ответил и не двинулся с места. Медленно, неумолимо Торанага переводил взгляд с одного на другого. Все сидели без движения. Потом генерал Кьесио заговорил:

– Могу ли я почтительно спросить у вас, господин, что имеется в виду под изменой?

– Любые сомнения в приказе, решении, позиции любого сюзерена в любое время являются изменой, – бросил ему Торанага.

Спина генерала напряглась:

– Тогда я виновен в измене.

– Тогда выйдите и совершите сеппуку – сразу же.

– Я это сделаю, господин, – гордо отвечал старый солдат, – но сначала я публично напоминаю о своем праве произнести речь перед вашими преданными вассалами, офицерами и…

– Вы лишаетесь всех прав!

– Очень хорошо. Тогда я, как хатамото, заявляю о своей воле умирающего – за мной двадцать восемь лет безупречной службы!

– Говорите, но покороче.

– Я скажу, господин. – В голосе генерала Кьесио звучал холод. – Прошу разрешения заявить следующее. Первое: поездка в Осаку на поклон к этому крестьянину Ишидо – измена вашей чести, чести вашего клана, чести ваших преданных вассалов, вашей традиции и вообще Бусидо. Второе: я обвиняю вас в этой измене и утверждаю, что вы в связи с этим лишаетесь права быть нашим сюзереном. Третье: я заявляю, что вы должны немедленно отречься в пользу господина Судару и достойно уйти из этой жизни – или побрить голову и удалиться в монастырь, это как вам будет угодно. – Генерал чопорно поклонился и снова сел на землю.

Все ждали почти не дыша, поняв, что невероятное вдруг стало реальностью. Торанага резко бросил:

– Так чего вы ждете?

Генерал Кьесио внимательно посмотрел на него.

– Ничего, господин. Прошу извинить меня. Его сын собрался было встать.

– Нет! Я приказываю вам оставаться здесь! – отчеканил генерал. Он последний раз поклонился Торанаге, встал и с большим достоинством покинул зал. Многие нервно задвигались, но всеобщее волнение и шум снова были перекрыты хриплым голосом Торанаги:

– Есть кто‑нибудь еще, кто считает, что есть измена? Кто осмеливается нарушить Бусидо? Кто решается обвинять сюзерена в измене?

– Прошу простить меня, господин. – Исуми, старый советник, произнес это совершенно спокойно. – Но я вынужден сказать, что, если вы собираетесь в Осаку, – это измена вашим предкам.

– В тот день, когда я поеду в Осаку, вы покинете эту землю.

Седой человек вежливо поклонился:

– Да, господин.

Торанага безжалостно оглядел всех присутствующих. Кое‑кто неловко заерзал под его взглядом и поднял на него глаза. Самурай, который много лет назад утратил желание воевать, обрил голову, пошел в монахи‑буддисты и теперь был членом гражданской администрации Торанаги, безмолвствовал, во власти страха, который он отчаянно пытался скрыть.

– Чего вы боитесь, Нумата‑сан?

– Ничего, господин. – Тот опустил глаза.

– Хорошо. Тогда пойдите и совершите сеппуку: вы – лжец, и ваш страх отравляет здесь воздух.

Нумата всхлипнул и спотыкаясь побрел к дверям. Ужас охватил присутствующих. Торанага смотрел и ждал. Воздух стал плотным, слабое потрескивание факелов в наступившей тишине казалось неестественно резким. Судару повернулся к отцу и поклонился – он знал, что это его долг, что на нем лежит ответственность.

– Пожалуйста, господин, можно мне почтительно сделать заявление?

– Какое заявление?

– Господин, я считаю, что нет… что здесь больше нет изменников и что больше не будет из…

– Я не разделяю вашего мнения.

– Пожалуйста, простите меня, господин, вы знаете, я повинуюсь вам. Мы все повинуемся вам. Мы стремимся только к лучшему.

– Лучшее – это мое решение. Что я решу, то и есть самое лучшее.

Судару беспомощно поклонился в знак согласия и умолк. Торанага, казалось, забыл о нем, его речь, как и его взгляд, была непреклонна:

– Вы больше не будете моим наследником.

Судару побледнел. Торанага ослабил напряжение, повисшее над залом, словами:

– Я здесь сюзерен, – Он выждал минуту, затем в полной тишине встал и с надменным видом покинул место собрания, – дверь за ним закрылась. Все беспомощно пытались нащупать рукоятку меча… но никто не покинул своего места.

– Сегодня… сегодня утром я слышал от нашего главнокомандующего, – заговорил наконец Судару, – что господин Хиро‑Мацу будет здесь через несколько дней. Я хочу… я буду говорить с ним. Молчите, терпите, будьте лояльны к нашему сюзерену. А сейчас давайте пойдем и отдадим последние почести генералу Серата Кьесио…

Торанага поднимался по лестнице… Одиночество поглотило его… На самом верху он остановился и на мгновение облокотился о стену, тяжело дыша. Боль охватила его грудь, он пытался растереть ее, чтобы хоть немножко ослабить.

– Это только нехватка физических упражнений, – пробормотал он, – только слабость, вот и все.

Отдохнув, он тронулся дальше.

Он ясно и безжалостно сознавал: опасность велика. Измена и страх заразительны, и то и другое следует выжигать без всякой жалости в тот самый момент, когда они появляются. И все равно ты не можешь быть уверен, что они искоренены. Да, борьба, в которую он ввязался, не детская игра. Слабый – пища для сильного, сильный – добыча для очень сильного. Если бы Судару публично заявил, что берет на себя всю власть, он, Торанага, был бы бессилен что‑либо сделать. Пока не ответит Затаки, ему остается только ждать.

Он закрыл и запер дверь и подошел к окну: внизу его генералы и советники расходились по домам. Город за стенами крепости лежал почти в полной темноте, луна едва проглядывала сквозь облака и туман, ночь была спокойная, почти без звуков. Ему казалось, что с небес на него опускается его судьба.

Глава Пятидесятая

Блэксорн в одиночестве сидел под утренним солнцем – здесь, в углу сада перед своим домиком, он отдыхал после обеда со словарем в руках. Был прекрасный, безоблачный день – первый за много недель, – и пятый день с тех пор, как он последний раз видел Торанагу. Все это время он провел в стенах замка, не имея возможности увидеть Марико или навестить свой корабль или команду, посмотреть город, поохотиться, проехаться на лошади. Раз в день он плавал в одном из крепостных рвов с другими самураями и проводил время, обучая их плаванию и нырянию.

Но ожидание от этого не становилось легче.

– Простите, Анджин‑сан, но сейчас у всех то же самое, – успокоила его Марико вчера, когда он случайно встретил ее в замке. – Даже господин Хиро‑Мацу должен ждать – он приехал и все еще не может увидеться с господином Торанагой. Никто не может его увидеть.

– Но это важно, Марико‑сан. Я думал, он понимает, что важен каждый день. А ему нельзя послать письмо?

– О да, Анджин‑сан, это просто. Вы только напишите. Если вы скажете мне, что вы хотите передать, я напишу для вас. Все должны писать ему, если хотят получить аудиенцию, – так он теперь требует. Пожалуйста, потерпите – это все, что остается.

– Тогда, пожалуйста, попросите его о встрече. Я буду признателен…

– Не беспокойтесь, я сделаю это с удовольствием.

– Где вы сейчас? Уже четыре дня, как я вас не видел.

– Пожалуйста, извините меня, но я должна столько всего сделать. Это… Это мне трудновато, так много приготовлений…

– Что происходит? Весь этот замок вот уже целую неделю словно потревоженный улей

– Ох, простите, все прекрасно, Анджин‑сан.

– Да? Извините, но генерал и главный управляющий совершили сеппуку во дворе перед главной башней. Это нормально? Господин Торанага замкнулся в башне из слоновой кости, заставляя всех ждать его без видимых причин, – это тоже обычно? А что с господином Хиро‑Мацу?

– Господин Торанага – наш повелитель. Что он ни делает, все правильно.

– А вы, Марико‑сан? Почему я не вижу вас?

– Прошу извинить меня, но господин Торанага приказал мне предоставить вас вашим занятиям. Я сегодня навещу вашу наложницу, Анджин‑сан, – я не собираюсь навещать вас.

– Почему он возражает против этого?

– По одной причине, мне кажется: чтобы вам приходилось говорить только на нашем языке. Это продлится всего несколько дней, не так ли?

– Когда вы поедете в Осаку?

– Не знаю. Я думала выехать три дня назад, но господин Торанага еще не подписал мой пропуск. Я уже договорилась о носильщиках и лошадях, и ежедневно отдаю мои путевые документы на подпись секретарю, но они всегда возвращаются обратно: «Принесите завтра».

– Думаю, что я поеду в Осаку морем. Он не говорил, чтобы я взял вас с собой?

– Да‑да, говорил, но… ну, вы же знаете, Анджин‑сан, с нашим сюзереном никогда не знаешь ничего заранее. Он меняет свои планы.

– Он всегда был такой?

– И да и нет. С поездки в Ёкосе он охвачен… как бы это сказать… меланхолией, да? Да, меланхолией. И стал совсем другим. Да, он теперь другой.

– С тех пор как мы пересекли Первый Мост, вы тоже во власти меланхолии и совсем другая. Я вижу – вы теперь совсем другая.

– Первый Мост был конец и начало, Анджин‑сан, и наше обещание. Да?

– Да. Пожалуйста, извините меня.

Она печально поклонилась и ушла, а потом, отойдя на безопасное расстояние, не поворачиваясь прошептала: «Ты…» Это слово задержалось в коридоре вместе с запахом ее духов…

За вечерней едой Блэксорн пытался допросить Фудзико. Но она также не знала ничего интересного или не могла, не хотела объяснить ему, что творится в крепости.

– Дозо гомен насаи, Анджин‑сан.

Спать он отправился раздраженным: его не устраивала эта отсрочка, он не мог проводить ночи с Марико. Всегда очень обидно сознавать, что она рядом, что Бунтаро уехал из города… А сейчас это «ты…» говорило и о ее желании, таком же сильном, как и у него. Несколько дней назад он отправился к ее дому под предлогом, что ему нужно помочь с японским. Самурай из охраны выразил сожаление: Марико‑сан нет дома. Он поблагодарил и вяло побрел к главным южным воротам – отсюда он мог видеть океан. Но земля была такая плоская, что не удалось разглядеть ни верфей, ни доков, хотя, казалось ему, он различал вдалеке высокие мачты своего судна…

Океан притягивал его… Величавая вода, дальний горизонт, таинственная глубина… Так хотелось вновь почувствовать: попутный ветер обвевает голову, глаза щурятся от ветра, а язык ощущает вкус соли, кренится под ногами палуба… Рангоут, такелаж и гардели потрескивают и стонут под давлением парусов, а их треплет крепкий бриз, когда меняет направление… И свобода… Это куда важнее всего остального. Свобода идти куда хочешь при любой погоде и при первом желании… Свобода стоять на юте и быть судьей, как здесь единственный судья – Торанага…

Блэксорн взглянул на верхушку замковой башни: солнце отражалось в причудливо изогнутых черепицах крыши. Он не заметил там никакого движения, хотя и знал, что каждое окно ниже самого верхнего этажа тщательно охраняется. Колокола пробили, отмерив очередной час. Сначала он подумал, что это середина часа лошади, а не восемь ударов этого часа – времени высокой луны. Он засунул словарь в рукав, радуясь, что наступило время первой настоящей еды. Сегодня это был рис со слегка поджаренными креветками, рыбный суп и маринованные овощи.

– Не хотите ли еще, Анджин‑сан?

– Спасибо, Фудзико. Да, пожалуйста, рису. И немного рыбы. Хорошо, очень… – Он поискал слово «превосходно» и произнес его несколько ваз, чтобы запомнить: – Да, превосходно, превосходно.

Фудзико была обрадована:

– Спасибо. Эта рыба – с севера. На севере вода холоднее, понимаете? Она называется курима‑эби.

Он повторил название и постарался удержать его в памяти. Когда он кончил есть, она налила чаю и вынула из рукава сверток.

– Здесь деньги, Анджин‑сан. – Она показала ему золотые монеты, – Пятьдесят кобанов. Стоимостью сто пятьдесят коку. Они вам не потребуются? На моряков. Простите, вы меня понимаете?

– Да, спасибо.

– Пожалуйста. Достаточно?

– Да, думаю, что да. Где вы их взяли?

– Главный… у Торанаги‑сама… – Фудзико пыталась найти способ объяснить проще. – Я пошла к важному человеку у Торанаги‑сама. Главному. Как Мура, понимаете? Не самураю – просто кассиру. Расписалась за вас.

– Ах, понятно. Спасибо. Мои деньги? Мои коку?

– О, да.

– Этот дом, еда, слуги… Кто платит?

– О, я плачу. Из ваших… из ваших коку за один год.

– А этого достаточно? Достаточно коку?

– О, да. Да, думаю, что хватит, – сказала она.

– А почему беспокойство? Вы выглядите обеспокоенной.

– О, прошу меня простить, Анджин‑сан. Я не обеспокоена. Не беспокоюсь…

– Болит? Ожоги?

– Не болит. Смотрите… – Фудзико осторожно встала с толстой подушки, которую приказал принести для нее Блэксорн. Она встала на колени прямо на татами, не выказывая никакого неудобства, потом опять опустилась на пятки и устроилась на подушке поудобнее. – Вот, все хорошо.

– Э‑э‑э, очень хорошо, – порадовался он за нее, – покажите‑ка, ну?

Она осторожно встала и подняла край юбки, показав ему ноги сзади: рубцовая ткань не лопалась, нагноений не было.

– Очень хорошо, скоро будет похоже на кожу новорожденного, правда?

– Спасибо, да. Мягкая. Благодарю вас, Анджин‑сан.

Он обратил внимание, что ее голос слегка изменился, но ничего не сказал. Этой ночью он не отпустил ее… Она была ничего себе – не более того. У него не осталось приятных воспоминаний, радостной усталости… «Так плохо, – подумал он, – но все‑таки не совсем плохо…»

Прежде чем уйти, она стала на колени и поклонилась, потом положила руки ему на лоб.

– Я благодарю вас от всей души. А теперь, пожалуйста, усните, Анджин‑сан.

– Спасибо, Фудзико‑сая. Я посплю позже.

– Пожалуйста, усните сейчас. Это мой долг и доставит мне большую радость.

Прикосновение ее руки было теплым и сухим и не доставило ему никакого удовольствия. Тем не менее он сделал вид, что заснул. Она ласкала его неумело, хотя и с большим терпением, потом тихонько ушла в свою комнату. Оставшись один и радуясь этому, Блэксорн подпер голову руками и лежал так, глядя в темноту и вспоминая…

Вопрос о Фудзико он обсуждал с Марико во время путешествия из Ёкосе в Эдо.

– Это ваш долг, – сказала ему Марико, лежа в его объятиях.

– Я думаю, это было бы неправильно, да? Если у нее родится ребенок, а я поплыву домой и вернусь обратно через четыре года. Бог знает, что может случиться за это время. – Он помнил, как вздрогнула при этом Марико.

– Ох, Анджин‑сан, это так долго.

– Ну, три года. Но вы поедете со мной. Я возьму вас с собой.

– Ты обещаешь, милый? Ничего такого не произойдет, правда?

– Ты права. Но с Фудзико может произойти столько неприятностей. Я не думаю, чтобы она хотела от меня ребенка.

– Вы этого не знаете. Я не понимаю вас, Анджин‑сан. Это ваш долг. Она всегда может не доводить до ребенка, правда? Не забывайте – она ваша наложница. Вы поистине опозоритесь, если не будете спать с ней. В конце концов, Торанага лично приказал ей прийти в ваш дом.

– Почему он сделал это?

– Я не знаю. Неважно. Он приказал – значит, и для нее и для вас это самое лучшее. Это хорошо, правда? Она выполняет свой долг как может лучше. Прошу меня извинить, вам не кажется, что и вам следует выполнить свой?

– Хватит читать лекции. Любите меня и не разговаривайте.

– Как мне любить тебя? Ах, как мне сегодня объясняла Кику‑сан?

– Как это?

– Вот так…

– Это очень хорошо, даже очень хорошо…

– Ох, я забыла, пожалуйста, зажги лампу, Анджин‑сан. Я хочу кое‑что показать тебе.

– Потом, сейчас я…

– Ох, пожалуйста, извините меня, это надо сейчас… Я купила для вас… Это книга о сексе… Картинки очень смешные…

– Я не хочу сейчас смотреть эту книгу…

– Простите меня, Анджин‑сан, но, может быть, одна из этих картинок возбудит вас… Как можно научиться сексу без книги по этому делу?

– Я уже возбужден…

– Но Кику‑сан сказала, что это первый и самый лучший способ выбора позы. Их всего сорок семь. Некоторые из них кажутся удивительными и очень трудными, но она сказала, что важно попробовать все… Почему вы смеетесь?

– Вы смеетесь – почему бы мне тоже не посмеяться?

– Но я смеюсь потому, что вы хихикаете и я чувствую, как трясется ваш желудок, а вы не даете мне встать… Пожалуйста, позвольте мне встать, Анджин‑сан!

– Ах, но вы не сможете так сесть, Марико, моя любимая. Нет такой женщины в мире, которая могла бы так сесть.

– Но Анджин‑сан, пожалуйста, вы должны дать мне встать… Я хочу показать вам…

– Хорошо. Но если это…

– Ох, нет, Анджин‑сан, я не хотела… вы не должны… вы не можете просто оставить меня… пожалуйста, пока не надо… ох, пожалуйста, не оставляй меня… ох, как я люблю тебя так…

Блэксорн вспомнил, что Марико во время любви возбуждала его больше, чем Кику, а Фудзико не с кем было и сравнивать. А Фелисите?.. «Ах, Фелисите, – подумал он, сосредоточившись на этой мысли, – Я должен был сойти с ума, чтобы любить Марико и Кику… И все‑таки, если говорить честно, она не может сравниться даже с Фудзико… Фудзико была чистой… Бедная Фелисите… Я никогда не смогу рассказать ей, но у меня мурашки по спине, когда вспоминаю о нас… как мы совокуплялись, словно пара горностаев, в сене или под грязными одеялами… Теперь я многое знаю лучше… Теперь я могу научить ее… Но захочет ли она учиться? И как мы сможем стать такими чистыми, оставаться чистыми и жить чистыми? Мой дом – это грязь на грязи, но там моя жена и мои дети и я им принадлежу».

– Не думай о том доме, Анджин‑сан, – прошептала Марико сразу же, как только над ним опустились сумерки воспоминаний, – настоящий дом здесь, другой далеко… Реальность здесь… Ты сойдешь с ума, если будешь искать «ва» в таком невозможном положении. Слушайте, если вы хотите мира, вы должны научиться пить чай из пустой чашки, – Она показала ему как, – Вы думаете, что в чашке реальность, вы думаете, что там чай – бледно‑зеленый напиток богов. Если вы предельно сконцентрируетесь… О, учителя дзен могут вам это показать, Анджин‑сан. Это самое трудное, но это и так легко. Как бы мне хотелось достаточно искусно показать вам это – тогда все в мире может быть вашим, что бы ни попросить… даже самые недостижимые дары… такие, как совершенное спокойствие.

Он пробовал много раз, но никогда не мог потянуть жидкость, если ее там не было.

