Отец Мартин Алвито из Общества Иисуса был взбешен. Как раз в тот момент, когда он узнал, что ему надо готовиться ко встрече с Торанагой, на которой ему потребуется напрячь весь его ум, он столкнулся с новой мерзостью, которая не могла ждать.
– Что вы скажете в свое оправдание? – бросил он своему японскому помощнику, который в униженной позе, накинув капюшон, стоял перед ним на коленях. Остальные братья стояли полукругом, заняв всю маленькую комнату.
– Пожалуйста, простите меня, отец. Я согрешил, – заикаясь, произнес несчастный, – пожалуйста, простите…
– Я повторяю: это всемогущий Бог в своей мудрости прощает, не я. Вы совершили смертельный грех. Вы нарушили вашу святую клятву. Понятно?
Ответ был едва слышен:
– Извините, святой отец… – Мужчина был щуплый и болезненный. После крещения его звали Джозефом, ему было тридцать лет. Его товарищи, все братья Общества, были в возрасте от восемнадцати до сорока лет. У всех были выбриты тонзуры, все они были благородного самурайского происхождения из провинций острова Кюсю, все хорошо подготовлены к сану священника, хотя никто из них еще не был посвящен в духовный сан.
– Я исповедался, отец, – сказал брат Джозеф, склонив голову.
– Вы думаете, этого достаточно? – отец Алвито нетерпеливо отвернулся от него и подошел к окну. Комната была самой обыкновенной, маты в хорошем состоянии, бумажные стенки‑седзи требовали ремонта. Гостиница была старая, третьего класса, но лучшая из того, что можно было найти в Ёкосе, остальное все было занято самураями. Он выглянул в сад, слыша, как далекий голос Кику перекрывает шум реки. Пока куртизанка не кончила петь, он был уверен, что Торанага не пришлет за ним. «Грязная шлюха», – сказал он почти себе самому, вопиющий диссонанс японского пения раздражал его больше обычного, увеличивая его гнев на отступника Джозефа.
– Послушайте, братья, – сказал Алвито остальным, повернувшись к ним. – Мы все осуждаем брата Джозефа, который вчера вечером в этом городе пошел к проститутке, нарушив святую клятву воздержания, нарушив свою святую клятву послушания, оскорбив свою святую душу, свое положение иезуита, свое место в церкви и все, что стоит за этим. Перед Богом я спрашиваю каждого из вас: совершал ли кто‑нибудь из вас подобное?
Все замотали головами.
– Вы когда‑нибудь совершали подобное?
– Нет, отец.
– Вы грешник! Перед Богом, вы признаете, что согрешили?
– Да, отец, я уже ис…
– Отвечайте мне перед Богом, это в первый раз?
– Нет, это было не впервые, – сказал Джозеф, – я… я был с другой четыре ночи назад – в Мисиме.
– Но… но вчера вы читали мессу! А как же ваша исповедь вчера и позавчера и еще… вы не признались. Вчера вы читали мессу! Ради Бога, скажите, вы приняли причастие, не исповедовавшись, полностью осознавая свой смертельный грех?
Брат Джозеф был серым от стыда. Он был с иезуитами с восьми лет.
– Это было… это было первый раз, отец. Только четыре дня назад. Я был безгрешен всю свою жизнь. Меня соблазняли – и, Святая Мадонна, прости меня, на этот раз я не устоял. Мне тридцать лет. Я мужчина… мы все мужчины. Пожалуйста, господин, отец Иисус прощал грешников, почему вы не можете простить меня? Мы все мужчины…
– Мы все священники!
– Мы не настоящие священники! Мы не исповедуем – мы даже не посвящены! Мы не настоящие иезуиты. Мы не можем дать четвертый обет, как вы, отец, – уныло сказал Джозеф, – другие ордены посвящают своих братьев, но только не иезуиты. Почему бы не…
– Придержите ваш язык!
– Я не буду, – вспыхнул Джозеф. – Пожалуйста, извините меня, отец, но почему бы не посвятить нескольких из нас? – Он указал на одного из братьев, высокого, круглолицего человека, который спокойно наблюдал за происходящим, – Почему бы не посвятить брата Михаила? Он обучается у вас с двенадцати лет, сейчас ему тридцать шесть, и он настоящий христианин, почти священник. Он обратил в нашу веру тысячу человек, но все еще не посвящен, хотя…
– Ради Бога, вы будете…
– Ради Бога, ответьте мне, отец, почему никто из нас не посвящен. Кто‑нибудь должен осмелиться спросить вас! – Джозеф вскочил. – Я готовился шестнадцать лет, брат Маттео – двадцать три, Джулиус еще больше – мы тратим все свои жизни – бесчисленные годы. Мы знаем молитвы, службы, псалмы лучше, чем вы, а Михаил и я даже и говорим на латыни и порту…
– Прекратите!
– Португальском, и мы читаем большую часть проповедей и ведем дебаты с буддистами и всеми остальными язычниками и принимаем в нашу веру больше всех остальных. Мы это делаем! Во имя Бога и Мадонны, чем мы плохи? Почему мы недостаточно хороши для иезуитов? Только потому, что мы не португальцы или испанцы или потому, что не такие круглоглазые и волосатые? Скажите ради Бога, отец, почему в иезуиты не посвящают японцев?
– Сейчас тебе следует прикусить язык!
– Мы даже были в Риме, Михаил, Джулиус и я, – взорвался Джозеф. – Вы никогда не были в Риме, не встречались с епископом или Его Святейшеством папой римским, как мы…
– Это еще одна причина, почему вам лучше не спорить. Вы дали обет воздержания, бедности и послушания. Вас выбрали среди многих, оказали вам милости по сравнению с другими, а вы позволили так погубить свою душу…
– Извините, отец, но я не думаю, что нам очень повезло, после того, как мы потратили восемь лет на поездку туда и обратно, если после нашего обучения, молитв, проповедей и ожидания никто из нас даже не посвящен, хотя нам это и обещали. Мне было двенадцать, когда я оставил свой дом. Джулиусу было один…
– Я запрещаю вам говорить! Я приказываю вам остановиться, – в наступившем после этого ужасном молчании Алвито поглядел на остальных, которые стояли по стенкам, смотрели и внимательно слушали их разговор. – Вы все будете посвящены в свое время. Но вы, Джозеф, перед Богом вы будете…
– Перед Богом, – взорвался Джозеф, – когда?
– Когда будет угодно Богу, – парировал Алвито, ошеломленный открытым неповиновением, – на колени!
Брат Джозеф пытался еще раз посмотреть на него, но не решился, его порыв прошел, он вздохнул, стал на колени и наклонил голову.
– Может быть, Бог смилостивится над вами. Вы сами признались в ужасном смертельном грехе, виновны в нарушении вашего святого обета воздержания, вашего обета послушания вашим наставникам. И виновны в немыслимом высокомерии. Как осмелились вы оспаривать приказы нашего епископа или политику нашей церкви? Вы рискуете своей бессмертной душой. Вы неблагодарны по отношению к вашему Богу, вашему Обществу, вашей церкви, вашей семье и вашим друзьям. Ваш случай так серьезен, что он будет рассматриваться самим отцом‑ревизором. До этого времени вы не будете допущены к причастию, вам не разрешено принимать участие в службе – плечи Джозефа затряслись от угрызений совести, охвативших его, – Как начальная эпитимия, вам запрещается разговаривать, вы будете питаться только рисом и водой в течение тридцати дней, в течение тридцати суток вы каждую ночь будете проводить в молитвах святой Мадонне о прощении вашего ужасного греха, а кроме того, вы будете наказаны. Тридцать ударов бичом. Снимите сутану.
Плечи Джозефа перестали дрожать. Он поднял глаза:
– Я принимаю все, что вы приказали, отец, – сказал он, – и я прошу прощения чистосердечно, от всей души. Я прошу вашего прощения, как я всегда буду просить божьего прощения. Но я не буду наказан бичом, как обычный преступник.
– Вы будете наказаны!
– Пожалуйста, извините меня, отец, – сказал Джозеф, – ради Святой Мадонны я могу вынести любую боль. Наказание мне не страшно, смерть мне не страшна. То, что я проклят и буду гореть на вечном огне в аду – может быть, это моя карма, и я это вынесу. Но я самурай. Я из семьи господ Харима.
– Ваша гордость ужасает меня. Вас наказывают не для того, чтобы причинить вам боль, но чтобы смирить вашу ужасную гордыню. Обычные преступники? Где ваше смирение? Наш господин Иисус Христос вынес все унижения. И умер с обычными преступниками.
– Да. Здесь наша общая проблема, отец.
– В чем она?
– Пожалуйста, простите мою прямоту, отец, но если бы король королей не умер как обычный преступник на кресте, самурай мог бы принять…
– Замолчите!
– Христианство более элементарно. Общество очень мудро избегает проповеди распятия Христа, как делают другие ордены…
Как ангел мщения, Алвито поднял свой крест перед собой, словно защищаясь им:
– Во имя Бога, молчи и смирись, или ты будешь отлучен от церкви! Разденьте его!
Остальные ожили и стали подходить к нему, но Джозеф встал, в руке его появился нож, выхваченный из‑под одежды, он прижался спиной к стене. Все замерли. Кроме брата Михаила. Брат Михаил медленно и спокойно подходил к нему, протянув руку:
– Пожалуйста, отдай мне нож, брат, – спокойно сказал он.
– Нет. Пожалуйста, прости меня.
– Тогда молись за меня, брат, как я молюсь за тебя, – Михаил спокойно подходил к оружию.
Джозеф отскочил на несколько шагов назад, потом приготовился к смертельному удару:
– Прости меня, Михаил.
Михаил продолжал приближаться.
– Михаил, остановитесь. Оставьте его одного, – приказал Алвито.
Михаил повиновался, остановившись в нескольких дюймах от занесенного оружия.
Алвито сказал, мертвенно побледнев:
– Бог с тобой, Джозеф. Ты отлучен. Сатана завладел твоей душой на земле, так же как он овладеет ею после смерти. Уходи!