– Ничего, Анджин‑сан. Потребуется очень много времени, чтобы мучиться, но когда‑нибудь вы сможете.

– А вы можете?

– Редко. Только в моменты печали или одиночества. Но вкус несуществующего чая, кажется, придает смысл жизни. Это трудно объяснить. У меня получалось раз или два. Иногда вы достигаете «а» с одной попытки.

Сейчас, лежа в темноте замка совсем без сна, он зажег свечу и сосредоточился на маленькой фарфоровой чашке, которую дала ему Марико и которую он теперь все время держал у своей постели. Он пробовал целый час, но так и не смог очистить голову. Неизменно одна за другой начинали появляться все те же мысли: «Я хочу уехать… хочу остаться… Я ненавижу и то и другое… стремлюсь и к тому и к другому. А как живут эта… Если бы дело касалось меня одного, я бы не уехал… пока бы не уехал… Но здесь замешаны и другие, а они не эта и я дал обещание, я кормчий: „Перед лицом Господа нашего я обещаю вести корабли и с Божьей милостью привести их обратно“. Я хочу Марико… Я хочу увидеть земли, которые мне дал Торанага… Мне нужно остаться здесь и насладиться плодами моего везения еще некоторое время… Да, но есть еще долг и он превыше всего…»

На рассвете Блэксорн знал, что, хотя он и делает вид, что снова отложил решение, на самом деле он решил. Окончательно.

– Помоги мне Бог – раз и навсегда я все же кормчий!

Торанага развернул маленький обрывок бумаги, который прибыл через два часа после рассвета. Послание от его матери было очень простым: «Ваш брат согласен, мой сын. Его письмо с подтверждением будет выслано сегодня с гонцом. Официальный визит господина Судару и его семейства должен начаться в течение десяти дней».

Торанага сел, – он как‑то сразу вдруг ослаб. Голуби вспархивали со своих насестов, потом снова усаживались. На голубятню проникало ласковое утреннее солнышко, хотя дождевые облака снова пригоняло ветерком… Собрав все свои силы, он заторопился вниз по ступенькам в свои апартаменты.

– Нага‑сан!

– Да, отец?

– Пошли за Хиро‑Мацу. После него приведи моего секретаря.

– Да, отец.

Старый генерал пришел сразу же. Суставы его скрипели от такого карабканья по лестнице. Он низко поклонился, как всегда, держа меч в руках. Лицо его казалось свирепее, старше и решительнее, чем когда‑либо.

– Добро пожаловать, старый дружище!

– Спасибо, господин. – Хиро‑Мацу поднял на него глаза. – Я опечален, увидев на вашем лице все заботы мира.

– И я опечален, увидев и услышав о стольких заговорах против меня.

– Да, измена – ужасная вещь.

Торанага заметил, как рассматривают его непримиримые глаза старика.

– Вы можете говорить свободно, друг мой.

– Вы знали, что я здесь? – Старик был мрачен.

– Прошу простить, что заставил вас ждать.

– Извините, что я беспокою вас. Чему вы радуетесь, господин? Пожалуйста, сообщите мне свое решение о будущем вашего дома. Это окончательное решение – ехать в Осаку, склониться перед этой навозной кучей?

– А вы знаете какое‑нибудь мое окончательное решение по какому‑нибудь вопросу?

Хиро‑Мацу нахмурился, потом осторожно выпрямил спину, чтобы облегчить боль в плечах.

– Я всегда знал, что вы терпеливы и решительны и всегда выигрываете. Вот поэтому я и не могу понять вас сейчас. Непохоже, чтобы вы сдались.

– Разве судьба государства не важнее моего будущего?

– Нет.

– Ишидо и другие регенты все еще официальные правители страны, согласно завещанию Тайко?

– Я вассал Ёси Торанаги‑нох‑Миновара и не признаю никого больше.

– Хорошо. Послезавтра – день, выбранный мною для выезда в Осаку.

– Да, я слышал это.

– Вы будете командовать эскортом, Бунтаро – ваш помощник.

Старый генерал вздохнул.

– Я тоже знаю это, господин. Но с тех пор, как я вернулся сюда, господин, я поговорил со старшими советниками и генералами.

– Да, ну и каково же их мнение?

– Что вам не следует оставлять Эдо. Что ваши приказы необходимо временно отменить.

– Кому?

– Мне. Моими приказами.

– Это то, чего они хотят? Или это то, что вы решили?

Хиро‑Мацу положил меч на пол, поближе к Торанаге, и, оставшись беззащитным, прямо посмотрел на него.

– Пожалуйста, извините меня, господин, я хотел спросить вас, что мне следует делать. Мой долг, казалось бы, говорит мне, что мне следует взять на себя командование и не допустить вашего отъезда. Это вынудит Ишидо сразу же двинуться на нас. Мы, конечно же, проиграем, но это, видимо, единственный достойный путь.

– Но глупый, правда?

Серо‑стальные брови генерала нахмурились.

– Нет. Мы умрем в бою, с почетом. Мы выиграем «ва». Кванто проиграет войну, но у нас в этой жизни не будет другого хозяина. Сигата га нам.

– Я никогда не радовался, бессмысленно губя своих людей. Я никогда не проиграл ни одной битвы и не вижу причины, почему мне надо начинать это теперь.

– Потерпеть поражение в бою не позор, господин. Разве сдаться лучше?

– Вы все сошлись в этом сговоре?

– Господин, прошу меня извинить, я разговаривал только с отдельными людьми и только с военной точки зрения. Нет никакой измены или сговора.

– И все‑таки вы прислушивались к заговорщикам.

– Прошу меня извинить, но, если я соглашусь как ваш главнокомандующий, – тогда это уже не будет изменой, а станет законной государственной политикой.

– Принимать решения без вашего сюзерена – измена.

– Господин, известно много случаев свержения сюзерена. Это делали вы, Города, Тайко – мы все делали вещи и похуже. Победитель никогда не считается преступником.

– Вы решили свергнуть меня?

– Я прошу вас помочь мне в этом решении.

– Вы единственный человек, которому, я думал, можно доверять!

– Клянусь всеми богами, я просто хотел быть вашим самым преданным вассалом. Я только солдат и хотел бы выполнить свой долг перед вами. Я думаю только о вас. Я заслужил ваше доверие. Если это вам поможет – возьмите мою жизнь. Если это склонит вас к бою – я с радостью отдам мою жизнь, жизнь моего рода, сегодня, при всех, или наедине, или как вы пожелаете, – разве не так поступил наш друг генерал Кьесио? Простите, но я не понимаю, почему мне следует позволить вам одним махом отбросить всю жизнь.

– Так вы отказываетесь выполнять мои приказы и возглавить эскорт, который послезавтра отправится в Осаку?

Облако закрыло солнце, и оба они выглянули в окна.

– Скоро опять будет дождь, – предположил Торанага.

– Да, в этом году слишком много дождей. Дожди должны скоро прекратиться, или весь урожай погибнет. Они посмотрели друг на друга.

– Ну?

Железный Кулак спокойно произнес:

– Я официально прошу вас, господин, отдать мне приказ сопровождать вас послезавтра в поход на Осаку.

– Поскольку это противоречит мнению всех моих советников, я принимаю их и ваш совет и откладываю свой выезд.

Хиро‑Мацу был совсем не готов к этому.

– Так вы не уезжаете, господин?

Торанага засмеялся. Теперь можно сбросить маску, – он снова стал прежним Торанагой:

– Я никогда и не собирался ехать в Осаку. Почему я должен быть таким глупым?

– Что?

– Мое соглашение в Ёкосе ни что иное, как уловка, чтобы выиграть время, – дружелюбно объяснил Торанага. – Этот дурак Ишидо клюнул на приманку: он ожидает меня в Осаке через несколько недель. Заглотнул ее и Затаки. И вы, и мои храбрые недоверчивые вассалы – все кинулись на нее. Без всяких серьезных усилий я выиграл время – целый месяц, – поверг Ишидо и его грязных союзников в смятение. Я слышал, они уже передрались между собой за Кванто. Его обещали и Кийяме, и Затаки…

– Вы не собирались ехать в Осаку? – Хиро‑Мацу покачал головой. По мере того как очевидность этой идеи стала доходить до него, он расплылся в довольной улыбке. – Это все просто хитрый ход?

– Конечно. Поймите, все должны были попасться на эту хитрость! Затаки, все, даже вы! Иначе шпионы донесли бы Ишидо, он сразу выступил бы против нас – и никто, ни на земле, ни на небесах, никакие боги не предотвратили бы мою гибель.

– Это верно… Ах, господин, простите меня. Я так глуп. Я заслуживаю того, чтобы мне отрубили голову! Так все это вздор, всегдашний вздор… Но… но что же с генералом Кьесио?

– Он сказал, что виновен в измене. Мне не нужны генералы‑изменники, – мне нужны послушные вассалы.

– Но почему такие нападки на господина Судару? Почему вы лишили его всех ваших милостей?

– Потому что мне так хотелось, – хрипло выговорил Торанага.

– Да. Прошу меня извинить. Это ваше право. Простите, что я так засомневался в вас.

– Почему я должен прощать вас за то, что вы были самим собой, старина? Вы мне нужны, чтобы делать то, что вы делаете, и говорить то, что вы сказали. Сейчас вы мне нужны более чем когда‑либо. Я должен иметь кого‑нибудь, кому я могу доверять. Вот поэтому я выбрал вас в доверенные лица. Это должно остаться тайной между нами.

– О господин, вы осчастливили меня…

– Да, – перебил его Торанага, – это единственное, чего я боюсь.

– Простите, господин?

– Вы главнокомандующий. Вы один можете нейтрализовать этих глупых, недоумевающих мятежников, пока я жду. Я доверяю вам, и я должен доверять вам. Мой сын не может держать моих генералов в узде, хотя и никогда не выдал бы своей радости, знай он эту тайну. Если бы он знал ее… Но ваше лицо – ворота вашей души, старый дружище.

– Тогда возьмите мою жизнь, дайте только мне разобраться с генералами.

– Это не поможет. Вы должны держать их вместе все время до моего предполагаемого отъезда. Вы должны следить за своим лицом и сном, как никогда. Вы один во всем мире, кто знает! Вы единственный, кому я должен доверять!

– Простите мне мою глупость. Я не уловил. Объясните мне, что я должен делать.

– Скажите моим генералам правду: что вы убедили меня послушаться вашего совета, – ведь это и их совет? Я официально прикажу отложить мой отъезд на семь дней. Потом я отложу его снова. На этот раз – из‑за болезни. Вы один знаете это.

– Потом? Потом будет «Малиновое небо»?

– Не так, как планировалось сначала. «Малиновое небо» всегда остается на самый крайний случай.

– Да. А что с мушкетным полком? Может он прорваться через горы?

– Часть пути преодолеет. Но не весь путь до Киото.

– Убейте Затаки.

– Может быть, и придется. Но Ишидо и его союзники все еще непобедимы. – Торанага рассказал об аргументах Оми, Ябу, Игураши и Бунтаро в день землетрясения. – В тот раз я приказал объявить «Малиновое небо» просто как еще один финт, чтобы ввести в заблуждение Ишидо… а также позаботился передать определенную часть наших разговоров тем, кому они не предназначались. Но войско Ишидо все еще непобедимо.

– Как же нам расколоть их? Что с Кийямой и Оноши?

– Эти двое непреклонно настроены против меня. И все христиане против меня – кроме моего христианина, и я скоро смогу очень хорошо использовать его и его корабль. Больше всего мне нужно время. У меня есть союзники и тайные друзья по всей империи, и если у меня будет время… Каждый день я выигрываю, а Ишидо слабеет. Таков мой военный план. Каждый день отсрочки очень важен. Послушайте, после дождей Ишидо выступит против Кванто – одновременный удар с двух сторон – Икаю Джикья нацелится на юг, Затаки – на север. Мы задержим Джикью в Мисиме, потом отбросим к перевалу Хаконе и Одаваре, где у нас будет последняя стоянка. На севере мы будем держать Затаки в горах вдоль дороги Хосокайдо, где‑то около Микавы. Игураши и Оми верно сказали: «Мы можем отбить первое наступление, но другого большого наступления не должно быть. Мы воюем и ждем их за южными горами. Мы воюем, тянем время и ждем, а потом, когда созреет урожай для жатвы, – „Малиновое небо“.

– Эх, скорее бы наступил этот дань!

– Послушайте, старый дружище, только вы сможете держать моих генералов в узде. Со временем, когда Кванто будет в безопасности, полностью в безопасности, – мы сможем выдержать первое наступление и тогда союзники Ишидо начнут отходить от него. Когда это случится, будущее Яэмона гарантировано и завещание Тайко останется неизменным.

– Вы не возьмете единоличную власть, господин?

– Говорю вам в последний раз: закон может быть выше причины, но повод никогда не должен быть выше закона, или все наше общество расползется, как старый татами. Закон может использоваться для отвода причины, причина не должна отвергать закон. Завещание Тайко – это закон.

Хиро‑Мацу поклонился в знак согласия.

– Очень хорошо, господин. Больше я никогда не позволю себе упомянуть об этом. Прошу меня извинить. Сейчас… – он позволил себе улыбнуться, – как мне вести себя сейчас?

– Сделать вид, что вам удалось убедить меня отложить отъезд. Просто держите их в вашем железном кулаке.

– Сколько времени я должен притворяться?

– Этого я не знаю.

– Я не доверяю себе, господин. Могу ошибиться, сам того не желая. Думаю, что смогу поддерживать на своем лице радостное выражение несколько дней. С вашего разрешения, мои «боли» станут столь сильными, что я буду вынужден полежать в постели – и без посещений, да?

– Хорошо. Сделаете так через четыре дня. Пусть боли начнутся уже сегодня. Это будет нетрудно?

– Нет, господин. Простите. Я рад, что битва будет в этом году. В следующем… возможно, я уже не в силах буду вам помочь.

– Ерунда. Но она будет в этом году независимо от того, хочу я этого или нет. Через шестнадцать дней я уеду из Эдо в Осаку. К этому времени вы дадите ваше «вынужденное согласие» и возглавите движение. Только вы и я знаем, что будут еще отсрочки и задолго до того, как мы достигнем наших границ, я вернусь в Эдо.

– Пожалуйста, простите мои сомнения в вас. Если бы я не должен был помогать вашим планам, я не смог бы жить, с моим стыдом.

– Не стоит стыдиться, старина. Если бы вы не были так уверены в этом, Ишидо и Затаки разгадали бы этот трюк. О, кстати, как Бунтаро‑сан, когда вы видели его?

– Злой, господин. Хорошо, что ему предстоит участвовать в битве.

– Он не предлагал сместить меня как вашего сюзерена?

– Если бы он сказал это мне, я «сместил» бы его голову! Тут же!

– Я вызову вас через три дня. Запрашивайте меня о встрече ежедневно, но я пока буду отказывать.

– Да, господин. – Старый генерал униженно поклонился. – Пожалуйста, простите старого дурака. Вы снова дали мне цель в жизни. Благодарю вас. – Он вышел.

Торанага вынул из рукава маленький клочок бумаги и с огромным удовлетворением перечитал письмо матери. При возможности прохода на севере – если там предадут Ишидо – положение его значительно улучшалось. Бумага изогнулась и превратилась в пепел. Довольный, он растер пепел в пыль. «Так кого же теперь сделать главнокомандующим?» – спросил он себя.

В полдень Марико прошла через передний двор главной башни замка, через ряды безмолвных часовых и вступила внутрь башни. Секретарь Торанаги ждал ее в одной из приемных на первом этаже.

– Сожалею, что пришлось послать за вами, госпожа Тода, – вяло сказал он.

– Я только рада, Каванаби‑сан.

Каванаби, пожилой самурай с бритой головой и резкими чертами лица, был когда‑то буддийским священником. Уже много лет он вел всю корреспонденцию Торанаги. Обычно веселый и оживленный, сегодня он, как и большинство людей в замке, был сильно не в своей тарелке. Он протянул ей небольшой бумажный свиток:

– Здесь ваши проездные документы на поездку в Осаку, все правильно оформлено. Вы должны выехать завтра и прибыть туда как можно скорее.

– Благодарю вас. – Голос Марико звучал необычно тихо.

– Господин Торанага говорит, что у него могут быть личные письма, которые вы должны передать госпоже Киритсубо и госпоже Кото. А также господину генералу Ишидо и госпоже Ошибе. Их передадут вам завтра на рассвете, если… простите, если они будут готовы, я прослежу, чтобы вам их передали.

– Благодарю вас.

Из множества свитков, аккуратно разложенных на низком столике, Каванаби выбрал официальный документ.

– Мне приказано передать вам это. Это об увеличении владений вашего сына, как обещал господин Торанага. Десять тысяч коку в год. Он датирован последним днем последнего месяца и… ну, вот он.

Марико взяла, прочитала и проверила официальные печати – все в порядке. Но это не принесло ей счастья. Оба считали, что это просто бумага. Если ее сыну сохранят жизнь, он станет просто ронином.

– Спасибо. Пожалуйста, поблагодарите господина Торанагу за честь, оказанную нам. Мне не разрешат повидаться с ним до отъезда?

– О да. Отсюда вас просили пойти на корабль чужеземцев. Вам приказано ждать его там.

– Я… я буду переводить?

– Господин Торанага не сказал. Думаю, что да, госпожа Тода. – Секретарь покосился на список, который держал в руке, – Капитан Ёсинака получил приказ командовать эскортом по дороге в Осаку, если это вас устроит.

– Почту за честь снова быть на его попечении. Спасибо. Могу я узнать, как чувствует себя господин Торанага?

– Видимо, достаточно хорошо, но для такого активного человека, как он, запереться на столько дней… Что я могу сказать? – Он беспомощно раскинул руки. – Простите. По крайней мере он виделся с господином Хиро‑Мацу и согласился отложить выезд. Он согласился также заняться некоторыми другими делами… цены на рис должны быть сейчас стабилизированы – на случай плохого урожая… Но дел так много… Это непохоже на него, госпожа Тода. Времена плохие, правда? И ужасные прогнозы: предсказатели говорят, что в этом году погибнет урожай.

– Я им не верю – пока не придет время уборки урожая.

– Мудро, очень мудро. Но немногие из нас доживут до времени уборки урожая. Я еду с ним в Осаку. – Каванаби вздрогнул и нервно подался вперед. – Я слышал, что между Киото и Осакой опять началась эпидемия – оспа. Это еще один знак того, что боги отворачиваются от нас.

– Непохоже, чтобы вы верили небесным предзнаменованиям, Каванаби‑сан, или полагались на слухи. Вы знаете, что господин Торанага думает об этом.

– Знаю, простите. Но, ну… никто не кажется нормальным в эти дни, не так ли?

– Может быть, слухи неверны – я молюсь, чтобы это была неправда. – Она отбросила все свои предчувствия. – Есть какие‑нибудь новые сведения о времени отъезда?

– Как я понял, господин Хиро‑Мацу говорит об отсрочке на семь дней. Я так рад, что вернулся наш главнокомандующий и убедил… По мне, лучше, этот выезд был бы отложен навсегда. Лучше сражаться здесь, чем с позором погибнуть там.

– Да, – согласилась она, зная, что не было никакого смысла притворяться дальше, что ни у кого в голове не роятся эти предчувствия, – сейчас, когда вернулся господин Хиро‑Мацу, наш господин, наверное, поймет, что сдаться – не самый лучший выход.