– Я отказываюсь от христианского Бога! Я японец – я синтоист. Моя душа теперь принадлежит только мне. Я не боюсь, – выкрикнул Джозеф. – Да, у меня есть гордость – в отличие от вас, чужеземцев. Мы – японцы, мы не иностранцы. Даже наши крестьяне не такие дикари.
Алвито с торжественным видом сделал знак крестом, как бы защищаясь от них всех и бесстрашно повернулся спиной к ножу.
– Давайте помолимся все вместе, братья. В наших рядах сатана.
Остальные тоже отвернулись, многие опечаленные, некоторые все еще в шоке. Только Михаил остался там, где он стоял, глядя на Джозефа. Джозеф снял четки и крест. Он собирался бросить их, но Михаил удержал его руку:
– Пожалуйста, брат, пожалуйста, отдай их мне – просто как подарок, – сказал он.
Джозеф долго смотрел на него, потом отдал.
– Пожалуйста, прости меня.
– Я буду молиться за тебя, – сказал Михаил.
– Ты не слышал? Я отказался от Бога!
– Я буду молиться, чтобы Бог не отказался от тебя, Урага‑нох‑Тадамаса‑сан.
– Прости меня, брат, – сказал Джозеф. Он сунул нож за пояс, толкнул дверь и, как слепой, пошел по коридору на веранду. Все с любопытством смотрели на него, среди них был и рыбак Уо, который терпеливо ждал в тени. Джозеф пересек двор и направился к воротам. У него на дороге стоял самурай.
– Стой!
Джозеф остановился.
– Извините, куда вы направляетесь?
– Простите меня, пожалуйста, я… я не знаю.
– Я служу у господина Торанаги. Извините, я не мог не слышать того, что там происходило. Вся гостиница должна была слушать это. Поразительно плохие манеры… удивительные для вашего господина. Так кричать и нарушать тишину. И вы тоже. Я здесь на часах. Я думаю, вам лучше пойти к начальнику нашей стражи.
– Я думаю, что пойду другой дорогой. Пожалуйста, извините…
– Вы никуда не пойдете сейчас. Кроме как к нашему начальнику.
– Что? А, да. Да, извините, конечно, – Джозеф пытался заставить себя что‑либо соображать.
– Хорошо. Спасибо, – самурай отвернулся к другому самураю, подходившему со стороны моста, и приветствовал его.
– Я пришел за Тсукку‑саном, чтобы отвести его к господину Торанаге.
– Вас ждут.
Глава Сорок Третья
Торанага следил за тем, как высокий священник пересекал поляну, мигающий свет факелов делал его худое лицо еще более неподвижным, чем обычно, черная борода подчеркивала остроту его черт. Оранжевая буддистская накидка священника отличалась элегантностью, четки и крест висели на поясе.
В десяти шагах отец Алвито остановился, стал на колени и почтительно поклонился, начиная обычный ритуал обмена любезностями.
Торанага сидел на помосте один, охрана полукругом располагалась далеко за пределами слышимости. Только Блэксорн стоял поблизости, облокотившись на помост, как ему и было приказано, его глаза впились в священника. Появившийся Алвито не заметил его.
– Рад видеть вас, господин Торанага‑сан, – сказал отец Алвито.
– И я тоже, Тсукку‑сан, – Торанага предложил священнику усаживаться поудобнее на подушке, положенной на татами, лежащем на земле перед помостом. – Я давно вас не видел.
– Да, господин, можно так сказать, – Алвито вдруг осознал, что подушка лежала на земле, а не на помосте. Он также заметил то, как небрежно Блэксорн носит при Торанаге самурайские мечи и то, как он, ссутулившись, спокойно стоит перед ним, – я привез конфиденциальное послание от моего начальства, отца‑инспектора, который выражает вам свое глубокое почтение.
– Благодарю вас, но сначала расскажите мне о своих делах.
– Хорошо, господин, – сказал Алвито, зная, что Торанага не мог не заметить смятения, которое охватило его, и того, как он пытается скрыть его, – сегодня я слишком хорошо осознал свои неудачи. Сегодня вечером я желал, чтобы мне позволили отложить мои земные обязанности и погрузиться в молитву, просить Бога о милости. – Он был пристыжен тем, что у него не хватило смирения. Хотя грех Джозефа был ужасен, Алвито вел дело чересчур поспешно, в злобе и глупости. Это была его вина, что душа была отброшена и пропала навеки, – Наш Господь однажды сказал:
– «Да минет меня чаша сия», – но даже он удержал чашу. Мы в миру пытаемся следовать ему по мере наших слабых сил. Пожалуйста, извините меня, что я позволил себе говорить с вами о своих проблемах.
– А что у вас за «чаша», старина?
Алвито рассказал. Он знал, что скрывать факты не было смысла, так как Торанага скоро все равно узнал бы обо всем, если уже не знал всей истории, и много лучше для него было рассказать все самому, чем чтобы тот услышал искаженную версию.