– Госпожа, только для вас. Господин Хиро‑Мацу… – Он остановился, поднял глаза и изобразил на лице улыбку – в комнату входил Ябу. – Ах, господин Касиги Ябу, как приятно вас видеть. – Он поклонился, поклонилась и Марико, последовал обмен любезностями, потом Каванаби сказал: – Господин Торанага ждет вас, господин. Прошу вас сразу же идти наверх.

– Хорошо. По какому вопросу он хотел меня видеть?

– Простите, господин, он сказал мне только, что хочет повидать вас.

– Как он?

Каванаби помешкал.

– Без изменений, господин.

– А его отъезд – назначен новый срок?

– Я понял, что это будет через семь дней.

– А господин Хиро‑Мацу не убедит его еще отодвинуть этот срок?

– Это хорошо было бы для нашего господина.

– Конечно, – Ябу вышел.

– Вы говорили о господине Хиро‑Мацу…

– Только для вас, госпожа, так как Бунтаро‑сан сейчас отсутствует, – прошептал секретарь. – Когда старый Железный Кулак вышел после встречи с господином Торанагой, ему пришлось отдыхать почти час – у него были очень сильные боли, госпожа.

– Ох, как ужасно, если о ним что‑нибудь случится именно теперь!

– Да, без него будет переворот… Эта отсрочка ничего не решает. Это только небольшое перемирие. Настоящая проблема… Я… я боюсь… С тех пор как господин Судару действовал как официальный помощник генерала Кьесио, наш господин каждый раз при упоминании имени господина Судару очень сердится… Это ведь только господин Хиро‑Мацу убедил его отложить выезд, и это единственное, что… – Слезы потекли по щекам секретаря, – Что случилось, госпожа? Он теряет над собой контроль?

– Нет, я убеждена – все будет хорошо. – Марико произнесла это твердо, но сама не очень верила в то, что говорила. – Благодарю вас за то, что вы мне рассказали. Я постараюсь повидаться с господином Хиро‑Мацу до отъезда.

– Идите с Богом, госпожа.

Она вздрогнула.

– Я не знала, что вы были христианином, Каванаби‑сан.

– Я – нет, госпожа. Просто знаю, что у вас так говорят.

Марико вышла во двор, на солнышко, волнуемая разнообразными чувствами. Ее очень расстроила недобрая весть о здоровье Хиро‑Мацу, и в то же время она благословляла Бога, что ожидание ее кончилось и завтра она может уехать. А теперь – в паланкин, эскорт ожидает ее.

– Ах, госпожа Тода. – Это Дзеко вышла из тени и стала у нее на пути.

– Доброе утро, Дзеко‑сан, как я рада вас видеть. Надеюсь, у вас все хорошо? – Марико почувствовала внезапный озноб, машинально начав этот обычный любезный разговор.

– Боюсь, что совсем не хорошо, извините. Очень жаль, но наш господин, кажется, нас не любит – Кику‑сан и меня. Когда мы приехали, нас засадили в грязный номер третьеразрядной гостиницы, – я не поместила бы туда и своих людей восьмого класса.

– Ох, простите, я уверена, что это какая‑то ошибка.

– Ах да, ошибка. Конечно, я надеюсь, что это так, госпожа. Сегодня мне наконец повезло – разрешено прийти в замок, получен ответ на мою просьбу посетить Великого Господина и разрешено снова поклониться Великому Господину, немного попозже. – Дзеко криво улыбнулась ей. – Я слышала, вы тоже приходили к господину секретарю, и подумала: стоит подождать вас, чтобы приветствовать. Надеюсь, вы не возражаете?

– Благодарю, я рада вас видеть, Дзеко‑сан. Я хотела бы навестить вас и Кику‑сан или пригласить вас обеих к себе, но, к сожалению, не представилось возможности.

– Да, так печально. Сейчас плохие времена. Плохие для дворян, плохие для крестьян. Бедная Кику‑сан совсем заболела от расстройства, что попала в немилость к нашему господину.

– Я уверена, что это не так, Дзеко‑сан. Господин Торанага сейчас столкнулся с массой срочных проблем.

– Верно, верно. Не выпить ли нам сейчас чаю, госпожа Тода? Мне было бы так лестно немного поболтать с вами.

– Простите, но мне приказано идти по одному делу, а то и я была бы рада такой возможности.

– Ах да, вам же нужно на корабль Анджин‑сана! Простите, забыла. А как Анджин‑сан?

– Думаю, хорошо. – Марико взбесилась от того, что Дзеко посвящена в ее личные дела. – Я видела его только раз и всего несколько минут – с тех пор как мы прибыли сюда.

– Интересный мужчина, очень. Жаль, когда не видишься с друзьями, правда?

Обе женщины продолжали улыбаться, речи их были вежливы, голоса беззаботны, – обе они сознавали, что за ними наблюдают и их подслушивают ожидающие Марико нетерпеливые самураи.

– Я слышала, Анджин‑сан посетил своих друзей – свою команду. Как он нашел их?

– Он ничего не сообщил мне об этом, Дзеко‑сан, – мы ведь виделись всего несколько минут. Простите, но я должна бежать…

– Печально, когда не видишься с друзьями. Может быть, я могу рассказать о них. Например, что они живут в деревне с эта.

– Что?

– Да‑да. Кажется, его друзья специально попросили разрешения жить там – предпочли деревню эта цивилизованным местам. Любопытно, да? Они не такие, как Анджин‑сан, он совсем другой. По слухам, они говорят, что это больше напоминает им собственный дом. Любопытно, да?

Марико вспомнила, каким странным был Анджин‑сан, когда она в тот день встретилась с ним на лестнице. «Теперь все понятно, – подумала она. – Эта! Мадонна, вот бедняга! Как он должен был стыдиться».

– Простите, Дзеко‑сан, что вы сказали?

– Просто удивительно, что Анджин‑сан так отличается от остальных.

– А вы видели их? Остальных? Какие они?

– Нет, госпожа, я не бывала там. Что мне с ними делать? Или с эта? Я должна думать о своих клиентах и о моей Кику‑сан. И о сыне.

– Ах да, ваш сын.

Лицо Дзеко опечалилось под зонтиком, но глаза оставались жесткими, коричневыми, как ее кимоно.

– Пожалуйста, извините меня, но я думаю, вы не знаете, почему мы потеряли расположение господина Торанаги.

– Нет. Я уверена, что вы ошибаетесь. Контракт утвержден? В соответствии с договоренностью?

– Да, спасибо. У меня письмо о кредите рисовым торговцам в Мисиме с оплатой по требованию. На меньшую сумму, чем мы договорились. Но деньги меня интересуют меньше всего. Что деньги, когда мы потеряли милость нашего господина – кто бы он ни был.

– Я уверена, вы снова обретете его расположение.

– Ах, его расположение… Я беспокоюсь о вас тоже, госпожа Тода.

– Я всегда к вам хорошо относилась. По‑дружески, Дзеко‑сан. Мы могли бы поговорить в другое время, а сейчас я действительно должна идти, так что извините, пожалуйста…

– Вы так добры, меня это радует. – И когда Марико уже повернулась, чтобы уйти, Дзеко добавила своим самым медовым голоском:

– Ведь у вас будет время? Вы едете завтра в Осаку, не так ли?

Марико внезапно почувствовала, как в грудь ей вонзилась холодная игла и ловушка захлопнулась.

– Что‑нибудь не так, госпожа?

– Нет‑нет, Дзеко‑сан. Вам будет удобно в час собаки сегодня вечером?

– Вы слишком добры, госпожа, о да. Вы сейчас собираетесь встретиться с нашем господином, вы бы не походатайствовали за нас? Нам нужна такая малость.

– Буду рада. – Марико немного подумала. – О некоторых благодеяниях можно и попросить, но ничего нельзя гарантировать.

Дзеко на секунду замерла.

– Ах! Вы уже просили его… просили его о милости для нас?

– Конечно, почему бы и не попросить? Разве Кику‑сан не фаворитка, а вы не преданный вассал? Разве в прошлом вам не были оказаны милости?

– Мои желания всегда так скромны. Все, что я ни говорила, мне предоставляется, госпожа. Может быть, и больше.

– О пустобрюхих собаках?

– О длинных ушах и надежных языках.

– Ах да. И о тайнах.

– Мне так легко доставить радость. Милости моего господина и моей госпожи – это ведь не такая большая просьба?

– Нет, но только если представится случай… Я ничего не могу обещать.

– До вечера, госпожа.

Они раскланялись, и никто ничто не заметил. Сопровождаемая поклонами, Марико села в паланкин, пряча охватившую ее дрожь, и кортеж тронулся. Дзеко смотрела ему вслед.

– Ты, женщина! – грубо окликнул ее проходивший мимо молодой самурай. – Чего ты ждешь? Давай проходи!

– Ха! – презрительно откликнулась Дзеко, к удивлению окружающих. – Женщина, да? Щенок! Если бы я пошла по твоим делам, мне пришлось бы здорово их поискать – ведь ты еще даже не такой мужчина, чтобы иметь хотя бы соломенную крышу!

Все расхохотались. Тряхнув головой, Дзеко бесстрашно удалилась.

– Привет, – сказал Блэксорн.

– Доброе утро, Анджин‑сан. Вы прямо сияете!

– Спасибо. Это потому, что я вижу такую красивую женщину.

– Ах, спасибо, – просияла Марико. – Как ваш корабль?

– Первый класс. Вы не хотели бы подняться на борт? Я показал бы вам все на корабле.

– А это можно? Мне приказано встретиться здесь с господином Торанагой.

– Мы все ждем его. – Блэксорн повернулся и заговорил со старшим в порту самураем: – Капитан, я отведу туда госпожу Тода, покажу ей корабль. Как только появится господин Торанага, вы позовете, да?

– Как вам будет угодно, Анджин‑сан.

Блэксорн увел Марико с пристани. Везде стояли самураи; охрана и заграждения на берегу и на палубе были серьезнее, чем обычно. Сначала он провел ее на ют.

– Это мое, все мое, – гордо произнес он.

– А из вашей команды здесь есть кто‑нибудь?

– Нет, никого. Сегодня никого, Марико‑сан. – Он как мог быстро показал ей все, потом повел вниз. – Это моя каюта. – Верхние окна‑фонари смотрели в сторону берега. Он закрыл дверь. Теперь они были совсем одни.

– Это ваша каюта? – спросила она. Он кивнул, глядя на нее. Марико кинулась ему в объятия. Блэксорн крепко обнял ее.

– О, как мне не хватало тебя.

– И мне не хватало тебя…

– Мне так много надо сказать тебе… И спросить тебя – начал он.

– Мне нечего сказать кроме того, что я люблю тебя всем сердцем, – Она задрожала в его руках, пытаясь забыть тот ужас, что охватил ее при мысли о Дзеко. – Я так боюсь за тебя.

– Не бойся, Марико, моя любимая, все будет хорошо…

– То же я говорю и себе. Но сегодня нельзя принять карму и волю Бога.

– Вы так отдалились в последнее время.

– Это Эдо, моя любовь. И за Первым Мостом…

– Это из‑за Бунтаро‑сана. Да?

– Да, – просто оказала она. – Это и решение Торанаги сдаться. Это такая бесчестная бессмыслица… Я никогда не думала, что скажу это вслух, но я должна. Извини меня, – Она поплотнее угнездилась под защитой его плеча. – Род Тода слишком мощный и важный. В любом случае меня не оставят в живых.

– Тогда вы должны уехать со мной. Мы сбежим. Мы будем…

– Извините, но бежать некуда.

– Даже если Торанага позволит?

– Почему бы ему не позволить?

Блэксорн быстро пересказал ей, о чем он говорил с Торанагой, кроме того, что просил насчет нее.

– Я знаю, что могу вынудить священников убедить Кийяму или Оноши принять его сторону, если он позволит мне захватить Черный Корабль, – возбужденно закончил он. – Я могу это сделать!

– Да, это должно сработать, Анджин‑сан, Харима сейчас враждебен, так что нет причины, почему бы Торанага‑сама не приказал провести этот захват, если мы собираемся воевать, а не сдаваться. – Она радовалась за церковь, но ведь ему придется ждать решения Торанаги. Она еще раз проверила его план и нашла его безупречным.

– Если господин Кийяма, или господин Оноши, или оба они присоединятся к нему, чаша весов склонится в нашу сторону?

– Да, если еще перейдет Затаки и мы выиграем время. – Она уже объясняла стратегическую важность контроля Затаки северного пути. – Но Затаки настроен враждебно к Торанаге‑сама.

– Послушайте, я могу прижать священников. Простите, но они мои враги, хотя и ваши священники. Я могу управлять ими как он захочет, и как я тоже. Вы поможете мне помочь ему?

Она посмотрела на него.

– Но как?

– Помогите мне уговорить его дать мне шанс и убедите отложить отъезд в Осажу.

Послышался стук конских копыт и голоса людей, въезжающих на пристань. Блэксорн и Марико подошли к окнам: самураи оттаскивали в сторону одно из ограждений – в освободившийся проход въехал на лошади отец Алвито.

– Чего он хочет? – недовольно пробормотал Блэксорн. Они увидели, как священник спешился, вынул из рукава свиток и отдал его старшему из самураев. Тот прочитал. Алвито взглянул на корабль.

– Чего бы он ни хотел, это официальный визит, – пояснила Марико.

– Я не против церкви, Марико‑сан. Церковь не может быть дьявольской – только священники. И они не все плохие. Алвито не плохой, хотя и фанатик. Ей‑богу, я верю, что иезуиты подчинятся Торанаге, если я захвачу их Черный Корабль и буду угрожать им тем же и на следующий год. Им ведь нужны денежные поступления – португальцы и испанцы должны получать деньги. Торанага более важен. Вы поможете мне?

– Да, да, я буду вам помогать, Анджин‑сан. Но, прошу меня извинить, я не могу предавать церковь.

– Все, что я прошу вас сделать, – это поговорить с Торанагой или помочь мне добиться разговора с ним, если вы думаете, что это лучше.

Издалека послышался звук горна. Они снова выглянули из окон. Все смотрели на запад: со стороны замка приближалась голова колонны самураев, окружающих носилки с занавешенными окнами.

Открылась дверь каюты.

– Анджин‑сан, выходите, пожалуйста, – позвал самурай. Блэксорн вышел на палубу и, спустившись на пристань, холодно‑вежливо кивнул Алвито, священник ответил с такой же ледяной вежливостью. Но с Марико Алвито был ласков:

– Привет вам, Марико‑сан. Как приятно вас видеть.

– Благодарю вас, отец, – ответила она, низко кланяясь.

– Примите мои благословения. – Он перекрестил ее, – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

– Благодарю вас, отец. Алвито взглянул на Блэксорна.

– Ну, кормчий, как ваш корабль?

– Уверен, что вы уже знаете.

– Да, знаю. – Алвито оглядел «Эразмус», лицо его стало строгим, – Может быть. Бог проклянет этот корабль и всех, кто плавает на нем, если его используют против дела веры и Португалии!

– Вот зачем вы приехали сюда? Добавить еще яду?

– Нет, кормчий. Меня просили приехать сюда, чтобы встретиться с господином Торанагой. Я нашел ваше присутствие здесь столь же неприятным, сколь и вы – мое.

– Ваше присутствие здесь не неприятно, отец. Неприятен только дьявол, которого вы здесь представляете.

Алвито вспыхнул, и Марико быстро сказала:

– Пожалуйста… Нехорошо ссориться при посторонних. Я прошу вас обоих быть осмотрительнее.

– Да, пожалуйста, извините меня, Марико‑сан. Я приношу свои извинения. – Отец Алвито отвернулся и уставился на носилки с занавесками, проходящие через ограждение. Ветер развевал личный флаг Торанаги, самураи в коричневой форме шли впереди и сзади, окруженные пестрой беспорядочной группой других самураев.

Паланкин остановился, занавески распахнулись, вышел Ябу. Все были поражены, но тем не менее поклонились. Ябу высокомерно ответил на приветствие.

– Ах, Анджин‑сан! – сказал он. – Как вы?

– Хорошо, благодарю вас, господин. А как вы?

– Прекрасно, благодарю вас. Господин Торанага болен. Он просил меня прийти вместо него. Вы понимаете меня?

– Да, понимаю, – ответил Блэксорн, пытаясь скрыть свое разочарование отсутствием Торанаги. – Так жаль, что господин Торанага болен.

Ябу пожал плечами, уважительно поздоровался с Марико, притворяясь, что не замечает Алвито, и некоторое время рассматривал корабль. Он криво улыбнулся и обратился к Блэксорну:

– Со дес, Анджин‑сан. Ваш корабль стал другим, с тех пор как я в последний раз видел его. Да, корабль другой, все другое, даже наш мир стал другим.

– Простите, я не понял, господин. Прошу меня извинить, но вы говорите слишком быстро. Что касается меня… – Блэксорн начал заготовленную фразу, но Ябу хрипло прервал его:

– Марико‑сан, пожалуйста, переведите нам.

Она перевела. Блэксорн кивнул и медленно сказал:

– Да. Другим, Ябу‑сама.

– Совсем другим – вы больше не чужеземец, но самурай, то же самое и с вашем кораблем.

Блэксорн увидел улыбку на толстых губах, вызывающую позу – и сразу же вернулся мыслями в Анджиро, обратно на берег… Вот он сам стоит на коленях… Круук в котле… Крики Пьетерсуна зазвенели в ушах, запах погреба ударил в ноздри… Разум его завопил: «Так неужели все это зря – все страдания и ужас, Пьетерсун, Спилберген, Маетсуккер, тюрьма, эта и неволя?! И все это твоя вина!»

– У вас все нормально, Анджин‑сан? – спросила Марико, заглянув ему в глаза и испугавшись.

– Что? Ох, да… Да, у меня все нормально…

– Что с ним? – спросил Ябу.

Блэксорн потряс головой, усилием воли пытаясь остановить этот поток воспоминаний, стереть с лица его следы, – наверняка выражение ненависти уже выдало его.

– Простите, пожалуйста, я сожалею. Я… все нормально. Просто вдруг стало плохо с головой – бессонница. Простите. – Он поглядел в глаза Ябу, проверяя, скрыл ли свой опасный промах. – Жаль, что Торанага‑сама болен. Надеюсь, ничего серьезного, Ябу‑сама?

– Нет, беспокоиться не стоит, Анджин‑сан. – «Да беспокойство – это вы! – подумал Ябу. – Ничего, кроме беспокойства, у меня не осталось, с тех пор как вы и ваш грязный корабль прибыли к моим берегам. Изу ушло, мои ружья ушли, вся честь ушла, и теперь под угрозой моя голова из‑за этого труса». – Все хорошо. – Тон его был очень любезен. – Торанага‑сама просил меня передать вам ваших вассалов, как он обещал. – Глаза Ябу обратились к Алвито. – Так‑так, Тсукку‑сан! Почему же вы стали врагом Торанага‑сама?

– Я не враг, Касиги Ябу‑сама.

– Но ваши христианские дайме – враги, не так ли?

– Прошу извинить меня, господин, но мы священники, и только, мы не отвечаем за политические взгляды тех, кто исповедует истинную веру, и не осуществляем контроль за теми дайме, которые…

– Истинная вера этой Земли Богов – это Синто, вместе с Тао, Путем Будды!