– Очень жаль потерять брата, ужасно, что появится еще один отверженный, как бы велико ни было это преступление. Мне следовало быть более терпеливым. Это моя ошибка.
– Где он сейчас?
– Не знаю, господин.
Торанага окликнул часового:
– Сходите за этим отступником‑христианином и приведите его сюда завтра в полдень. – Самурай поклонился.
– Я прошу вашей милости, господин, – быстро сказал Алвито, имея в виду этот случай. Но он знал, что чтобы он ни сказал, это не заставит Торанагу отступить от уже выбранного решения. Он опять пожалел, что Общество не имело здесь свой мирской орган, могущий арестовывать и наказывать отступников, как везде во всем мире. Он неоднократно рекомендовал его создать, но каждый раз это предложение отклонялось и здесь, в Японии, и в Риме главой Ордена. «Все‑таки без своей собственной действующей в миру организации, – устало подумал он, – мы никогда не сможем поддерживать настоящей дисциплины ни среди братьев по Ордену, ни среди паствы».
– Почему в вашем Обществе нет посвященных в духовный сан, Тсукку‑сан?
– Потому, господин, что среди новообращенных еще нет достаточно хорошо подготовленных. Например, абсолютно необходимо знание латыни, так как наши братья, согласно требованиям Ордена, в любое время могут быть отправлены в поездку в любую точку земли, а латынь, к сожалению, очень трудно выучить. Пока еще никто не подготовлен.
Алвито верил в это всем сердцем. Он также твердо противостоял иезуитскому духовенству, считающему, что надо посвящать в сан японцев, вопреки мнению отца‑ревизора.
– Ваше высочество, – говорил он каждый раз, – я прошу вас простить меня, не обманывайтесь их скромным и благопристойным видом. Это все невероятные характеры, и в конце концов все равно победит их гордость и их японская природа. Они никогда не будут настоящими слугами общества или надежными солдатами Его Святейшества, наместника Бога на земле, послушного ему одному. Никогда.
Алвито мельком взглянул на Блэксорна, потом снова на Торанагу, который сказал:
– Но два или три из них, этих учащихся на священников, говорят по‑латыни и по‑португальски, не так ли? Этот человек сказал правду? Почему их не утвердили священниками?
– Извините, но епископ нашего Ордена не считает их достаточно подготовленными. Может быть, трагическое падение Джозефа и является таким примером.
– Плохо нарушать такую важную клятву, – сказал Торанага. Он вспомнил тот год, когда эти трое уплыли из Нагасаки на Черном Корабле, чтобы быть представленными при дворе испанского короля и дворе главного священника христиан, тот год, когда был убит Города. Они уехали наивными молодыми новообращенными христианами и вернулись точно такими же ограниченными и почти так же плохо информированными, как в момент отъезда.
– Глупая трата, – подумал Торанага, – потеря невероятных перспектив, от которых отказался Города, хотя возникали такие значительные преимущества.
– Нет, Тора‑сан, нам нужно христиан противопоставить буддистам, – говорил Города, – многие буддистские священники и монахи – солдаты, не так ли? Большинство их. А христиане нет, так? Пусть этот длинный священник возьмет с собой трех юношей, которых сам выберет, они ведь все с Кюсю, эти заблудшие души? Я говорю вам, что мы должны поддержать христиан. Не надоедайте мне со своими долгосрочными планами, но сожгите все буддистские монастыри, какие сможете. Буддисты только мухи на падали, а христиане всего лишь мешок ни с чем.
«Теперь уже нет, – подумал Торанага с растущим возмущением, – теперь они шершни».
– Да, – сказал он вслух, – очень плохо не сдерживать клятвы, кричать и нарушать покой гостиницы.
– Пожалуйста, извините меня, господин, и простите за то, что я докучаю вам своими проблемами. Спасибо, что вы меня выслушали, как всегда, ваше участие помогает мне лучше себя почувствовать. Можно, я поздороваюсь с кормчим?
Торанага согласился.
– Я должен поздравить вас, кормчий, – сказал Алвито по‑португальски, – ваши мечи очень идут вам.
– Благодарю вас, отец, я учусь ими пользоваться, – ответил Блэксорн. – Но сожалею, что еще не очень хорошо ими владею. Я больше привык к пистолетам, абордажным саблям или пушкам, если уж приходится воевать.
– Я молюсь о том, чтобы вам не пришлось больше никогда сражаться, кормчий, и чтобы ваши глаза открылись для бесконечного милосердия божьего.
– Мои открыты, ваши затуманены.
– Ради спасения вашей собственной души, кормчий, откройте ваши глаза и ум. Возможно, что вы ошибаетесь. Но даже и в этом случае я благодарю вас за спасение жизни господина Торанаги.
– Кто вам рассказал об этом?
Алвито не ответил. Он повернулся обратно к Торанаге.
– О чем вы говорили? – нарушил молчание Торанага.
Алвито рассказал ему, добавив:
– Хотя он и враг моей веры и пират, я рад, что он спас вас, господин. Неисповедимы пути господни. Вы оказали ему большую честь, сделав его самураем.
– Он также и хатамото, – Торанага был доволен растущим удивлением священника, – Вы привезли словарь?
– Да, господин, и несколько карт, о которых вы просили, где указано несколько португальских баз на пути из Гоа. Книга у меня в багаже. Может быть, мне послать кого‑нибудь за ней или я сам занесу ее попозже?
– Передадите ее кормчему. Сегодня вечером или завтра. Вы принесли отчет?
– О ружьях, которые, как говорят, привезли из Макао? Отец‑инспектор готовит его, господин.
– А о числе наемников из Японии на каждой из ваших новых баз?
– Отец‑инспектор затребовал современные данные о всех них, господин, которые он представит вам, как только они будут пополнены.
– Хорошо. Теперь скажите мне, как вы узнали о моем спасении?
– Разве все, что случается с Торанагой‑нох‑Миноварой, не становится темой слухов и легенд. Приехав из Мисимы, мы услышали, что вас чуть не поглотило землетрясение, господин, но что «Золотоволосый варвар» вытащил вас. А также что вы сделали то же самое для него и госпожи – я думаю, госпожи Марико?
Торанага коротко кивнул:
– Да. Она в Ёкосе.
Он немного подумал, потом сказал:
– Завтра ей бы нужно было исповедаться, согласно вашим обычаям. Но только о том, что не касается политики. Я думаю, сюда входит все, что она делала со мной и с моими хатамото, не так ли? Ей я это тоже объясню.
Алвито поклонился в знак того, что понял.
– С вашего разрешения, не могу ли я отслужить мессу для всех христиан, которые собрались здесь, господин? Это было бы самое обычное богослужение, конечно. Может быть, завтра?
– Я подумаю об этом, – Торанага продолжил общий разговор о разных вещах, потом сказал: – У вас послание для меня? От вашего главного священника?
– Меня почтительно просили передать вам, что это было личное послание.
Торанага сделал вид, что думает над этим, хотя он точно срежиссировал ход этой встречи и уже дал специальные инструкции Анджин‑сану, как вести себя и что говорить.
– Очень хорошо, – он повернулся к Блэксорну, – Анджин‑сан, вы сейчас можете идти, мы поговорим потом.
– Да, господин, – ответил Блэксорн, – только извините, я о Черном Корабле. Он прибыл в Нагасаки?
– Ах, да, – ответил он, довольный тем, что вопрос Анджин‑сана не прозвучал как заученный заранее. – Ну, Тсукку‑сан, он уже причалил?
Алвито был поражен при звуках японской речи из уст Блэксорна и сильно удивлен этим вопросом.
– Да, господин. Он пришвартовался уже четырнадцать дней назад.
– Ах, четырнадцать? Вы поняли, Анджин‑сан?
– Да, спасибо.
– Хорошо. Что вас еще будет интересовать, спросите у Тсукку‑сана позднее, не так ли?
– Да, господин. Пожалуйста, извините меня, – Блэксорн встал, поклонился и вышел.
Торанага проводил его взглядом:
– Очень интересный человек для пирата. Теперь сначала расскажите мне о Черном Корабле.
– Он прибыл благополучно с самым большим грузом шелка, который он когда‑либо привозил, – Алвито старался, чтобы его голос звучал как можно более уверенно. – Соглашение, достигнутое между господами Харимой, Кийямой, Оноши и вами, действует. Ваши доходы увеличатся на десять тысяч кобанов в этом году. Качество шелков самое прекрасное. Я привез копию описи деклараций судового груза для вашего казначея. Адмирал Феррьера шлет вам свои поклоны и надеется вскоре увидеться с вами лично. Это было причиной моей задержки. Отец‑инспектор спешно отправил меня из Осаки в Нагасаки, чтобы проверить, все ли идет хорошо. Как раз когда я выезжал из Нагасаки, мы узнали, что вы выехали из Эдо в Идзу, поэтому я как можно быстрей поспешил сюда на самом быстроходном нашем судне, прибыл в порт Нимадзу, а дальше по суше. В Мисиме я встретился с господином Затаки и просил разрешения присоединиться к нему.
– Ваш корабль все еще в Нимадзу?
– Да, господин. Он будет ждать меня там.
– Хорошо, – Торанага подумал, не послать ли Марико в Осаку на этом корабле, потом решил подумать над этим позднее. – Пожалуйста, передайте декларацию судового груза моему квартирмейстеру сегодня вечером.
– Да, господин.
– На соглашении о грузе этого года стоит печать?
– Да. Совершенно точно.
– Хорошо. Теперь второй вопрос. Самый важный.
Алвито почувствовал сухость в руках.
– Ни господин Кийяма, ни господин Оноши не согласились оставить генерала Ишидо. Я сожалею. Они не согласились присоединиться к вашему знамени, несмотря на наши настоятельные предложения.
Голос Торанаги стал низким и жестким:
– Я уже указывал, что я требую не только предложений!
– Извините, что я принес вам такие плохие новости по этому делу, господин, но они не согласились ни открыто примкнуть к вам…
– Ах, открыто, вы говорите? А если сделать это негласно – секретно?