Алвито не ответил. Ябу презрительно отвернулся и выкрикнул приказ. Группа оборванных самураев, не вооруженных, некоторые – со связанными руками, начала строиться в одну шеренгу перед кораблем. Алвито выступил вперед и поклонился.

– Простите меня, господин. Я пришел, чтобы повидать господина Торанагу. Так как он не прибыл…

– Господин Торанага желает, чтобы вы переводили его беседу с Анджин‑саном, – прервал его Ябу с умышленной грубостью, как приказал ему Торанага. – Вы один можете делать это так хорошо – сразу и без запинки. Конечно, вы не откажетесь сделать для меня то, что желает господин Торанага?

– Нет, конечно, нет господин.

– Так. Марико‑сан! Господин Торанага просил вас проследить за тем, чтобы ответы Анджин‑сана правильно переводились.

Алвито побагровел, но сдержался.

– Да, господин. – Марико сразу возненавидела Ябу. Ябу отдал еще один приказ. Два самурая подошли к носилкам и вернулись с корабельным сейфом – они тащили его с трудом.

– Тсукку‑сан, начинайте переводить. Во‑первых, Анджин‑сан, господин Торанага просил меня вернуть вашу собственность. Откроите, – приказал он самураям. – Ящик, до краев наполненный золотыми монетами, вернулся в неприкосновенности.

– Благодарю вас. – Блэксорн едва верил своим глазам: теперь, имея возможность расплачиваться наличными, он мог нанять самую лучшую команду.

– Отнести в корабельный сейф?

– Да, конечно.

Ябу махнул рукой самураям – поднимайтесь, мол, на борт – и продолжил свою речь (Алвито пришлось ее переводить, и ярость его все возрастала): – Во‑вторых, господин Торанага предоставляет вам выбор – свободно отплыть или остаться. Если вы останетесь на нашей земле, то вы – самурай, хатамото и подчиняетесь самурайским законам. На море, за пределами наших берегов, вы вправе вести себя как прежде, до того как прибыли к нам, и подчиняетесь своим, чужеземным законам. Вам пожизненно предоставлено право заплывать в любой порт, находящийся под контролем господина Торанаги, без обращения к портовым властям. И последнее: эти двести человек – ваши вассалы. Господин Торанага официально поручил мне препроводить их к вам – с оружием, как и обещал.

– Я могу отплыть, когда захочу? – недоверчиво спросил Блэксорн.

– Да, Анджин‑сан, вы можете отплыть – господин Торанага дал согласие.

Блэксорн посмотрел на Марико, но она избегала его взгляда.

– Я могу это сделать прямо завтра?

– Да, если пожелаете, – подтвердил Ябу. – Так об этих людях: все они ронины, из северных провинций. Все согласились поклясться в вечной преданности вам и вашему потомству. Хорошие воины. Никто не совершил преступления, в котором был бы уличен. А ронинамм стали потому, что их сюзерены убиты, умерли или низвергнуты. Многие воевали на море против вако, – Ябу глумливо улыбнулся. – Кое‑кто и сам мог быть вако, – вы понимаете, что значит «вако»?

– Да, господин.

– Те, что связаны, могут быть бандитами или вако. Все эти люди пришли одной группой, как банда, и пожелали бесстрашно служить, если им простят прошлые преступления. Они клялись господину Нобору – он собрал их по приказу господина Торанаги, – что никогда не совершали преступлений против господина Торанаги или его самураев. Вы можете принять их каждого в отдельности или всей группой или отказаться от них. Понимаете?

– Я могу отказаться от кого‑нибудь из них?

– А зачем вам это делать? – удивился Ябу. – Господин Нобору очень тщательно их отбирал.

– Ох, конечно, простите, – устало откликнулся Блэксорн, понимая, что дайме Ябу просто зло шутит над ним. – Я понял. Но вот что будет с теми, которые связаны, – если я от них откажусь?

– Им отрубят головы. Обязательно. Что еще с ними делать?

– Ах так… Простите.

– Пойдемте, – Ябу крупно зашагал к носилкам. Блэксорн взглянул на Марико:

– Я могу отплыть! Вы слышали!

– Да.

– Это значит… Это похоже на сон. Он сказал…

– Анджин‑сан!

Блэксорн послушно заторопился вслед за Ябу. Теперь паланкин играл роль помоста. Чиновник поставил маленький столик, разложил на нем свитки с записями. Немного дальше, в стороне, самураи охраняли кучу длинных и коротких мечей, копий, щитов, топоров, луков и стрел – всем этим оружием были навьючены лошади, и теперь носильщики его выкладывали. Ябу сделал знак Блэксорну сесть рядом, Алвито – впереди, а Марико усадил с другой стороны от себя. Чиновник выкрикивал имена, каждый выходил вперед, торжественно кланялся, называл свое имя и фамилию, клялся в верности, подписывал документ и вместо печати выдавливал на бумагу каплю крови из пальца – писарь привычно прокалывал его иглой. Каждый в последний раз становился перед Блэксорном на колени и, встав, торопился к оружейнику – получить сначала боевой меч, потом короткий. Все почтительно брали мечи, дотошно осматривали, выражали одобрение, убедившись в их высоком качестве, и со свирепой радостью засовывали за пояс. Теперь еще другое оружие, боевой щит – и можно занять свое место: ронины опять превращались в самураев. В полном вооружении они казались сильнее, стройнее и еще свирепее. Оставались еще тридцать связанных ронинов. Блэксорн настоял на том, чтобы лично разрезать на каждом веревки. Один за другим они клялись ему в верности наравне с остальными:

– Честью самурая клянусь, что ваши враги – мои враги, а я – ваш верный слуга.

После клятвы каждый получал оружие. Ябу выкликнул:

– Урага‑нох‑Тадамаса!

Вперед выступил молодой человек, без оружия, в простом кимоно и бамбуковой шляпе. Алвито почувствовал боль в сердце – брат Джозеф! А он и не заметил его среди самураев. Ябу ухмыльнулся – он‑то сразу ухватил реакцию Алвито – и повернулся к Блэксорну.

– Анджин‑сан, это Урага‑нох‑Тадамаса. Самурай, теперь ронин. Вы узнаете его? Поняли слово «узнать»?

– Да, понял. Узнаю.

– Прекрасно. Когда‑то он был священником у христиан?

– Да, это так.

– А теперь нет. Понятно? Теперь ронин.

– Понятно, Ябу‑сама.

Ябу следил за Алвито: священник неотрывно смотрел на отступника – тот в свою очередь с ненавистью уставился на него.

– Ах, Тсукку‑сан, вы тоже его узнали?

– Да, я узнал его, господин.

– Вы готовы переводить – или у вас заболел желудок?

– Готов. Пожалуйста, продолжайте, господин. Ябу махнул рукой в сторону Ураги.

– Господин Торанага отдает вам, Анджин‑сан, этого человека, если он вам нужен. Когда‑то он был христианским священником – начинающим. А теперь он отказался от фальшивого иностранного Бога и вернулся к истинной вере – Синто… – Он замолчал, так как священник тоже перестал говорить. – Вы точно переводите, Тсукку‑сан? Истинной вере – Синто!

Священник не отвечал. Он вздохнул и перевел абсолютно точно, добавив:

– Это он так говорит, Анджин‑сан, мой Бог простит его.

Марико пропустила это без комментариев, еще больше возненавидев Ябу и обещая себе отомстить ему в скором времени. Ябу посмотрел на них, потом продолжал:

– Так что Урага‑сан – бывший христианин. Теперь он готов служить вам. Он может говорить на языках чужеземцев – он был среди тех четырех юношей самураев, которых посылали в ваши края. Он даже встречался с самым главным христианином из всех христиан – как они его называют? – но теперь ненавидит всех, совсем как вы. – Глаза Ябу метались от Алвито, за которым он следил, к Марико – она все так же внимательно вслушивалась в его слова. – Вы же ненавидите христиан, Анджин‑сан?

– Большинство католиков – мои враги, – не стал отрицать Блэксорн, вполне отдавая себе отчет в том, как остро воспринимает это Марико, хоть и наблюдает за ними внешне бесстрастно, с отсутствующим видом. – Испания и Португалия – враги моей страны, это точно.

– Христиане и наши враги тоже. Да, Тсукку‑сан?

– Нет, господин. И христианство дает вам ключ к бессмертию.

– Это так, Урага‑сан? – тут же задал вопрос Ябу. Урага покачал головой, голос его был холоден:

– Я больше так не думаю, господин. Нет.

– Скажите это Анджин‑сану.

– Сеньор Анджин‑сан, – начал Урага – его акцент был чудовищен, но португальские слова правильны и понятны. – Я не думаю, что католицизм – замок… простите, ключ к бессмертию.

– Согласен, – откликнулся Блэксорн.

– Отлично, – подхватил Ябу. – Так вот, господин Торанага предлагает этого ронина вам, Анджин‑сан. Он ренегат, но из хорошей самурайской семьи. Урага клянется, что, если вы примете его, он будет вашим секретарем, переводчиком и всем чем хотите. Вы дадите ему мечи. Что еще, Урага? Скажи сам.

– Сеньор, прошу простить меня. Во‑первых… – Урага снял шляпу: волосы у него уже отрастали, голова пострижена как у самурая, но косички еще не было, – во‑первых, я стыжусь того, что у меня такая прическа и нет косы, как у самурая. Но волосы у меня отрастут и я не стал от этого более плохим самураем. – Он надел шляпу и перевел Ябу то, о чем говорил Блэксорну. Ронины, стоявшие рядом, внимательно слушали то, что он говорил. – Во‑вторых, пожалуйста, простите меня, но я не умею обращаться с оружием – с любым оружием, никогда этому не учился. Но научусь, верьте мне, научусь. Клянусь вам в абсолютной преданности и прошу вас принять меня… – По лицу и по спине юноши обильно струился пот.

Блэксорн сочувственно произнес:

– Сигата га наи, нех укери анатава дес, Урага‑сан. Какое это имеет значение? Я принимаю вас, Урага‑сан.

Урага поклонился, потом объяснил Ябу, о чем они говорили. Никто не смеялся, кроме Ябу, но смех его тут же оборвался: между двумя оставшимися ронинами началась перебранка при выборе мечей.

– Эй, вы там, заткнитесь! – прикрикнул Ябу. Ронины обернулись, и один из них проворчал:

– Вы не мой хозяин! Откуда у вас такие манеры? Объясните, пожалуйста, или сами заткнитесь!

Ябу мгновенно вскочил на ноги и яростно замахнулся мечом на оскорбившего его ронина. Все бросились врассыпную, а ронин ускользнул от удара. У края пристани он выхватил меч, резко повернулся и устремился в атаку, издав ужасный боевой клич. Тут же, с мечами наготове, сбежались все его друзья – на выручку, и Ябу оказался в ловушке. Ронин атаковал, Ябу избежал сокрушительного удара меча, ответил ударом, но промахнулся – противник его в это мгновение нырнул вперед, изготавливаясь, чтобы нанести смертельный удар… Самураи Торанаги помчались вперед, но слишком поздно – всем было ясно: Ябу обречен.

– Сто‑о‑о‑й!! – завопил Блэксорн по‑японски. Все замерли, пораженные силой его голоса. – Назад! – Он показал на линию, где они выстраивались перед этим. – Сию секунду! Приказываю вам!

На мгновение все на пристани замерло… и вновь задвигалось. Остолбенение проходило медленно. Ябу снова кинулся на ронина. Тот отпрыгнул назад, отступил в сторону, меч взметнулся над головой – громадное двуручное чудовище, бесстрашно ждущее следующей атаки… Друзья ронина заколебались.

– Разойдитесь! Немедленно! Вы слышали – это приказ! – надрывался Блэксорн.

Неохотно, но послушно ронины освобождали пространство, прятали мечи в ножны. Ябу и ронин медленно кружили напротив друг друга…

– Эй, ты! – Блэксорн обращался к воинственному ронину. – Стой! Брось меч! Я тебе приказываю!

Ронин не спускал злобного взгляда с Ябу, но приказ возымел действие: он облизал губы, сделал обманное движение влево, потом вправо… Ябу отступил, ронин ускользнул от него, подскочил ближе к Блэксорну и опустил перед ним меч:

– Я повинуюсь, Анджин‑сан. Я не нападал на него.

Ябу по‑змеиному снова стал приближаться, но ронин уклонился и бесстрашно отступил – он был легче, моложе и быстрее Ябу,

– Ябу‑сан! – отчаянно воззвал к нему Блэксорн. – Простите, может, тут недоразумение? Может…

Но Ябу разразился потоком брани и понесся на ронина – тот, без всякого страха, избежал и второго удара.

Алвито, взиравший на это безумие с холодным любопытством, перевел:

– Ябу‑сан сказал, что это не ошибка. Этот ронин непременно умрет, – ни один самурай не может вынести такого оскорбления!

Блэксорн чувствовал, что все смотрят на него, и отчаянно пытался сообразить, что же делать… Ябу неуклонно преследует этого человека, он не оставит его в живых… Слева от Блэксорна самураи Торанаги приготовили свои луки… Слышалось только тяжелое дыхание, сопение, беготня и страшная ругань двух мужчин. Ронин отступал, поворачивался, убегал – кружа по свободному пространству, прыгая в сторону, нагибаясь – и не переставая извергал поток грубых ругательств в адрес Ябу…

Алвито объяснил: он дразнит господина Ябу, Анджин‑сан. Он говорит: «Я самурай – я не убиваю безоружных людей, как ты! Ты не самурай, ты – воняющий дерьмом крестьянин, вот ты кто… Ты не самурай – ты эта. Твоя мать была эта, твой отец был эта, и…» Тут священнику пришлось умолкнуть: Ябу заревел от ярости, показал на одного из самураев и что‑то прокричал. – Господин говорит: «Ты, дай ему его меч!»

Самурай заколебался и поднял глаза на Блэксорна, ожидая приказа. Ябу повернулся к Блэксорну и прокричал:

– Дайте ему меч!

Блэксорн поднял меч.

– Ябу‑сан, прошу вас, не надо… – Сам он желал Ябу смерти, но умолял: – Пожалуйста, прошу вас…

– Дайте ему меч! – В голосе Ябу звучала беспощадность. Люди Блэксорна недовольно загалдели. Он поднял руку:

– Приказываю вам молчать! – Посмотрел на своего вассала – ронина. – Подойдите сюда, пожалуйста!

Тот следил за Ябу – вот он сделал обманное движение влево, затем вправо… Ябу раз за разом налетал на него с дикой яростью, но ронин все ускользал… отбегал и наконец подбежал к Блэксорну. На этот раз Ябу его не преследовал. Он просто стоял, ждал и следил, как сумасшедший бык, готовясь к нападению. Ронин поклонился Блэксорну и взял меч. Потом повернулся к Ябу и с устрашающим боевым кличем сам бросился в атаку. Мечи клацали от ударов… Теперь противники топтались друг возле друга в полном молчании… Вот начался бешеный обмен ударами, запели мечи… Ябу вдруг споткнулся – и ронин кинулся вперед, надеясь на легкую победу. Но Ябу ловко отступил в сторону и ударил… Руки, все еще сжимающие меч, оказались отрубленными… Какое‑то мгновение ронин с диким криком глядел на обрубки, пока Ябу не отрубил ему голову…

Наступила мертвая тишина… Потом Ябу услышал одобрительный рев и еще раз ударил мечом по дергающемуся телу… Чтобы уж до конца потешить свою гордость, он взял голову за косу, аккуратно плюнул в лицо и отбросил в сторону… Спокойным шагом он подошел к Блэксорну и поклонился.

– Прошу простить мои плохие манеры, Анджин‑сан. Спасибо, что дали ему меч, – Голос его был вежлив; Алвито переводил, как всегда. – Прошу прощения, что мне пришлось кричать. Благодарю вас за то, что вы позволили мне с таким почетом опробовать этот меч. – Его глаза опустились на семейное наследие Торанаги, подаренное ему. Убедившись после тщательного осмотра, что лезвие в прекрасном состоянии, он развязал шелковый пояс, чтобы вытереть лезвие. – Никогда не трогайте лезвие пальцами, Анджин‑сан, это испортит его. Лезвие должно чувствовать только шелк и тело врага, – Он замолчал и посмотрел в лицо Блэксорну. – Могу я смиренно попросить вас: позвольте вашим вассалам опробовать их лезвия. Это будет для них хорошей приметой.

Блэксорн повернулся к Ураге:

– Скажи им.

Когда Ябу вернулся домой, день уже кончался. Слуги приняли у него пропитанное потом кимоно, дали свежую домашнюю одежду, надели на ноги чистые таби. Юрико, его жена, ждала его на прохладной веранде с чаем и саке, нагретым так, как он любил.

– Саке, Ябу‑сан? – Юрико была высокая, худощавая женщина с прядями седины в волосах. Темное кимоно, из самых дешевых, красиво облегало ее фигуру.

– Спасибо, Юрико‑сан, – Ябу с наслаждением смочил сладким, терпким напитком пересохшую глотку.

– Все прошло хорошо, я слышала.

– Да.

– Как невозможен этот ронин!

– Он сослужил мне неоценимую службу, госпожа. Я омочил наконец в крови меч Торанаги, и теперь он действительно мой. – Ябу допил чашку, и жена снова наполнила ее. Рука Ябу нежно погладила рукоятку меча. – Но этот бой не доставил бы вам радости: совсем ребенок – попался на первый же финт.

Она нежно прикоснулась к нему:

– Я рада, что все обошлось, муж мой.

– Спасибо, но я даже не успел толком вспотеть. – Ябу засмеялся. – Видели бы вы священника! Прямо удовольствие было смотреть, как потел этот чужеземец – я никогда не видел его таким злым. Ярость так его душила, что он чуть не задохнулся, пытаясь сдержаться. Людоед! Они все людоеды! Жаль, что нельзя вышвырнуть их отсюда до того, как мы покинем эту землю.

– Вы думаете, Анджин‑сан смог бы?

– Он хочет попробовать. Имея десять кораблей и десять таких, как он, я мог бы контролировать моря отсюда до Кюсю. Имея его одного, я разгромил бы Кийяму, Оноши и Хариму, Джикью и главенствовал в Изу! Нам только нужно немного времени и чтобы каждый дайме наметил, с каким врагом ему сражаться, и выполнял свою задачу. Это обеспечит безопасность Изу и он опять станет моим! Я не понимаю, почему Торанага собирается отпустить Анджин‑сана. Еще одна глупая потеря! – Он сжал кулак и ударил по татами. Служанка невольно вздрогнула. Юрико не шелохнулась, по лицу ее скользнула легкая улыбка.

– Как Анджин‑сан воспринял свою свободу и своих вассалов? – задала она вопрос.

– Он казался таким счастливым, что напоминал старика, которому приснилось, что у него четырехзубый Янг. – Ябу нахмурился, вспоминая. – Но одного момента я не понял. Когда эти вако меня окружили, я считал себе конченым человеком – без сомнения. Но Анджин‑сан остановил их и вернул меня к жизни. У него вроде не было причины так поступать… Совсем незадолго перед этим я видел ненависть на его лице…

– Он спас вам жизнь?

– О да. Странно, не правда ли?

– Да. Происходит много странного, муж мой. – Юрико отпустила служанку, потом тихонько спросила: – Что на самом деле затеял Торанага?

Ябу подался вперед и прошептал:

– Я думаю, он хочет, чтобы я стал главнокомандующим.

– Почему бы ему хотеть этого? Разве Железный Кулак при смерти? А что с господином Судару? Или Бунтаро? Или с господином Нобору?

– Кто знает, госпожа? Они все в немилости. Торанага так часто меняет свои решения, что никто не сможет предсказать, что он собирается делать. Сначала он попросил меня пойти вместо него на пристань и подробно объяснил, как мне там себя вести, потом потолковал о Хиро‑Мацу, как он постарел, и спросил, что я действительно думаю о мушкетном полке.

– Может быть, он снова готовит «Малиновое небо»?

– Все уже наготове, но он не получил от этого никакой выгоды. Здесь потребуется руководство и умение. Когда‑то у него все это было – теперь нет. Он только тень того Миновары, каким слыл когда‑то. Меня поразило, как он скверно выглядит… Извините, но я сделал ошибку: мне следовало поставить на Ишидо.

– Думаю, вы все же выбрали правильно. Может быть, вы отправитесь в баню, потом… мне кажется, у меня есть для вас подарок.

– Какой подарок?

– Ваш брат Мисуно придет к нам после ужина.

– Это подарок? – Ябу весь ощетинился. – Зачем мне сдался этот дурак?

– Какая‑то информация или совет, даже от глупца, может быть так же полезна, как и от настоящего советника. Иногда даже и более.

– Какая информация?

– Сначала баня, потом ужин. Сегодня вечером вам понадобится холодная голова, Ябу‑сан.

Ябу хотел было настоять на своем, но баня соблазнила его, – и правда, он был во власти приятного утомления, которого давно не испытывал. Отчасти это состояние было обусловлено уважением, оказанным ему Торанагой, отчасти – уважением генералов, которое он чувствовал несколько последних дней. Но в основном – взрывом радости после совершенного убийства. Этот импульс передался от меча – к руке, от руки – к голове. О, убить так чисто, как мужчина мужчину, перед мужчинами, – это радость, доставшаяся лишь немногим, очень редкая. Достаточно редкая, чтобы оценить ее и долго смаковать…

Поэтому он ушел от жены и продолжал и дальше расслабляться в своей радости. Он позволил сделать себе массаж, после чего, освеженный и обновленный, снова прошел на веранду. Лучи заходящего солнца озаряли все небо. Тонкий серп луны висел низко над горизонтом. Одна из личных служанок Ябу, двигаясь бесшумно и изящно, подала ему ужин. Ел он очень умеренно, в полном молчании – немного супа, рыбы, маринованных овощей. Девушка соблазнительно улыбнулась:

– Опустить футоны, господин?

Ябу покачал головой.

– Позже. Сначала скажите моей жене, что я хочу ее видеть. Вошла Юрико, в старом, но опрятном кимоно.

– Со дес ка? Ваш брат ждет вас. Нам следует повидаться наедине. Сначала поговорите с ним, господин, потом мы побеседуем, вы и я, наедине. Прошу вас, будьте терпеливым, хорошо?

Касиги Мисуно, младший брат Ябу и отец Оми, был маленький человек с круглыми глазами, высоким лбом и редкими волосами. Его мечи, казалось, не подходили для него, и вряд ли он умел обращаться с ними. Даже с луком и стрелами он не казался бы более мужественным. Все поведение его свидетельствовало о желании угодить хозяину.

Мисуно поклонился и похвалил искусство Ябу, проявленное сегодня днем, – весть об этом подвиге быстро распространилась по всему замку и его окрестностям, еще более укрепив репутацию Ябу как сильного фехтовальщика. Затем он перешел к цели визита:

– Сегодня, господин, я получил шифрованное письмо от сына. Госпожа Юрико считает, что лучше лично передать его вам. – Он протянул Ябу свиток с расшифровкой.

Послание от Оми гласило: «Отец, пожалуйста, передай господину Ябу, быстро и секретно, следующее.

Первое. Господин Бунтаро секретно, через Такато, приехал в Мисиму. Один из его людей сболтнул об этом во время вечеринки с выпивкой, которую я устроил в их честь.

Второе. По дороге, во время секретного же визита в Такато, который длился три дня, Бунтаро дважды видел господина Затаки и трижды – госпожу, мать Затаки.

Третье. Перед тем как господин Хиро‑Мацу покинул Мисиму, он сказал своей новой наложнице, госпоже Око, что она может не беспокоиться: «Пока я жив, господин Торанага не покинет Кванто».

Четвертое…»

Ябу поднял глаза:

– Как мог Оми‑сан узнать, о чем тайком сказал Железный Кулак своей наложнице? У нас нет никого в его доме.

– Теперь есть, господин. Пожалуйста, читайте дальше. Ябу вернулся к чтению свитка: «Четвертое. Хиро‑Мацу решил, если потребуется, устроить заговор, не выпускать Торанагу из Эдо и объявить „Малиновое небо“ вопреки его воле, с согласия господина Судару или, если так придется, без оного. Пятое. Все эти сведения достоверны: дело в том, что личная служанка госпожи Око – дочь воспитательницы моей тещи и была представлена госпоже Око, когда здесь, в Мисиме, скончалась, к сожалению, ее собственная служанка – от странным образом появившейся у нее болезни.

Шестое. Бунтаро‑сан стал как безумный: задумчив, зол, сегодня совершенно без всякой причины вызвал на поединок и зарубил самурая – и при этом проклинал Анджин‑сана.

И, наконец, последнее. Шпионы сообщают, что Икава Джикья собрал в Суруге десять тысяч человек и готов напасть на наши границы. Пожалуйста, передайте от меня приветы господину Ябу…» Остальная часть письма не представляла интереса для Ябу.

– Джикья, опять! Неужели я умру, не отомстив этому дьяволу!

– Пожалуйста, будьте терпеливы, господин, – успокоила его Юрико. – Скажите ему, Мисуно‑сан.

– Господин, – начал коротышка, – несколько месяцев мы пытались осуществить ваш план – тот, что вы предлагали, когда прибыл первый чужеземец. Вы помните: увидев все эти серебряные монеты, вы сказали, что сотня или даже пять сотен, врученных нужному повару, удалят Икаву Джикья раз и навсегда. – Глаза Мисуно, казалось, еще больше стали похожи на лягушачьи. – У Муры, старосты Анджиро, есть двоюродный брат, а его брат в свою очередь – лучший сейчас повар в Суруге. Я слышал сегодня, что его взяли в дом к Джикье. Ему надо дать двести сотен вперед, а всего придется заплатить пять со…

– У нас нет таких денег! Невозможно! Где я возьму пять сотен – я кругом в долгах и не могу достать даже сотни!

– Пожалуйста, извините меня, господин. Простите, но деньги уже есть. Не все деньги чужеземцев остались в сейфе. Тысяча монет случайно оказалась неучтенной. Простите.

Ябу удивленно посмотрел на него.

– Как это?

– Видимо, Оми‑сан приказал сделать это от вашего имени. Деньги тайно привезли сюда для госпожи Юрико, у которой сначала запросили и получили разрешение, чтобы, не дай Бог, не навлечь на себя ваш гнев.

Ябу долго размышлял.

– Кто это приказал?

– Я. После получения разрешения.

– Спасибо, Мисуно‑сан. Благодарю вас, Юрико‑сан. – Ябу поклонился обоим. – Так! Джикья хочет напасть? Что ж, наконец‑то мы с ним посчитаемся! – Он дружески похлопал коротышку брата по плечу – тот был в восторге. – Вы поступали очень правильно, брат. Я пришлю вам несколько рулонов шелка из хранилища. Как ваша жена?

– Хорошо, господин, очень хорошо. Она просила принять ее самые лучшие пожелания.

– Мы непременно как‑нибудь поужинаем вместе. Теперь о письме: а что вы обо всем этом думаете?

– Ничего, господин. Мне, напротив, важно ваше мнение.

– Во‑первых… – начал было Ябу, но тут же осекся, поймав предостерегающий взгляд жены, и с ходу переменил тему: – Во‑первых и в‑последних, это значит, что Оми, ваш сын, – прекрасный, преданный вассал. Если я сохраню свое положение, то не забуду его, – он заслуживает повышения.

Мисуно, разумеется, рассыпался в изъявлениях благодарности. Ябу был с ним необычайно терпелив, поговорил, снова похвалил и, насколько позволяла вежливость, быстро его выпроводил. Юрико послала за чаем. Когда они остались одни, Ябу вопросительно посмотрел на жену:

– Что еще вы хотели мне сказать?

Обычно сдержанная Юрико явно была чем‑то возбуждена.

– Пожалуйста, извините меня, господин, но я хочу поделиться с вами мыслью, которая у меня возникла: Торанага всех нас дурачит – он никогда не имел и не имеет намерения ехать в Осаку и сдаваться Совету регентов!

– Ерунда!

– Позвольте мне изложить свои доводы… О, господин, как вам повезло с вашим вассалом Оми и этим глупым братом, который украл тысячу монет. Мою гипотезу подтверждают такие факты: Бунтаро‑сан, доверенный человек, тайно отправляется к Затаки. Почему? Очевидно, чтобы передать ему новое предложение. Что может соблазнить Затаки? Кванто, только Кванто. Так что предлагается Кванто – в обмен на преданность: тогда Торанага опять президент Совета регентов – нового Совета, с новым мандатом. – Она подождала, потом продолжала все так же сосредоточенно: – Если Торанага убедит Затаки предать Ишидо, он на четверти пути к столице – Киото. Как можно закрепить соглашение между братьями? С помощью заложников! Сегодня после обеда я слышала, что господин Судару, госпожа Дзендзико, их дочери и сын собираются через десять дней посетить свою почтенную бабушку в Такато.

– Все они?

– Да. Затем Торанага отдает обратно Анджин‑сану его корабль – в отличном состоянии, с пушками и порохом, – посылает к нему двести фанатиков и возвращает все эти деньги, которых, конечно, хватит, чтобы оплатить чужеземцев‑наемников, вако, подонков из Нагасаки. Зачем? Чтобы позволить ему напасть и захватить Черный Корабль чужеземцев. Нет Черного Корабля – нет денег, у христианских священников масса неприятностей, а они контролируют Кийяму, Оноши и всех негодяев – дайме‑христиан.

– Торанага никогда не осмелится это сделать! Тайко пытался и не смог, а он был всемогущ. Чужеземцы могут обидеться и уплыть, и мы никогда не будем торговать.

– Да. Если это сделаем мы. Но на этот раз чужеземцы против чужеземцев… Нас это не касается. И если, скажем, Анджин‑сан атакует Нагасаки и сожжет его – разве Харима теперь не наш враг, и Кийяма, и Оноши, и, из‑за них, большая часть дайме Кюсю? Скажем, Анджин‑сан сжигает несколько других их портов, совершает набеги на другие их корабли и в это же самое время…

– И в это же самое время Торанага объявляет «Малиновое небо»! – взорвался Ябу.

– Да, о да! – радостно согласилась Юрико. – Разве это не объясняет действий Торанага? Разве эта интрига не подходит к нему, словно его кожа? Разве он не делает того, что он делал всегда: просто ждет, иной раз играет – день здесь, день там, а скоро уже месяц, – и опять у него подавляющее преимущество, и он сметет всех своих противников. Он выиграл почти месяц с тех пор, как Затаки привез ему вызов в Ёкосе.

Ябу чувствовал, как кровь пульсирует у него в ушах.

– Тогда мы спасены?

– Нет, но и не погублены. Я верю, что он не сдастся. – Она заколебалась. – Но все обмануты. О, он так же ловок, как был. Обманывал всех, как и нас. До сегодняшнего вечера – Оми дал мне все улики против него. Мы все забыли, что Торанага – великий актер театра Но, который, если понадобится, может носить собственное лицо как маску.

Ябу безуспешно пытался привести мысли в порядок.

– Значит, на стороне Ишидо вся Япония – против нас!

– Да. Кроме Затаки. Могут быть и другие союзники. Торанага и вы можете держать перевалы столько, сколько нужно.

– У Ишидо замок в Осаке, наследник и все ценности Тайко.

– Это так. Но он остается в нем как в убежище. Кто‑нибудь выдаст его.

– Что же мне делать?

– Противостоять Торанаге. Пусть он продолжает выжидать – вы должны ускорить ход событий!

– Но как! Как!

– Первое, господин, вот что. Торанага упустил одну деталь, которую заметили вы сегодня утром, – Тсукку‑сан в ярости. Почему? Потому что Анджин‑сан угрожает будущему христиан. Вы должны взять Анджин‑сана под свою защиту, и как можно скорее, иначе священники или их марионетки убьют его через несколько часов. Дальше: Анджин‑сану нужно, чтобы вы направляли его, помогали ему набрать новую команду в Нагасаки. Без вас и ваших людей у него ничего не получится. Без него и его корабля, с пушками, с иностранцами на борту, Нагасаки не загорится, а это должно произойти. Или Кийяма, Оноши и Харима с этими грязными священниками не будут напуганы настолько, чтобы временно перестать поддерживать Ишидо. Тем временем Торанага – он уже получил, непонятно как, поддержку Затаки с его фанатиками, – при вашем руководстве мушкетным полком, устремится через перевалы Синано на равнины Киото.

– Да‑да, вы правы, Юрико‑сан! Это выход. О, как вы умны, как дальновидны!

– Мудрость и удачный план немногого стоят, если нет способов претворить их в деяние, господин. Вы один можете это сделать – вы командир, боец, боевой генерал – какой и должен быть у Торанага. Вам бы повидать его сегодня вечером…

– Не могу же я пойти к Торанаге и объявить ему, что я разгадал его хитрость…

– Нет, конечно, но вы попросите его разрешения поехать с Анджин‑саном, и поехать немедленно. Мы придумаем правдоподобное объяснение.

– Но если Анджин‑сан атакует Нагасаки и Черный Корабль, они не перестанут торговать и уплывут?

– Да, возможно. Но это будет на следующий год. Торанага уже будет регентом, президентом Совета регентов. А вы – его главнокомандующим.

Ябу спустился с облаков на землю.

– Нет! Как только он захватит власть, он прикажет мне совершить сеппуку. – В этом Ябу был уверен твердо.

– Задолго перед этим у вас будет Кванто.

Он вздернул подбородок, как будто его ударили.

– Но каким же образом?

– Торанага никогда не отдаст Кванто своему законному сводному брату. Затаки для него вечная угроза: человек необузданный, преисполненный гордости. Торанаге будет легко маневрировать им, поставить его в бою на главное место. А вдруг Затаки будет убит… шальная пуля или стрела? Вы поведете в бой мушкетный полк, господин.

– А я гарантирован от шальной пули?

– Ничем, господин. Но вы не родственник Торанаги и, следовательно, не угрожаете его власти. Вы – его самый преданный вассал. Ему нужны боевые генералы. Вы заслужите Кванто – это ваша единственная цель. Он отдаст его вам, когда Ишидо будет предан, потому что себе он возьмет Осаку.

– Вассал? Но вы сказали – ждать, и скоро я не…

– Сейчас я советую вам поддерживать его всеми силами. Не слепо выполнять его приказы, как старый Железный Кулак, но с умом. Не забывайте, Ябу‑сан: во время битвы, как в любом бою, солдаты могут промахнуться… ну и шальные пули… Пока вы командуете полком – выбор ваш, и в любое время!

– Да, верно. – Он почувствовал, что боится ее.

– Помните: Торанага достоин будущего. Он – Миновара. Ишидо – крестьянин, Ишидо – глупец, теперь я это вижу. Ему следовало уже вломиться в ворота Одавары независимо от того, идут дожди или нет. Разве Оми‑сан не говорил то же самое несколько месяцев назад? Разве в Одаваре не мало людей? Разве Торанага не изолирован?

Ябу с восхищением стукнул кулаком по полу.

– Тогда все‑таки война! Как вы умны, что раскусили его! Так он все время нас дурачил?

– Разумеется, – подтвердила Юрико удовлетворенно.

Между тем Марико, размышляя наедине с собой, пришла к такому же заключению, хотя и не знала всего, что было известно Юрико и Ябу, и мысль эта немало ее поразила. Торанага притворяется, ведет тайную игру, поняла она. Это единственное возможное объяснение его странного поступка: дать корабль Анджин‑сану, вернуть деньги, пушки, свободу действий перед Тсукку‑саном. Теперь Анджин‑сан наверняка выступит против Черного Корабля. Он захватит его, создаст угрозу на будущий год и, следовательно, нанесет ужасный вред Святой Церкви и вынудит святых отцов добиться от Кийямы и Оноши предательства Ишидо…

Если это верно, думала она, недоумевая, и Торанага лелеет такой далеко идущий план, тогда, конечно, он не сможет ехать в Осаку и кланяться Ишидо. Он должен… А! Так что же тогда с сегодняшней отсрочкой, на которую уговорил его пойти Хиро‑Мацу? Ох, Мадонна, Торанага и не думал появляться в Осаке! Это всего лишь хитрый ход! Зачем? Чтобы выиграть время. Чтобы закончить… что? Чтобы ждать и сочинять еще тысячу трюков, неважно каких, лишь бы остаться тем, чем он был всегда, – великим кукольником.

Сколько времени пройдет, прежде чем у Ишидо лопнет терпение, он поднимет боевое знамя и двинется против нас? Месяц, самое большее два. Тогда к девятому месяцу этого пятого года Кейчо начнется битва за Кванто! Но что выгадает Торанага за два месяца? «Не знаю, – решила Марико, – знаю только, что теперь мой сын имеет шанс наследовать свои десять тысяч коку и жить, как ему и подобает, вырастить своих детей. Может быть, теперь род моего отца не исчезнет на земле.» Она радовалась этому своему новообретенному знанию, наслаждаясь им, рассматривая его с разных сторон, находя его логически безупречным. «Но как вести себя в период между сейчас и потом? – спрашивала она себя. – Ничего, кроме того, что ты уже делала и решила делать!»

– Госпожа?

– Да, Дзиммоко?

– Там Дзеко‑сан. Она говорит, что вы с ней условились о встрече.

– Ах да, я забыла тебе сказать. Согрей саке, принеси и пригласи ее сюда.

Марико вспомнила сегодняшний день, вспомнила его руки, обнимавшие ее, – такие надежные, теплые и сильные… «Увидимся сегодня вечером?» – осторожно спросил он, когда Ябу и Тсукку‑сан наконец покинули их. «Да, – порывисто обещала она. – Да, мой дорогой. О, как я счастлива за тебя! Скажи Фудзико‑сан… Попроси ее послать за мной после часа свиньи». В тишине дома у нее вдруг перехватило горло. Так глупо и опасно…

Она проверила перед зеркалом прическу и косметику и попыталась успокоиться. Послышались шаги, распахнулись седзи.

– Ах, госпожа, – Дзеко низко кланялась, – как вы добры, что позволили мне повидать вас.

– Добро пожаловать, Дзеко‑сан.

Они выпили саке, Дзиммоко снова налила.

– Какая красивая посуда, госпожа, просто прелесть.

Они вели безразлично‑вежливый разговор, потом Марико отослала Дзиммоко.

– Извините меня, Дзеко‑сан, но наш господин сегодня днем не приезжал. Я не видела его, хотя и надеялась повидаться перед отъездом.