– Тайно они были также непреклонны, как и пуб…
– Вы говорили с ними порознь или с обоими сразу?
– Конечно и вместе, и отдельно, самым конфиденциальным образом, но ничего из того, что мы предложили…
– Вы только предложили им план действий? Вы не приказали им?
– Отец‑ревизор сказал, господин, что мы не можем приказывать никому из дайме, ни…
– Но вы можете приказать своим братьям? Да?
– Да, господин.
– Вы не пригрозили им также отлучением от церкви?
– Нет, господин.
– Почему?
– Потому что они не совершили никакого смертельного греха, – твердо сказал Алвито, как решили они с дель Аквой, но его сердце забилось, он не хотел сообщать такие ужасные вести, которые теперь стали еще хуже, так как господин Харима, который официально владел Нагасаки, сказал ему по секрету, что все свое огромное состояние и влияние он поставит на службу Ишидо. – Простите меня, господин, пожалуйста, но я не достиг предложенной вами договоренности, тем более что если вы соблюдаете кодекс Бусидо, Путь самурая, то мы должны соблюдать правила о том, что…
– Вы отлучаете бедного глупца за такой естественный поступок, как переспать с женщиной, но когда двое из ваших верующих ведут себя так неестественно – да, даже предательски, – когда я жду от вас помощи, неотложной помощи – а я ваш друг, – вы только делаете «предложения». Разумеется, вы понимаете серьезность этого?
– Я прошу прощения, господин. Пожалуйста, извините меня, но…
– Может быть, я бы простил вас, Тсукку‑сан. Еще раньше было сказано: «Сейчас каждый должен выбрать свою сторону», – сказал Торанага.
– Конечно, мы на вашей стороне, господин. Но мы не можем приказать господину Кийяме или господину Оноши что‑то сделать…
– К счастью, я могу приказать моим христианам.
– Да, господин?
– Я могу освободить Анджин‑сана. И отдать ему корабль. С его пушками.
– Опасайтесь его, господин. Кормчий дьявольски хитер, но он еретик, пират и ему нельзя доверять…
– У нас Анджин‑сан самурай и хатамото. На море он, может быть, и пират. Если он пират, я могу предположить, что он соберет еще много корсаров. То, что чужеземцы делают на море, это их личное дело, да? Это всегда было нашей политикой. Не так ли?
Алвито оставался спокойным и пытался заставить себя все проанализировать. Никто не мог предположить, что англичанин станет так близок Торанаге.
– Эти два христианских дайме не сделали никаких шагов, даже каких‑либо секретных?
– Нет, господин. Мы пытались каж…
– Никаких уступок, ничего?
– Нет, господин…
– Никакого обмена, никаких условий, компромиссов?
– Нет, господин. Мы пытались их и соблазнить, и убедить. Прошу вас, верьте мне, – Алвито знал, что он был в ловушке и по нему можно было видеть, что он в отчаянии, – Если бы дело касалось меня, то да. Я бы угрожал им отлучением, хотя это была бы ложная угроза, так как я никогда бы не мог выполнить ее, если бы они не совершили смертного греха и не признались в содеянном или раскаялись и подчинились. Но даже угроза для достижения каких‑то мирских целей была бы очень большим проступком с моей стороны и грозила бы мне, господин, смертельным грехом. Я рисковал бы вечным проклятием.
– Вы говорите, если бы они согрешили против вашей веры, тогда бы вы отлучили их?
– Да. Но я не думаю, что это можно было бы использовать, чтобы привлечь их на вашу сторону, господин. Пожалуйста, извините меня, но они… они все против вас в данный момент. Я сожалею, но это правда. Они оба заявили об этом очень ясно, и вместе, и порознь. Клянусь Богом, я молился, чтобы они передумали. Мы дали вам слово, что попробуем, ей‑богу, отец‑ревизор и я. Мы выполнили наше обещание. Клянусь Богом, мы пытались, но нам не удалось.
– Тогда я проиграл, – сказал Торанага, – вы знаете это, не так ли? Если они останутся в союзе с Ишидо, все христианские дайме будут с ним. Тогда я проиграл. Двадцать самураев против одного моего. Ясно?
– Да.
– А какой у них план? Когда они нападут на меня?
– Я не знаю, господин.
– А вы скажете мне, если узнаете?
– Да‑да, если я буду знать.
«Сомневаюсь, – подумал Торанага и отвернулся, глядя в ночную темноту, почти раздавленный грузом своих беспокойств. – Стоит ли объявлять „Малиновое небо“ после всего этого? – беспомощно подумал он, – Глупый, обреченный на неудачу удар по Киото?»