– Да, я слышала, что Ябу‑сан приезжал вместо него на пристань.

– Когда я увижу Торанагу‑сама, я еще раз попрошу его. Но думаю, что его ответ будет таким же. – Марико налила саке им обеим. – Простите, он может не удовлетворить мою просьбу.

– Да, я верю вам. Может, – если его очень не попросить…

– Но я никак не могу на него повлиять, так что извините.

– Я тоже прошу меня извинить, госпожа.

Марико поставила свою чашку.

– Тогда вы решили, что некоторые языки опасны…

Дзеко резко произнесла:

– Если бы я собиралась кому‑то выдавать ваши тайны, зачем бы я говорила вам об этом? Думаете, я так наивна?

– Может быть, вам лучше покинуть меня – мне еще так много надо сделать…

– Да, госпожа, я тоже так думаю! – согласилась Дзеко. Голос ее стал вдруг жестким. – Господин Торанага просил меня лично рассказать ему все, что я знаю о вас и Анджин‑сане. Сегодня днем. Я склонила его к мысли, что между вами ничего нет. Я сказала так: «О да, господин, до меня тоже дошли эти грязные слухи, но в них нет ни слова правды. Я клянусь в этом жизнью моего сына и его сыновей! Если кому и знать, то, конечно же, мне. Положитесь на меня: все это злобная ложь – сплетни, сплетни ревнивцев, господин…» О да, госпожа… Для меня ведь тоже это было неожиданно, но моя игра убедила его и он мне поверил. – Дзеко залпом выпила саке и горько добавила: – Теперь мы все погибнем, если у него появятся доказательства, а ведь это нетрудно сделать…

– Сейчас?

– Конечно. Подвергнуть Анджин‑сана пыткам – китайскими методами. Дзиммоко – тоже, меня, Кику‑сан, Ёсинаку… извините, даже и вас, госпожа, – китайскими методами…

Марико сделала глубокий вдох.

– Могу я… могу я спросить у вас, почему вы пошли на такой риск?

– Потому что в определенных ситуациях женщины должны защищать друг друга от мужчин. Потому что на самом деле я ничего не видела. Потому что вы не причинили мне вреда. Потому что мне нравитесь вы и Анджин‑сан и я верю, что у вас обоих своя карма. И потому, что я хотела бы видеть вас живой и своим другом, а не мертвой, и потому, что интересно смотреть, как вы, мотыльки, кружитесь в пламени жизни.

– Я не верю вам.

Дзеко тихонько рассмеялась.

– Благодарю вас, госпожа. – Овладев ситуацией, она говорила теперь с полной искренностью. – Очень хорошо, я скажу вам настоящую причину: мне нужна ваша помощь. Да, Торанага‑сама не удовлетворил мои требования, но вы, наверное, сможете придумать, как этого добиться. Вы – единственный шанс, который я имела и могу еще иметь в этой жизни, и я не в силах так легко от него отказаться. Ну, теперь вы знаете. Пожалуйста, я почтительно прошу вас помочь мне с моей просьбой, – она положила на футон обе руки и низко поклонилась. – Пожалуйста, извините мою несдержанность, госпожа Тода, но все, что я имею, будет ваше, если вы мне поможете. – Она снова уселась, оправила складки кимоно и допила свое саке.

Марико пыталась все обдумать. Интуиция подсказывала ей, что этой женщине можно довериться, но ум все еще был затуманен только что пришедшей ей в голову разгадкой поступков Торанаги и ее облегчением от того, что Дзеко не выдала ее, как она думала, поэтому она решила отложить свое решение, обдумать его как следует в спокойном состоянии,

– Я постараюсь. Прошу вас, дайте мне время.

– Я могу вам дать даже больше, чем это. Вот факт: вы знаете секту Амиды Тонга? Убийц?

– Да, а что они…

– Помните тот случай в Осакском замке, госпожа? Он тогда покушался на Анджин‑сана, не на Торанагу‑сама. Дворецкий господина Кийямы заплатил две тысячи коку за эту попытку

– Кийямы? Но почему?

– Он христианин. Анджин‑сан был врагом даже тогда. А если тогда, то что же говорить про теперь? Теперь, когда Анджин‑сан – самурай, свободен, имеет свой корабль…

– Еще один Амида, здесь?

Дзеко пожала плечами.

– Кто знает? Но я бы не дала набедренной повязки за жизнь Анджин‑сана за пределами крепости, если он не будет беречься.

– Где он сейчас?

– В своем помещении, госпожа. Вы хотели вскоре посетить его? Может быть, самое время его предупредить.

– Похоже, вы знаете все о том, что и где происходит, Дзеко‑сан!

– Я держу свои уши открытыми, госпожа, и глаза тоже.

Марико сделала над собой усилие, чтобы отбросить мгновенно возникшее беспокойство за Блэксорна.

– Вы говорили с Торанагой‑сама об этом?

– О да, я ему сказала. – Уголки глаз у Дзеко изогнулись, она отпила саке. – Не думаю, чтобы он удивился. Это любопытно, вы не находите?

– Может быть, вы ошиблись?

– Может быть. В Мисиме я слышала, что против господина Кийямы составлен заговор, его хотят отравить. Ужасно, правда?

– Какой заговор?

Дзеко сообщила подробности.

– Невозможно. Ни один христианин‑дайме не поступит так с другим.

Марико снова наполнила чашки.

– Могу я спросить, что еще сказал он и что сказали вы?

– Часть разговора – это моя просьба вернуть нам его милости и забрать нас из этой блошиной гостиницы, и он согласился. Сейчас у нас приличные помещения в замке, около Анджин‑сана, в одном из домиков для гостей, и я могу приходить и уходить когда пожелаю. Он просил Кику‑сан развлечь его сегодня вечером, и это еще один шаг к лучшему, хотя его, видимо, ничто уже не выведет из меланхолии, как вы думаете? – Дзеко выжидательно взглянула на Марико. Марико ответила ей бесхитростным взглядом и только кивнула. Ее собеседница вздохнула и продолжала: – Да, очень печально. Жаль. Часть времени мы провели, обсуждая те три секрета. Он просил меня повторить то, что я сказала вам.

«А, – подумала Марико, – вот и еще одна улика легла точно на свое место. Ошиба? Вот и приманка для Затаки. И Торанага получил возможность при необходимости влиять на Оми, и оружие против Оноши с Харимой или даже Кийямы».

– Вы улыбаетесь, госпожа?

Марико так хотелось поделиться с Дзеко своей радостью, сказать ей: «Как ценна ваша информация для нашего хозяина! Как он должен отблагодарить вас! Вас саму теперь следовало бы сделать дайме! И как удивительно: Торанага слушал все это и делал вид, что ему неинтересно. Как он загадочен!»

Но Тода Марико‑нох‑Бунтаро только покачала головой и спокойно произнесла:

– Сожалею, но ваши сведения не взбодрили его.

– Да, то, что я сообщила, не улучшило его настроения – он был скучен и потерян. Печально, не так ли?

– О да, такая жалость.

– Да, – Дзеко шмыгнула носом, – еще одна новость, прежде чем я уйду, госпожа, чтобы заинтересовать вас и упрочить нашу дружбу. Возможно, Анджин‑сан очень плодовит.

– Как?

– Кику‑сан беременна.

– От Анджин‑сана?

– Да. Или от господина Торанага. Может быть, и от Оми‑сана. Все были с ней в соответствующий отрезок времени. Конечно, она предохранялась после Оми‑сана, как обычно, но, как вы знаете, ни один метод не совершенен, ничего нельзя гарантировать, случаются и ошибки… Она забыла предохраняться после Анджин‑сана, но не уверена, – это был тот самый день, когда из Анджиро приехал курьер, и она была взволнована и отъездом в Ёкосе, и покупкой контракта. Все это так понятно… – Дзеко подняла руки, очень огорченная. – После господина Торанага, по моим представлениям, она принимала меры. Мы обе жжем ладан и молимся, чтобы родился мальчик.

Марико рассматривала узор на своем веере.

– Кто? На кого вы думаете?

– Это сложно, госпожа. Не знаю. Я была бы рада вашему совету.

– Беременность надо прервать. Несомненно. Для нее нет никакого риска.

– Я согласна. К сожалению, Кику не соглашается.

– Что? Я поражена, Дзеко‑сан! Конечно, она должна это сделать. Или надо сказать господину Торанаге. В конце концов, это случилось до того, как он…

– Может быть, это случилось до него, госпожа.

– Надо сказать господину Торанаге. Почему Кику‑сан так непослушна и глупа?

– Карма, госпожа. Она хочет ребенка.

– Чьего ребенка?

– Этого она не сказала. Только – что это кто‑то из них троих.

– У нее должно хватить ума прервать беременность и впредь быть осмотрительнее.

– Согласна. Я думаю, вам надо было знать, если… Пройдет еще много дней, прежде чем что‑нибудь станет заметно или ей будут опасны неосторожные движения. Может быть, она еще передумает. В этом случае я не могу ее принуждать. Она больше не моя собственность, хотя я все время буду пытаться присматривать за ней. Было бы прекрасно, если бы ребенок оказался от господина Торанага. Но вдруг у него окажутся голубые глаза… Один совет, госпожа: скажите Анджин‑сану, чтобы он не очень доверял Ураге‑нох‑Тадамаса, особенно в Нагасаки. Там – ни в коем случае. Этот человек в конце концов будет сохранять верность своему дяде, господину Хариме.

– Как вы узнали об этом, Дзеко‑сан?

– Мужчинам необходимо делиться секретами, госпожа, вот почему они совсем не похожи на нас. Взвалить на кого‑нибудь свои тайны… А мы, женщины, открываем их, чтобы получить какие‑нибудь преимущества. Немного серебра и чуткое ухо, а у меня есть и то и другое… Это все очень легко. Мужчина должен делиться секретами. Вот почему мы одерживаем над ними верх и они всегда оказываются в нашей власти.

Глава Пятьдесят Первая

В темноте, перед самым рассветом, решетка боковых ворот без малейшего звука поднялась, по узкому подъемному мосту через внутренний ров с водой бесшумно проскочили десять человек. Железная решетка захлопнулась за ними. На противоположном конце моста бдительные часовые умышленно повернулись спиной и позволили им беспрепятственно пройти. Все они были в темных кимоно и конических шляпах, все крепко держали в руках мечи: Нага, Ябу, Блэксорн, Урага‑нох‑Тадамаса и шестеро самураев. Вел всех Нага – через лабиринт поворотов, вверх и вниз по лестницам и редко используемым переходам. Где бы они ни встречали патрулей и часовых, всегда бывших начеку, Нага вынимал серебряный значок – и отряд проходил без остановок.

Хитрыми обходными путями он привел их к главным южным воротам – они были единственным путем через первый большой ров с водой. Здесь их ждал небольшой отряд самураев. Эти люди молча окружили группу Наги, закрыли ее со всех сторон, и все они вместе быстро перешли через мост. Их опять никто не окликнул. Они продолжили путь по слабо заметному спуску вниз, в сторону Первого Моста, держась так близко, как только можно, к теням факелов, которых так много было вокруг крепости. Перейдя мост, они повернули на юг и исчезли в лабиринте переулков, направляясь к морю.

Сразу за ограждением, окружающим «Эразмус» и пристань, сопровождавшие группу самураи остановились и сделали десятерым знак идти вперед, потом отдали честь, повернулись и исчезли в темноте. Нага прошел через все барьеры – на пристань они попали спокойно. Там оказалось еще больше факелов и охранников, чем обычно.

– Все готово? – спросил Ябу, снова принимая командование.

– Да, господин, – ответил старший из самураев.

– Анджин‑сан, вы все поняли?

– Да, благодарю, Ябу‑сан.

– Вам лучше поторопиться.

Блэксорн увидел своих самураев – они собрались на пустой площади, с одной стороны, – и махнул на них Ураге, как было условленно заранее. Глаза его не переставали, проверяя и перепроверяя, ощупывать корабль и когда он взбирался на него и когда, ликующий, стоял на юте. Небо все еще было темным, рассвета не чувствовалось. По всем приметам день ожидался хороший, волны – небольшие. Он оглянулся на пристань: Ябу и Нага, казалось, были поглощены разговором; Урага объяснял его вассалам, что надо делать. Потом барьеры снова раздвинули и на свободное место вышли Баккус Ван‑Некк и остальные из его команды – все явно испуганные. Их окружали часовые – они не отказывали себе в удовольствии поиздеваться над ошеломленными людьми. Блэксорн подошел к планширу и окликнул их:

– Эй, поднимайтесь на борт!

Когда команда увидела Блэксорна, все, видимо, немного успокоились и заторопились на корабль, но часовые набросились на них с ругательствами и те, смешавшись, остались на своих местах.

– Урага‑сан! – крикнул Блэксорн, – Прикажите им сейчас же пропустить моих людей на борт! – Урага с готовностью повиновался. Самураи выслушали его и поклонились в сторону корабля, пропустив команду.

Первым на борт поднялся Винк; последним ощупью взбирался Баккус. Люди были все еще напуганы, но никто не поднялся на ют, который снова стал территорией Блэксорна.

– Боже мой, кормчий, – выдохнул Баккус, перекрыв гул вопросов, – что здесь происходит?

– Что случилось, кормчий? – вместе с другими повторил Винк. – Бог мой, мы спали, – видно, что‑то случилось: дверь распахнулась, и эти обезьяны привели нас сюда…

Блэксорн поднял руку:

– Слушайте меня! – Когда установилась тишина, он спокойно заговорил: – Мы отведем «Эразмус» на безопасную стоянку…

– У нас не хватит людей, кормчий, – тревожно заговорил Виик, – Мы не…

– Слушай меня, Джохан! Нас потянут на буксире. В любой момент сюда может подойти еще один корабль. Джинсель, иди вперед – ты будешь бросать лот! Винк, становись к штурвалу! Жан Ропер и Баккус, становитесь к переднему вороту! Саламон и Круук, – на корму! Сонк, спускайся вниз и проверь наши припасы! Открой бочонок с грогом, если найдешь! Давай!

– Подождите минутку, кормчий! – начал Жан Ропер. – К чему такая спешка? Куда мы идем и почему?

Блэксорн почувствовал, как его охватило возмущение при таком допросе, но напомнил себе: они имели право знать – это не его вассалы и не эта, а его команда, его моряки и в некотором отношении его партнеры. Что ж, он объяснит.

– Приближается начало сезона штормов. Они называют их тайфунами – большими штормами. Это место стоянки небезопасно. За гаванью, в нескольких лигах к югу, – самая лучшая и безопасная стоянка. Это около деревни под названием Иокогама. «Эразмус» будет там в надежном месте и выдержит любой шторм. Так что давайте!

Никто не двинулся с места. Ван‑Некк уточнил:

– Всего в нескольких лигах, кормчий?

– Да.

– А что потом? И к чему такая спешка?

– Господин Торанага разрешил мне сделать это сейчас. – Блэксорн сообщил им только половину правды. – И я решил: чем скорее, тем лучше – он ведь может передумать. В Иокогаме… – Он посмотрел назад: Ябу поднимался на корабль с шестью телохранителями, которые расчищали ему путь.

– Боже, – задохнулся Винк, – это он! Тот негодяй, который погубил Пьетерсуна!

Ябу подошел ближе к юту, широко улыбнулся, не заметив ужаса, охватившего команду, когда его узнали. Он показал на море:

– Анджин‑сан, посмотрите туда!

Галера, как какое‑то морское чудовище, двигалась к ним с запада, из кромешной темноты.

– Да, вижу, Ябу‑сама! Вы хотите остаться здесь?

– Потом об этом, Анджин‑сан. – Ябу отошел к началу лестницы.

Блэксорн опять обратился к своим людям:

– Давай вперед! По двое! И думайте, что болтаете! Говорите только по‑голландски – здесь, на борту, есть человек, который понимает португальский! Поговорим, когда тронемся! Давай!

Моряки разошлись, радуясь, что избавились от Ябу. Урага и двадцать самураев Блэксорна взбежали на борт. Остальные выстроились на пристани – принимать галеру.

– Если пожелаете, сеньор, это ваша личная охрана, – представил Урага.

– Обращайтесь ко мне по имени – Анджин‑сан, а не «сеньор».

– Прошу извинить, Анджин‑сан. – Урага стал подниматься по ступенькам.

– Стой! Оставаться внизу! Никто не войдет на ют без моего разрешения! Скажи им!

– Да, Анджин‑сан. Пожалуйста, извините меня.

Блэксорн подошел к борту – проследить как пристает галера, оказавшаяся западнее их.

– Джинсель! Спускайся на берег и проследи, как они примут наши канаты! Посмотри, чтобы они их хорошенько закрепили! Гляди веселей!

Полностью взяв корабль под контроль, Блэксорн внимательно осмотрел свою двадцатку.

– Почему из тех, связанных, выбрали именно их, Урага‑сан?

– Они все из одного рода, Анджин‑сан. Как братья, господин. Они просили оказать им такую честь – защищать вас.

– Анатава, анатава, анатава… – Блэксорн наугад отобрал десять человек и приказал отправить их на берег и заменить другими вассалами, тоже выбранными Торанагой наугад.

– Скажите им, Урага‑сан, моим вассалам: все они должны быть как братья – или сразу могут совершить сеппуку.

– Вакаримас, Анджин‑сан. Гомен насаи.

Между тем носовые концы уже были переданы на борт другого судна. Блэксорн сам все проверил, определил направление ветра: его познания в морском деле говорили ему, что даже в ласковых водах такой большой гавани, как Эдо, внезапный шквал может сделать плавание очень опасным.

– Отдать концы! – крикнул он. – Има, капитан‑сан!

Помощник потихоньку пустил от пристани галеру, на которой поплыли самураи и оставшиеся вассалы Блэксорна; с ними на борту был Нага. Ябу стоял рядом с Блэксорном на юте «Эразмуса». Корабль слегка накренился и задрожал, почувствовав силу течения. Блэксорн и его команда ликовали, – радостное возбуждение, вызванное выходом в море, пересилило все тревоги. Джинсель свесился с края аккуратной, укрепленной на тросах платформы у правого борта и бросал лот, выкрикивая глубину. Пристань отходила все дальше.

– Эй, впереди, юккури сей! Тише ход!

– Хай, Анджин‑сан! – донесся ответный крик. Оба корабля вместе прощупывали свой путь, отыскивая течение, проходящее по заливу, – ориентиром служили огни на верхушках мачт.

– Хорошо, Анджин‑сан! – Ябу был доволен. – Очень хорошо!

Ябу подождал, пока они вышли в море, потом отвел Блэксорна в сторону.

– Анджин‑сан, – начал он осторожно. – Вчера вы спасли мне жизнь, отозвав ваших ронинов…

– Это мой долг, только и всего.

– Нет, не долг. В Анджиро… Вы помните того человека, моряка… помните?

– Да, помню, конечно.

– Сигата га наи, нех? Карма? Это было до того, как вы стали самураем и хатамото… – Глаза Ябу блестели в свете морского фонаря, он продолжал тихо и четко: – То, что было перед «Продавцом Масла», помните? Как самурай самурая прошу забыть все, что было раньше. Начнем снова. С сегодняшнего дня. Пожалуйста. Вы меня поняли?

– Да, понял.

– Вы нуждаетесь во мне, без меня у вас не будет чужеземных вако. Один вы их не найдете. Ни в Нагасаки, нигде. Я могу их найти – помочь вам их найти. Теперь мы воюем на одной стороне – на стороне Торанаги. На одной стороне! Без меня не будет вако. Вы поняли мои слова?

Блэксорн посмотрел на галеру, идущую впереди, на палубу и на своих моряков, потом ответил:

– Да. Понял.

– Вы понимаете слово «ненависть»?

– Да.

– Ненависть идет от страха. Я не боюсь вас. Вам не нужно бояться меня. Никогда больше не нужно бояться. Я хочу того же, что и вы, ваш новый корабль здесь, вы здесь – капитан новых кораблей. Я могу во многом вам помочь. Сначала Черный Корабль… Да‑да, Анджин‑сан. – Ябу увидел радость на лице Блэксорна. – Я уговорю господина Торанагу. Вы знаете, я – воин! Я возглавлю нападение на корабль. Я на земле помогу вам взять Черный Корабль. Вместе вы и я сильнее, чем по отдельности.

– Да. Можно будет получить еще людей? Кроме моих двух сотен?

– Если вам потребуется две тысячи… пять тысяч!.. Не беспокойтесь, вы ведите корабль – я буду вести бой. Согласны?

– Да. Это честная игра. Спасибо. Я согласен.

– Хорошо, очень хорошо, Анджин‑сан. – Ябу знал, что такое взаимодействие будет выгодно им обоим, как бы ни ненавидел его чужеземец. Логика Юрико снова оказалась безупречной.

В начале этого вечера Ябу встречался с Торанагой и просил разрешения сразу же выехать в Осаку, чтобы подготовить для него дорогу.

– Пожалуйста, извините меня, но я думаю, дело достаточно срочное. В конце концов, господин, – Ябу говорил уважительно, как задумали они с женой, – вам ведь нужен кто‑нибудь из высокопоставленных чинов – удостовериться, что все ваши условия выполнены. А Ишидо крестьянин, он не понимает всех правил и церемоний, на которые уходят недели. – Он был обрадован той легкостью, с которой Торанага дал себя убедить. – И еще одно, господин, – о корабле чужеземцев. Надо сейчас же отвести его в Иокогаму – на случай тайфуна. С вашего разрешения, я сам прослежу за этим, до того как уеду. Мушкетный полк может его охранять – это как раз его дело. Потом я бы поплыл на галере прямо в Осаку. Морем надежнее и быстрее.

– Очень хорошо, Ябу‑сан, если вы думаете, что так будет разумнее, так и сделайте. Но возьмите с собой Нагу‑сана. Оставьте его командовать в Иокогаме.

– Да, господин. – Ябу рассказал Торанаге о том, как был разгневан Тсукку‑сан; о том, как набрать людей в Нагасаки, если Торанага хочет, чтобы Анджин‑сан был в безопасности, а корабль спущен на воду – здесь важна быстрота, отправлять его придется без промедлений. – Думаю, священник может направить своих обращенных в христианство последователей против Анджин‑сана.

– Вы уверены?

– О да, господин. Может быть, мне следует на это время взять Анджин‑сана под свою защиту. – Потом, как если бы у него возникла внезапная мысль, Ябу добавил: – Самым простым было бы взять Анджин‑сана с собой. Я могу начать подготовку в Осаке, продолжить в Нагасаки, взяв там новых чужеземцев, а завершить все приготовления на обратном пути.

– Делайте как находите нужным, – разрешил Торанага. – Я оставляю за вами право решать, мой друг.

Ябу был счастлив, что наконец‑то может действовать. Не было запланировано только присутствие Наги, но это не имело значения, да, в конце концов, и разумно иметь его в Иокогаме.

А теперь, на «Эразмусе», Ябу наблюдал за Анджин‑саном: такой высокий и сильный, ноги слегка расставлены, легко покачивается вместе с качкой судна, как бы следуя за ударами волн, – он, казалось, составлял единое целое с кораблем, был его неотъемлемой принадлежностью. Да, здесь он совсем другой, чем на берегу… Облик Анджин‑сана – кормчего произвел глубокое впечатление на Ябу, и он стал вполне сознательно подражать ему – старался принимать такую же высокомерную позу, тщательно копировал его гордую осанку…

– Я хочу больше, чем Кванто, Юрико‑сан, – шепнул он жене перед самым отъездом из дому. – Я хочу еще одно – командовать на море! Быть господином адмиралом! Все доходы от Кванто мы пустим на выполнение плана Оми – отправить чужеземца домой, чтобы он купил корабли и вернулся с ними сюда. А Оми поедет с ним.

– Что ж, – Юрико эта «морская» идея Ябу, видимо, пришлась по душе, – мы можем ему доверять.

Пристань в Эдо опустела. Последние самураи из охраны скрылись в закоулках, ведущих к замку. Из темного двора вышел отец Алвито, сопровождаемый братом Михаилом. Алвито посмотрел на море.

– Пусть Бог проклянет этот корабль и тех, кто плывет на нем!

– Кроме одного, отец. На этом корабле уплыл один из наших людей. И Нага‑сан. Нага‑сан поклялся, что станет христианином в первый же месяц Нового года.

– Если у него будет этот следующий год. – Алвито терзали дурные предчувствия. – Я ничего не знаю про Нагу – собирается он стать христианином или нет. Зато этот корабль собирается нас уничтожить, а мы ничего не можем сделать.

– Бог нам поможет.

– Да, но пока мы, солдаты Бога, должны помогать ему. Отца‑инспектора надо сразу уведомить о происходящем, да и адмирала тоже. Вы нашли почтового голубя, чтобы отправить в Осаку прямо сейчас?

– Нет, отец, никакие деньги не помогли. Даже до Нагасаки не нашел. Несколько месяцев назад Торанага приказал передать ему всех голубей.

Мрачное настроение Алвито усилилось.

– Должен же быть у кого‑то хоть один голубь! Заплатите сколько потребуют. Этот еретик может нам очень навредить, брат Михаил.

– А может быть, и нет, отец.

– Зачем они отправили этот корабль? Конечно, для страховки, а главное – чтобы убрать его подальше от нас. Зачем Торанага дал еретику двести вако и вернул деньги? Конечно, чтобы использовать его для нападения, а деньги – нанять еще пиратов: моряков и артиллеристов. Почему он отпустил Блэксорна? Чтобы погубить нас, напав на Черный Корабль. Боже, помоги нам, Торанага предает нас!

– Мы предали Торанагу, отец.

– Мы ничем не можем ему помочь! Мы пытались, как только могли, уговорить дайме. Мы бессильны!

– Если бы мы молились усерднее, Бог, возможно, указал бы нам путь.

– Я молюсь и молюсь, но… видно. Бог и в самом деле оставил нас, брат Михаил, – мы недостойны его милости. Я знаю, что недостоин.

– Неизвестно еще, найдет ли Анджин‑сан артиллеристов и моряков, доберется ли до Нагасаки…

– С его серебром он купит всех, кто ему нужен, – даже католиков, даже португальцев. Люди зря думают об этой жизни, а не о будущей, не открывают глаз, так легко продают свои души… Молюсь, чтобы Блэксорн или его посланцы никогда не добрались до Нагасаки. Не забывайте – ему совсем не обязательно ехать туда самому. Его люди могут и нанять всех и привезти куда потребуется. Ну что же, пойдемте домой. – Удрученный Алвито направился к миссии иезуитов, находившейся примерно в миле на запад, рядом с доками, за одним из больших складов, где хранились сезонные запасы шелка и риса. Эти склады составляли часть торгового комплекса – иезуиты управляли им по поручению продавцов и покупателей.

Они пошли вдоль берега: Алвито остановился и снова взглянул на море: начинался рассвет, кораблей он не рассмотрел. Вчера Михаил сказал ему, что один из новых вассалов Блэксорна – христианин. Прошедшим вечером, когда по закоулкам Эдо пронеслась весть – что‑то там происходит с Анджин‑саном и его кораблем, Алвито торопливо набросал шифрованное послание дель Акве, сообщая все последние новости, и попросил этого вассала, если он попадет в Осаку, тайком передать письмо. Но кто может знать, дойдет ли оно… Незаметно для себя он задал этот вопрос вслух.

– Письмо дойдет, – успокоил его брат Михаил. – Наш человек знает, что он едет с врагом.

– Всевидящий Бог даст ему силы и проклянет Урагу. – Алвито, казалось, ждал поддержки от этого юноши. – Почему? Почему он стал отступником?

– Он говорил вам, отец. Он хотел стать священником – посвященным в нашем обществе. Он немногого просил для гордого слуги Бога.

– Он был слишком горд, брат. Бог в своей мудрости искушал его и догадался о его помыслах.

– Молюсь, чтобы у меня не оказалось таких желаний, когда придет моя очередь.

Алвито прошел к большому участку земли за миссией. Торанага отвел этот участок для строительства собора, – скоро он восстанет из земли во славу Господа. Иезуит уже мысленно представлял его себе: высокий, величественный и в то же время тонко и строго соразмерный, он владычествует над городом; представительные бронзовые двери всегда открыты для истинно верующих; звонят на все лады чудные колокола, отлитые в Макао, или Гоа, или даже в Португалии… Он ощущал запах ладана, слышал звуки песнопений на латыни… «Но война погубит все эти мечты, – сказал он себе. – Снова придет война, чтобы погубить эту землю, и все будет как прежде».

– Отец! – прошептал брат Михаил, предупреждая его. Перед ними, вместе с двумя служанками, стояла дама, под вуалью, в богатой одежде, рассматривая место, где собирались заложить фундамент, провели разметку и уже начали копать котлован. Алвито ждал не двигаясь, всматриваясь в полуосвещенное пространство. Наконец брат Михаил зашевелился и его нога подцепила камень, тот упал на невидимую в темноте железную лопату – раздался резкий металлический звук. Женщина настороженно повернулась – Алвито узнал ее.

– Марико‑сан? Это я, отец Алвито.

– Отец Алвито? О, я была… я просто приходила навестить вас перед отъездом… хотела поговорить…

Алвито подошел к ней.

– Очень рад встрече с вами, Марико‑сан. Я слышал, вы уезжаете… Несколько раз пытался я вас повидать, но меня все еще не пускают в замок. – Алвито посмотрел на брата Михаила, который также был озадачен тем, что такая важная дама почти без провожатых пришла сюда столь рано и без предварительной договоренности.

– Вы здесь только для того, чтобы повидать меня, Марико‑сан?

– Да, и посмотреть, как уходил корабль.

– Чем я могу быть вам полезен?

– Я хочу исповедаться.

– Тогда пусть это будет здесь. Вы будете здесь первой, хотя это место только что освящено.

– Пожалуйста, простите меня, но не могли бы вы отслужить здесь мессу, отец?

– Здесь нет ни церкви, ни алтаря, ни ризы, ни причастия. Я могу сделать это в нашей часовне…

– Можно ли напиться чаю из пустой чашки, отец? Пожалуйста, извините меня за такую просьбу, – тихонько попросила она, – это займет немного времени.

Алвито согласился – он сразу понял ее и прошел туда, где в нефе, под сводчатой крышей, виделся ему будущий алтарь. Сегодня крыша – светлеющее небо, хор – пение птиц и звуки прибоя… Он начал мессу, брат Михаил помогал ему, – вдвоем они смогли придать ей должную величественность. Но прежде чем вручить Марико предполагаемое причастие, он остановился.

– Теперь я должен услышать вашу исповедь, Мария. – Он сделал брату Михаилу знак удалиться, сел на камень, заменивший ему скамью в воображаемой исповедальне, и закрыл глаза.

Она стала на колени.

– Перед Богом… Прежде исповеди, отец, я прошу о милости.

– У меня или у Бога, Мария?

– Я прошу милости у Бога.

– Какой милости ты хочешь?

– Жизнь Анджин‑сана в обмен на сведения.

– Не мне давать ему жизнь и забирать ее.

– Да. Но, извините меня, среди всех христиан можно разослать приказ, что его смерть неугодна Богу.

– Анджин‑сан – враг. Страшный враг нашей веры.

– Да. И все равно я прошу сохранить ему жизнь. В обмен… в обмен, может быть, я могу оказать большую помощь.

– Какую?

– Мне окажут эту милость, отец? Обещаете перед Богом?

– Я не могу вам обещать такое. Не в моей власти брать или давать жизнь. Нельзя торговаться с Богом.

Марико колебалась, стоя перед ним на коленях на каменистой земле. Потом она поклонилась и поднялась.

– Очень хорошо, прошу вас простить меня…

– Я передам вашу просьбу отцу‑инспектору, – пообещал Алвито.

– Этого недостаточно, отец, простите меня.

– Я изложу вашу просьбу и попрошу ее рассмотреть.

– Если то, что я скажу, окажется очень важным, поклянетесь ли вы именем Бога, что сделаете все, что в ваших силах, – все… чтобы помочь ему, оберегать его, – конечно, если это не будет направлено непосредственно против церкви?

– Если это не повредит церкви, – да.

– И, простите, вы согласны передать мою просьбу отцу‑инспектору?

– Клянусь Богом!

– Благодарю вас, отец. Тогда слушайте… – Она рассказала ему о своих предположениях по поводу Торанаги и устроенной им мистификации.

Для Алвито все внезапно встало на свои места.

– Вы правы, вы, должно быть, правы! Боже, прости меня, как мог я быть так глуп?

– Пожалуйста, слушайте дальше, отец, вот еще факты. – Она прошептала ему о Затаки и Оноши.

– Это невозможно!

– Ходят также слухи, что господин Оноши хочет отравить господина Кийяму.

– Невероятно!

– Прошу меня простить, но очень возможно. Они старые враги.

– Кто сказал вам все это, Мария?

– Ходят слухи, что Оноши отравит господина Кийяму в этом году, во время праздника благословенного святого Бернарда. – Марико не ответила на его вопрос. – Сын Оноши станет новым хозяином всех земель Кийямы. Генерал Ишидо согласен с этим, предполагая, что мой хозяин уже ушел в Великую Пустоту.

– Доказательства, Марико‑сан! Где доказательства?

– Простите, у меня их нет. Но господин Харима скоро узнает.

– Откуда вам это известно? И как узнает Харима? Вы говорите, он участвует в заговоре?

– Нет, отец. Он просто знает эту тайну.

– Невероятно! Оноши слишком скрытен и слишком умен. Если бы он планировал такое, никто бы не проведал. Вы, наверное, ошибаетесь. Кто вам это сообщил?

– Извините, я не могу открыть, простите меня. Но я считаю, что это правда.

Алвито стал перебирать все варианты. И тут же его озарило:

«Урага! Конечно же! Урага исповедовал Оноши! О Матерь Божья, Урага нарушил тайну исповеди и рассказал своему сюзерену…»

– Может быть, все эти тайны и не соответствуют действительности, отец. Но я считаю, что это все правда. Только Бог знает истину…

Марико не подняла вуали, и Алвито ничего не мог заметить по ее лицу. На небе уже занимался рассвет… Священник посмотрел на море: на горизонте можно было различить оба корабля – они направлялись на юго‑запад, весла галеры взлетали в унисон, ветер легкий, море спокойно… У Алвито заболела грудь, голова гудела от всего, что он узнал… Он молил Бога о помощи и пытался отделить факты от выдумки. В глубине души он чувствовал: все верно, и доводы ее безупречны.

– Вы сказали, что Торанага перехитрит Ишидо – что он победит?

– Нет, отец, никто не победит. Но без вашей помощи господин Торанага проиграет. Затаки доверять нельзя – он всегда будет угрозой нашему господину. Затаки осознает это и понимает, что обещания Торанаги – пустой звук: Торанага в конце концов попытается его уничтожить. Если бы я была на месте Затаки, я уничтожила бы Судару, и госпожу Дзендзико, и всех их детей сразу же, как только они попали в мои руки, и сразу же двинулась бы против Торанаги со стороны северных границ. Я бросила бы свои войска с севера, что вывело бы Ишидо, Икаву Дзикью и всех остальных из их дурацкой летаргии. Торанагу слишком легко уничтожить, отец.

Алвито подумал немного, потом сказал:

– Поднимите вуаль, Мария. – Он увидел, что ее лицо превратилось в маску, – Зачем вы рассказали мне все это?

– Чтобы спасти жизнь Анджин‑сана.

– Вы совершаете преступление ради него, Мария? Вы, Тода‑Марико‑нох‑Бунтаро, дочь генерала Акечи Дзинсан, – вы совершаете преступление из‑за иностранца? Вы просите меня поверить в это?

– Нет, простите, также… также чтобы защитить церковь. Прежде всего чтобы защитить церковь, отец… Я не знаю, что делать. Я думала, вы… Господин Торанага – единственная надежда церкви. Я надеялась, вы как‑то поможете ему… защитить церковь. Господину Торанаге сейчас нужно помочь, он хороший и умный человек, и церковь при нем будет процветать. Я знаю, что ее настоящий враг – Ишидо.

– Большинство дайме‑христиан верят, что Торанага уничтожит церковь и наследника, если победит и получит власть.

– Это не исключено, но я сомневаюсь. Он честно ведет себя с церковью – и всегда это было так. Ишидо – ярый противник христиан. И госпожа Ошиба – тоже.

– Все крупные дайме‑христиане против Торанаги.

– Ишидо – крестьянин. Торанага‑сама честный и мудрый, он хочет торговать.

– Торговать будут всегда, кто бы ни стал правителем.

– Господин Торанага во всех делах проявлял себя как ваш друг, и, если вы честны с ним, он будет честен с вами. – Марико показала на начатый фундамент, – Это ли не свидетельство его честности? Он охотно отдал вам эту землю – даже когда вы подвели его – и потерял все, и вашу дружбу тоже.

– Может быть.

– И еще одно, отец: только Торанага‑сама в силах предотвратить эту бесконечную войну – вы ведь знаете. Как женщина, я прошу Бога, чтобы вечная воина прекратилась.

– Да, Мария, он, наверное, единственный, кто это может.

Он отвел от нее глаза: брат Михаил стоял на коленях, погруженный в молитвы, две служанки терпеливо дожидались у берега. Иезуит был ошеломлен всем услышанным, нервы его устали, но он чувствовал подъем, прилив сил.

– Я рад, что вы пришли сюда и открыли мне все это. Благодарю вас от имени церкви и от себя, слуги церкви. Я сделаю все, что обещал.

Она наклонила голову и ничего не сказала.

– Вы передадите мое послание отцу‑инспектору, Марико‑сан?

– Да, если он в Осаке.

– Личное письмо?

– Да.

– Оно будет на словах: вы расскажете ему все, что сказали мне и что я сказал вам. Это все.

– Очень хорошо.

– Обещаете мне перед Богом?

– Вам нет нужды говорить мне это, отец. Я согласилась. Он заглянул ей в глаза – взгляд ее был тверд и решителен.

– Прошу простить меня, Мария. Теперь давай перейдем к твоей исповеди.

Она опустила вуаль.

– Я тоже прошу меня простить, отец, я недостойна даже того, чтобы исповедаться.

– Все мы достойны перед Богом.

– Кроме меня. Я недостойна, отец.

– Вы должны исповедаться, Мария. Я не могу продолжать мессу – вам надо предстать перед Ним очищенной.

Она стала на колени.