Он ненавидел ту позорную западню, в которую попал. Как Тайко и Города перед ним, он должен был терпеть христианских священников, потому что они были неотделимы от португальских торговцев, как мухи от лошади, имея абсолютную мирскую и светскую власть над своей непокорной паствой. Без священников не было бы торговли. Их польза была в том, что они были посредниками в торговле, и их роль при появлении Черного Корабля была жизненно важной, так как они знали языки и пользовались доверием обеих сторон, и если в империи полностью запрещали деятельность священников, все чужеземцы послушно уплывали и никогда не возвращались. Он помнил, как один раз Тайко пытался избавиться от священников и все‑таки сохранить торговлю. Черный Корабль не приходил целых два года. Шпионы сообщали о том, как главный священник, сидящий, как ядовитый паук в Макао, приказал больше не торговать с Японией в ответ на запретительные указы Тайко, зная, что когда‑нибудь Тайко вынужден будет смириться. На третий год он покорился неизбежности и пригласил священников обратно, забыв про собственные указы, измену и мятежи, которым сочувствовали священники.
«От реальности деваться некуда, – подумал Торанага. – Никому. Я не верю тому, что говорит Анджин‑сан: что торговля так же важна для чужеземцев, как и для нас, что их жадность заставит их торговать независимо от того, как мы поступим со священниками. Риск слишком большой, чтобы пробовать, времени нет, да и я не имею власти. Мы один раз попробовали и потерпели неудачу. Кто знает? Может быть, они будут ждать и десять лет, они достаточно бескорыстны. Если священники запретят торговать, я думаю, что торговли не будет. Мы не сможем ждать десять лет. Даже пять лет. И если мы прогоним всех иностранцев, то Англии потребуется двадцать лет, чтобы заполнить эту нишу, если все, что говорит Анджин‑сан, – правда, и если – а это очень важно – если китайцы согласятся торговать с ними, несмотря на их отношения с южными чужеземцами. Я не верю, что китайцы переменят свои привычки. Они никогда не изменятся. Двадцать лет слишком много. Даже десять лет – чересчур много.
От реальности никуда не деться. Или самая худшая реальность, навязчивая идея, которая тайно страшила Городу и Тайко, вновь оживет: что фанатичные бесстрашные христианские священники, если их вынудить, приложат все свое влияние и торговую мощь, морские силы для помощи одному из самых крупных христиан‑дайме. Затем они создадут армию вторжения из одетых в железо таких же фанатичных конкистадоров, вооруженных новейшими мушкетами, чтобы поддержать этого христианина‑дайме, как они почти всегда делали в последнее время. Сами по себе любые армии вторгшихся чужеземцев и их священников не угрожают огромным объединенным силам. Мы разгромим их, как орды Кублай‑хана, и можем сделать это с любым захватчиком. Но, объединившись с одним из наших крупных дайме‑христиан, имеющих армию самураев, и ведя гражданскую войну по всему государству, они могут в конце концов добиться для такого дайме абсолютной власти над всеми нами.
Кийяма или Оноши? Сейчас очевидно, что таков план иезуитов. Рассчитано идеально. Но кто дайме?
Обоим, конечно, помогает Харима в Нагасаки. Но кто поднимет знамя в конце концов? Кийяма – потому что Оноши прокаженный и ему недолго осталось жить на этой земле, и очевидной наградой Оноши за поддержку его ненавистного врага и противника, Кийямы, будет гарантированная, безбедная, вечная жизнь на христианском небе с постоянным местом по правую руку от христианского Бога.
У них сейчас четыреста тысяч самураев. Их база в Кюсю, и этот остров гарантирует их от моего нападения. Вместе эти двое могут легко захватить весь остров, у них есть там бесчисленное количество воинов, пищи, суда, необходимые для вторжения, все шелка, весь Нагасаки. По стране можно набрать еще пять или шесть сотен тысяч христиан. Из них более чем половина – христиане, обращенные иезуитами, – самураи; все они рассеяны среди других воинов у остальных дайме, громадное количество возможных изменников, шпионов или убийц – в зависимости от того, что им прикажут священники. И почему бы им не приказать? Они получат все, чего хотят, кроме самой жизни, – абсолютную власть над всеми нашими душами, а тем самым и над душой этой Страны Богов, чтобы наследовать нашу землю и все, что она вмещает, точно так, как уже рассказывал Анджин‑сан о том, что пятьдесят раз случалось в их Новом Мире… Они обратят в христианство императора, потом его используют против его же собственного семейства, пока не проглотят всю страну.
Так легко завоевать нас этой маленькой кучке чужеземных священников? Сколько их во всей Японии? Пятьдесят или шестьдесят? Но они имеют власть. И они веруют. Они готовы с радостью умереть за свою веру с именем Бога на устах. Мы видели это в Нагасаки, когда эксперимент Тайко показал, какая это ужасная ошибка. Никто из священников не отрекся, десятки тысяч обрекли себя на сожжение, десятки тысяч японцев крестились, и это мученичество дало такую славу христианской религии, что их священники с тех пор воспрянули духом.
По мне, священники потерпели поражение, но это не сбило их с этого жесткого курса. Это тоже реальность.
Итак, это будет Кийяма.
Составлен ли уже план, направленный на обман Ишидо, госпожи Ошибы и Яэмона? А Харима? Он уже тайно втянут в это дело или нет? Стоит ли мне немедленно разрешить Анджин‑сану напасть на Черный Корабль?
Что мне делать?