– Простите меня, отец, так как я согрешила, но я могу только признаться, что недостойна исповеди, – прошептала она прерывающимся голосом.

Отец Алвито сочувственно положил руку ей на голову.

– Дочь моя, позволь мне просить у Бога прощения за твои грехи. Позволь мне от Его имени дать тебе прощение и представить тебя перед Ним. – Он благословил ее и продолжал свою мессу в воображаемом соборе, под рассветным небом… службу более реальную и более красивую, чем те, которые они воочию видели в своей жизни.

«Эразмус» поставили на якорь достаточно далеко от берега, чтобы оставалось вдоволь свободного пространства, и настолько близко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Блэксорн не помнил такой защищенной от штормов стоянки: шесть саженей чистой воды и прочный грунт под ними, и все кругом, кроме узкого прохода, окружено высокими горами, способными укрыть от самых страшных ураганов.

Дневной переход из Эдо не ознаменовался никакими происшествиями, хотя и был утомителен. В половине ри к северу, у пирса рыбачьей деревушки Иокогама, стояла на якоре галера; на борту «Эразмуса» они остались одни – Блэксорн со своей командой и вассалами. Ябу и Нага спустились на берег, чтобы провести инспекцию мушкетного полка, получившего приказание вскоре присоединиться к ним. На западе низко над горизонтом висело раскаленное солнце, ярко‑розовое небо обещало на следующий день хорошую погоду.

– Почему сейчас, Урага‑сан? – спросил Блэксорн с юта. Кормчий все время недосыпал, здорово устал, и глаза у него были красные. Только что он приказал команде, да и всем остальным идти спать, а тут Урага… Попросил отложить отдых – желает узнать, есть ли среди его вассалов христиане, – Вы не можете подождать до завтра?

– Нет, господин, извините, – Урага взглянул на него, стоя перед собравшимися самураями; голландская команда беспокойной толпой сгрудилась у релинга. – Пожалуйста, извините меня, но это очень важно определить сразу же. Вы их самый большой враг, – значит, должны их знать, чтобы принять меры вовремя. Я обязан защитить вас. Это ведь недолго.

– Все на палубе?

– Да, господин.

Блэксорн подошел ближе к релингу и спросил по‑японски:

– Есть здесь кто‑нибудь из христиан? – Ответа не последовало. – Приказываю христианам выйти вперед, – Никто не двинулся. Тогда он повернулся к Ураге: – Поставь десять человек на охрану палубы, и распусти остальных.

– С вашего разрешения, Анджин‑сан. – Урага вынул из‑под кимоно маленькую нарисованную маслом икону, которую захватил в Эдо, и бросил ее на палубу изображением вверх, потом наступил на нее… Блэксорн и его команда были встревожены таким святотатством – все, кроме Жана Ропера, – Пожалуйста, пусть все ваши вассалы сделают так же, – предложил Урага.

– Зачем?

– Я знаю христиан, – Глаза Ураги были наполовину спрятаны под полями шляпы. – Пожалуйста, господин. Важно, чтобы это сделал каждый. И именно сейчас, вечером.

– Хорошо, – неохотно согласился Блэксорн. Урага повернулся к вассалам Блэксорна.

– По моему предложению наш господин требует, чтобы каждый из вас сделал так же.

Самураи принялись гомонить, потом один из них заявил:

– Мы ведь уже сказали, что мы не христиане. Что это докажет, если мы будем топтать картину варварского бога? Ничего!

– Христиане – враги нашего хозяина! Христиане – изменники! Но христиане есть христиане. Прошу простить меня, я знаю христиан, – к моему стыду, я предал наших настоящих богов. Считаю, что это необходимо для безопасности нашего господина.

– Раз так, говорить больше не о чем, – Самурай вышел вперед и наступил на икону. – Я не исповедую религию чужеземцев! Ну, давайте все! Делайте, что вам сказали!

Один за другим самураи выходили вперед… Блэксорн смотрел молча, но церемония эта ему не нравилась… Ван‑Некк обеспокоился.

– По‑моему, это не дело.

Винк поднял глаза на ют.

– Негодяи! Они перережут нам глотки не задумываясь! Вы уверены, что им можно доверять, кормчий?

– Да, уверен.

– Да‑а, – протянул Джинсель, – ни один католик не пошел бы на это, а, Джохан? Хитер этот Урага‑сан…

– Какая разница, окажутся эти педерасты папистами или нет, – все равно они поганые самураи.

– Вот уж правда, – вставил свое слово Круук.

– Пусть даже и так, все равно не годится поступать по‑свински, – повторил Ван‑Некк.

Самураи, двигаясь беспорядочной толпой, один за другим наступали на икону, которая валялась на палубе. Зрелище не из приятных… Блэксорн уже жалел, что согласился, – до темноты предстояло еще переделать столько важных дел… Мысли его отвлеклись от этого глупого топтания, глаза обратились к деревне, окруженной горами. На склонах холмов рассыпались сотни соломенных навесов – лагерь мушкетного полка. «Скорее бы на берег! – подумал он. Так хотелось осмотреть эту землю – она теперь его, похвастаться наделом, который дал ему Торанага и куда входила Иокогама. – Бог мой! – сказал он себе. – Я – хозяин одной из самых больших гаваней в мире!» Он совсем забыл о том, что происходит на палубе.

Один самурай вдруг обошел икону, выхватил меч и бросился на Блэксорна. Дюжина встревоженных самураев тут же смело выскочила перед ними и загородила ют. Блэксорн вернулся на землю из страны своих мечтаний… Он мгновенно выхватил пистолет, взвел курок и прицелился… Все рассыпались по палубе, толкаясь, спотыкаясь и в общей суматохе мешая друг другу. Самурая юзом протащило по палубе до полной остановки, он яростно заревел, переменил направление и рубанул мечом, целясь в Урагу, который чудом избежал удара. На него накинулась кучка самураев, но он увернулся, бросился к борту и прыгнул в море… Четверо самураев, умевшие плавать, бросили боевые мечи, зажали во рту ножи и прыгнули вслед за ним, остальные вместе с голландцами столпились у борта.

Блэксорн спрыгнул на планшир: сначала он ничего не мог разглядеть внизу, потом различил в воде кружащиеся темные тени. Один самурай вынырнул, глотнул воздуху и опять ушел вниз… Скоро на поверхности появились четыре головы, – между ними плавал труп с ножом в горле…

– Простите, Анджин‑сан, это его собственный нож! – крикнул один из них, перекрывая крики остальных.

– Урага‑сан, скажите им – пусть обыщут, потом оставят на корм рыбам!

Обыск ничего не дал. Когда все опять собрались на палубе, Блэксорн указал на икону заряженным пистолетом:

– Все самураи, идите еще раз! – Ему подчинились мгновенно, и он удостоверился, что испытание прошли все до одного. Потом, чтобы поощрить и отблагодарить Урагу, он приказал и своей команде сделать то же самое. Послышались протесты.

– Без разговоров! – прорычал Блэксорн. – Быстро! Или я подгоню вас ногой под зад!

– Не стоит так, кормчий, – миролюбиво произнес Ван‑Некк, – мы ведь не вонючие местные язычники!

– Они не вонючие местные язычники! Они самураи, клянусь Богом!

Все уставились на него. Гнев, подхлестнутый страхом, вырвался наружу. Ван‑Некк продолжал что‑то возражать, но тут вмешался Джинсель:

– Самураи – язычники, негодяи! Они – или такие, как они, – убили Пьетерсуна, нашего адмирала и Маетсуккера!

– Но без этих самураев мы никогда не вернемся домой, поняли?

Теперь за командой наблюдали все самураи. Они угрожающе двинулись в сторону Блэксорна, явно показывая намерение его защитить. Ван‑Некк плюнул.

– Да ладно, черт с ними! Мы все немного обидчивы и прилично устали – ночью нам досталось! Мы здесь не хозяева, ни один из нас – даже кормчий. Он знает что делает, – он командир! Теперь же он у нас адмирал!

– Оно так, но он не прав, что становится на их сторону, а не на нашу… И, ей‑богу, он не король – мы такие же, как он, – прошипел Жан Ропер. – Если он вооружен как они и может говорить с этими гомосеками, это еще не делает его командиром над нами! Мы с ним наравне перед нашим и его законом, ей‑богу, хоть он и англичанин! Он поклялся соблюдать правила! Что, кормчий, разве не так?

– Верно, – отвечал Блэксорн. – В море это наш закон – там мы хозяева, и там нас много. Теперь – не то. Делайте, что я сказал, и быстро!

Команда продолжала роптать, но все повиновались.

– Сонк! Ты нашел грог?

– Ничего нет, черт бы их взял!

– Я пришлю саке на борт. – Перейдя на португальский, Блэксорн добавил: – Урага‑сан, вы пойдете со мной на берег и возьмете с собой кого‑нибудь из гребцов. Вы четверо, – сказал он по‑японски, указывая на тех, кто нырял с борта, – теперь капитаны. Понятно? Возьмите каждый по пятьдесят человек.

– Хай, Анджин‑сан.

– Как вас зовут? – спросил он одного из них, высокого, спокойного мужчину со шрамом на щеке.

– Нава Сисато, господин.

– Вы сегодня капитан всего корабля – пока я не вернусь.

– Да, господин.

Блэксорн подошел к трапу, где внизу была привязана шлюпка.

– Куда вы собираетесь, кормчий? – встревоженно спросил Ван‑Некк.

– На берег. Вернусь позднее.

– Хорошо, мы поедем все!

– Ей‑богу, я вернусь с…

– И я. Я поеду… Боже мой, не оставляй меня…

– Нет! Я поеду один!

– А как же с нами! – вскинулся Ван‑Некк, – что нам делать? Не покидай нас, кормчий! Что мы…

– Просто ждите! – ответил Блэксорн. – Я поищу еду и выпивку и пришлю на борт.

Джинсель воинственно налетел на Блэксорна:

– Я думал, мы собираемся вернуться вечером… Почему мы не возвращаемся обратно? Сколько времени мы собираемся оставаться здесь, кормчий. Сколько? Да, а что с Эдо? – Джинсель еще возвысил голос. – Долго нам торчать здесь, с этими проклятыми обезьянами?

– Да, обезьянами, – с удовольствием повторил Сонк. – А наши пожитки, соседи?

– Что с нашими эта? Кормчий, а как же наши приятели, женщины?

– Они прибудут завтра, – пришлось пообещать Блэксорну. – Потерпите, я вернусь быстро. Баккус, ты остаешься старшим! – Он опять пошел к трапу.

– Я с тобой! – резко заявил Жан Ропер, направляясь за ним следом. – Мы в гавани, уже были всякие случаи – надо взять какое‑нибудь оружие.

Блэксорн резко повернулся к нему – и сразу же вскинулось больше дюжины мечей, готовых разрубить Жана Ропера.

– Еще слово и ты покойник! – предупредил Блэксорн.

Высокий, худой купец вспыхнул – и остановился.

– Придерживай язык, когда ты рядом с самураями, – каждый из них может отсечь тебе голову раньше, чем я успею его остановить. Вот что значит невоспитанность! Ну‑ка, может еще кто попробует? Самураи так обидчивы, а с вами и я становлюсь обидчивым. А оружие вы получите, когда потребуется. Все ясно?

Жан Ропер уныло кивнул и отошел – запал его явно иссяк. Самураи все еще сохраняли настороженность… Блэксорну пришлось принять меры: он успокоил их несколькими японскими словами и четко отдал приказ: под страхом смерти оставить его команду в покое! Он спустился по трапу и сел в лодку, за ним – Урага и один самурай. Сисато, оставленный капитаном, приблизился к Жану Роперу, заметно унявшемуся после речи Блэксорна, поклонился, отошел – и тут же словно забыл о только что разыгравшейся сцене. … Когда лодка была уже далеко от корабля, Блэксорн поблагодарил Урагу за поимку шпиона.

– Пожалуйста, не благодарите. Это только наш долг.

Блэксорн сказал по‑японски, чтобы понял и другой самурай:

– Да, долг. Но ваше жалованье теперь изменится – вы будете получать сто коку в год, а не двадцать.

– О, господин, благодарю вас. Я не заслужил этого. Я только выполнял свой долг…

– Говорите медленно. Не понимаю.

Урага извинился и повторил медленнее.

Блэксорн счел необходимым повторить свои похвалы. Вдруг усталость охватила его, – он поудобнее уселся на корме и едва преодолевал дремоту, глаза закрывались сами собой… Надо все же еще раз убедиться, что корабль хорошо поставлен… Ван‑Некк и остальные стояли у планшира, он пожалел, что взял их на борт, хотя и знал, что выбора не было: без них этот переход был бы небезопасным. «Взбалмошный народ… Какого черта я с ними связался… Все мои вассалы знают про деревню эта, а моряки мои такие же противные, как… Боже, о чем это я! Карма…» Он все же вздремнул… Когда лодка ткнулась носом в берег у пирса, Блэксорн вернулся к реальности – и не сразу сообразил, где он… Во сне он пребывал в замке, в объятиях Марико – совсем как в прошлую ночь… … Прошлой ночью, после любви, они лежали в полусне… Фудзико стерегла их покой, Дзиммоко стояла на страже, когда Ябу и его самураи постучали у дверей… Вечер начинался так приятно: Фудзико благоразумно пригласила Кику, и он никогда не видел Кику такой красивой и жизнерадостной… Когда колокола пробили час кабана, точно как обещала, прибыла Марико.

Было очень весело, много саке, но вскоре Марико нарушила все очарование этого вечера:

– Извините, но вы в большой опасности, Анджин‑сан… – Она рассказала то, что узнала от Дзеко об Ураге. И Кику и Фудзико – обе были одинаково возмущены и встревожены.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, я прослежу за ним, – успокаивал их Блэксорн.

Но Марико продолжала:

– Возможно, вам следует остерегаться и Ябу‑сама тоже, Анджин‑сан.

– Что вы говорите?

– Сегодня днем я видела ненависть на вашем лице. Он тоже ее заметил.

– Ерунда! Сигата га наи, нех?

– Нет, простите, вы совершили одну большую ошибку. Зачем вы остановили своих людей, когда они в самом начале окружили Ябу‑сама? Они быстро расправились бы с ним, и ваш враг погиб бы без всякого риска для вас!

– Это было бы нечестно, Марико‑сан! Все – против одного! Это подло!

Марико объяснила Кику и Фудзико, о чем они говорят, и опять обратилась к нему:

– Пожалуйста, извините меня, Анджин‑сан, но мы все считаем, что так думать очень опасно, и просим вас вести себя по‑другому. Опасно, неправильно и наивно! Прошу извинить мне такую прямоту. Ябу‑сан погубит вас!

– Нет, пока нет, я все еще очень нужен ему. И Оми‑сану.

– Кику‑сан говорит: пожалуйста, передайте Анджин‑сану, чтобы он опасался Ябу и этого Ураги тоже. Анджин‑сану трудно судить о том, что здесь может оказаться важным.

– Я согласна с Кику‑сан, – заявила Фудзико. Кику вскоре ушла, чтобы провести вечер с Торанагой. Тут Марико снова нарушила покой и согласие, царившие в этой комнате:

– Сегодня вечером я должна сказать – сайонара, Анджин‑сан. Я уезжаю на рассвете.

– Не надо сейчас прощаться, – попробовал возражать Блэксорн. – Все теперь может измениться. Завтра я увижу Торанагу. Мне ведь разрешено ехать куда хочу – я возьму вас в Осаку. Мне дадут галеру или маленькую лодку. В Нага…

– Нет, Анджин‑сан! Простите, я должна ехать как мне приказано! – Никакие доводы ее не тронули.

Он чувствовал, что молчаливая Фудзико наблюдает за ним, сердце щемило при мысли об отъезде Марико… Блэксорн взглянул на Фудзико, та извинилась и вышла, закрыв за собой седзи. Они остались одни – Фудзико не вернется, некоторое время они в безопасности… Их страсть была бурной и быстрой… Но вот послышались шаги, голоса… они едва успели привести себя в порядок, как через внутреннюю дверь к ним пробралась Фудзико и вошел Ябу с приказами Торанаги о немедленном тайном отъезде:

– Иокогама, Анджин‑сан, потом Осака – краткая остановка, – потом опять Нагасаки, обратно в Осаку и снова сюда, домой! Я послал за вашей командой, чтобы ее доставили на корабль.

Возбуждение охватило Блэксорна от этой посланной небом удачи.

– Да, Ябу‑сан. Но Марико‑сан… Марико‑сан тоже едет в Осаку… Ей бы лучше с нами – быстрее, безопаснее…

– Невозможно, прошу прощения. Нужно торопиться! Собирайтесь! Прилив, понимаете? Прилив, Анджин‑сан!

– Хай, Ябу‑сан. Но Марико‑сан едет в Осаку…

– Прошу меня извинить, но у нее приказы, как у нас всех. Марико‑сан! Объясните ему! Скажите, чтобы он торопился!

Ябу был неумолим, и так поздно ночью нельзя было пойти к Торанаге, чтобы попросить его отменить приказ. Не было возможности еще поговорить с Марико или Фудзико, оставалось только торопливое официальное прощание. Но они скоро встретятся в Осаке.

– Очень скоро, Анджин‑сан, – так с ним простилась Марико.

«Господи, Боже мой, не дай мне потерять ее!» – взмолился Блэксорн. Морские чайки кричали над берегом – их крики еще больше усиливали тоску расставания.

– Потерять… кого, господин?

Блэксорн опомнился от своих мечтаний и показал на видневшийся вдали корабль.

– Мы называем корабль – «она», мы думаем о нем, как о женщине. Вакаримас ка?

– Хай.

Блэксорн еще мог различать на борту маленькие фигурки – это его команда… Перед ним сразу же встала неразрешимая задача… «Они нужны тебе на борту, – сказал он себе, – и еще много таких, как они! И новые моряки не станут лучше относиться к самураям – большинство ведь тоже католики… Как же мне управляться с ними? Марико была права. Если рядом будут католики – я покойник!»

– Даже я, Анджин‑сан… – шепнула она прошлой ночью.

– Нет, Марико‑сан, только не вы!

– Вы сказали сегодня днем, что мы – ваши враги.

– Я сказал, что большинство католиков – мои враги.

– Они убьют вас, если смогут.

– Возможно… Но ты… мы правда встретимся в Осаке?

– Да, я люблю тебя! Анджин‑сан, помните: бойтесь Ябу‑сана…

«Они все правы насчет Ябу, – думал Блэксорн. – Что бы он ни говорил, что бы ни обещал – я и правда сделал большую ошибку… Зачем остановил своих людей, когда он так попался?.. Этот негодяй пока притворяется, но тут же перережет мне глотку, как только я перестану быть ему полезным. И все‑таки Ябу тоже прав: и он мне нужен. Никогда я не попал бы в Нагасаки и не вернулся бы живым без защиты! Он, конечно, помог убедить Торанагу… Если он будет командовать своими двумя тысячами фанатиков, мы сможем разнести Нагасаки и, кто знает, даже Макао… Мадонна! Один я беспомощен!» Тут он вспомнил: Дзеко сказала Марико про Урагу – ему нельзя доверять. «Нет, Дзеко ошиблась в нем… В чем еще она ошибается?»

Читайте далее: Часть пятая

---

^[1] Тя‑но‑ю была официальная, очень ритуализованная чайная церемония (прим. перев.)