Ничего особенного. Быть терпеливым, стремиться к гармонии, отбросить все беспокойства, не думать о Жизни или Смерти, Гибели и Жизни после смерти, Сейчас или Потом и ввести в действие новый план. Какой план, – хотел он крикнуть в отчаянии. – Нет такого плана!»
– Мне очень жаль, что эти двое остаются с нашим врагом.
– Я клянусь, что мы пытались, господин, – с сожалением сказал Алвито, видя, как он расстроен.
– Да, я верю в это. Я верю вам и отцу‑ревизору, что вы сдержали ваше обещание, поэтому я сдержу свое. Вы можете начинать строить свой храм в Эдо прямо сейчас. Земля уже отведена. Я не могу запретить другим священникам, другим «волосатым», появляться в империи, но я по крайней мере могу сделать их нежеланными гостями в моей провинции. Новые чужеземцы будут все одинаково нежеланными, если они когда‑либо появятся. Что касается Анджин‑сана… – Торанага пожал плечами, – но как долго все это продлится, ну, это же карма, не так ли?
Алвито от всей души возблагодарил Бога за его милость и помощь в таком неожиданном повороте судьбы:
– Благодарю вас, господин, – сказал он, с трудом выговаривая слова, – я знаю, вы не пожалеете об этом. Я молюсь о том, чтобы ваши враги были рассеяны и чтобы вы могли получить награду на небесах.
– Я сожалею о том, что говорил так резко. Я говорил в гневе. Есть так много… – Торанага с трудом встал. – Я разрешаю вам завтра утром провести службу, старина.
– Благодарю, вас господин, – сказал Алвито, чувствуя естественную жалость к этому незаурядному человеку. – Благодарю вас от всего сердца. Может быть, Боги благословят вас и возьмут на свое попечение.
Торанага устало пошел в гостиницу, охрана шла за ним.
– Нага‑сан!
– Да, отец, – сказал молодой человек, торопясь на его зов.
– Где госпожа Марико?
– Там, господин, с Бунтаро‑саном. – Нага показал на маленький Чайный Домик, освещенный фонарями в глубине сада, внутри которого были видны туманные фигуры. – Мне пойти прервать тя‑но‑ю[1]?
– Нет. Этому никто не должен мешать. Где Оми и Ябу‑сан?
– Они в своей гостинице, господин. – Нага показал на длинное низкое строение на другой стороне реки, далеко по берегу.
– Кто выбрал им такую гостиницу?
– Я, господин. Прошу простить меня, вы просили найти им гостиницу с той стороны моста. Я не так понял вас?
– А Анджин‑сан?
– Он в своей комнате, господин. Он ждет на случай, если будет нужен вам.
Торанага снова покачал головой:
– Я увижу его завтра, – После паузы он сказал тем же отсутствующим голосом: – Я хочу сейчас принять ванну. Потом я бы хотел, чтобы мне никто не мешал до утра, кроме…
Нага напряженно ждал, следя за тем, как отец невидящим взглядом уставился в пространство, очень обеспокоенный его поведением:
– С вами все в порядке, отец?
– Что? Ах, да‑да, со мной все в порядке. А что?
– Ничего. Пожалуйста, извини меня. Ты еще хочешь поохотиться на рассвете?
– Поохотиться? Ах, да, это хорошая идея. Спасибо за предложение, это будет кстати. Посмотрим. Ну, спокойной ночи… Да, Тсукку‑сан получил разрешение провести завтра службу. Могут пойти все христиане. Ты тоже пойди.
– Что?
– В первый день нового года ты станешь христианином.
– Я!
– Да. По своей собственной свободной воле. Скажи об этом Тсукку‑сану наедине.
– ???
Торанага повернулся к нему:
– Ты глухой? Ты больше не понимаешь самых простых вещей?
– Прошу простить меня. Да, отец. Я понял.
– Хорошо. – Торанага впал опять в задумчивость, потом ушел, сопровождаемый телохранителем. Все самураи с уважением поклонились, но он даже не заметил их.
К Наге подошел офицер, также очень удивленный.
– Что произошло с нашим господином?
– Я не знаю, Ёсинака‑сан, – Нага оглянулся назад на поляну. Алвито только что покинул ее, направляясь к мосту, его сопровождал только один самурай. – Может быть, из‑за этого?
– Никогда не видел, чтобы господин Торанага ходил так тяжело. Никогда. Говорят, этот иностранный священник – колдун, чародей. Мог он навести порчу на нашего господина?
– Нет. Только не на моего отца.
– Чужеземцы меня сегодня озадачили, Нага‑сан. Вы слышали этот гвалт – Тсукку‑сан и его компания кричали и ссорились, как плохо воспитанные эта?
– Да. Отвратительно. Я уверен, что именно этот человек нарушил внутрений покой отца.
– Если бы спросили меня, я бы сказал, что стрела, пущенная в горло этого священника спасла бы нашего господина от многих неприятностей.
– Да.
– Может быть, сказать Бунтаро‑сану о господине Торанаге? Он у нас старший.
– Согласен, но попозже. Мой отец ясно сказал, чтобы я не прерывал тя‑но‑ю. Я подожду, пока он не закончит.
