УПП

Цитата момента



В жизни случается всё, но это ничего не значит.
Социальный психолог

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как перестать злиться - совет девочкам: представь, что на тебя смотрит мальчик, который тебе нравится. Посмотрись в зеркало, когда злишься. Хочешь, чтобы он увидел тебя, злораду такую, с вредным голосом и вредными движениями?

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как жить, когда тебе двенадцать? Взрослые разговоры с подростками»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009

Я задумалась, как я живу

Мне шестнадцать лет, учусь в десятом классе. Живу я в интеллигентной семье; мои родители врачи, честные, добрые, мягкие люди. Братьев и сестер у меня нет. Я воспитана, как говорят мои одноклассники, на музыке Чайковского, Баха, Глинки. В прошлом году окончила музыкальную школу.

Мне тяжело среди одноклассников. Нет, я не зазнайка (так никто не скажет), всегда первая предлагаю помощь, участвую в комсомольской работе. Ребята относятся ко мне, в общем, неплохо, хотя несколько отчужденно, а учимся мы вместе с третьего класса.

Я совершенно не могу слышать грубости. Иногда вечерами ко мне приходят одноклассницы, зовут гулять. И чаще всего я не иду потому, что на улице можно услышать всякую пошлость, гадость. Девочки обижаются на меня.

Сегодня пришлось услышать крепкое словцо. Я возмутилась, но одна девочка сказала, что подобные слова она слышит каждый день от пьяного отца. «Он издевается надо мной,– сказала она.– Ну и что? Ты забываешь, что не все живут хорошо, не у всех дома «спасибо, пожалуйста, извините». И вот ты торопишься пройти мимо грубости, ты осуждаешь моего отца, не зная причин его поведения, не обращая внимания на то, что я все-таки люблю его, ведь он мой отец».

Я задумалась, как я живу. В семье нежные отношения, разговоры на возвышенные темы. В семье я «доченька, Наташенька». Ни разу за всю жизнь голос на меня не повысили. Некоторые считают, в том, что я морщусь, как от боли, от любого нелитературного слова, виноваты мои родители. Я считаю, что это не справедливо. Почему я должна кричать: «Эй, ты, пойдем в буфет, пожрем, что ли!» И все-таки я чувствую, что ребята в чем-то правы. Но в чем? И в чем ошибаюсь я?

В двенадцатилетнем возрасте мне казалось, что все живут так, как наша семья. Потом я увидела, что это не так. Меня угнетает это. Мне кажется, что я живу, как под стеклянным колпаком, ничего не знаю о реальной жизни, о реальных человеческих отношениях. Иногда доходит до смешного: мне стыдно играть Чайковского…

Самое главное, мне поделиться не с кем. Ребята скажут, что это жизнь, а в жизни все бывает. Как это так – все?

Наташа

Чем дальше уходит в прошлое моя молодость, тем дольше размышляю я над такими письмами. Не на все вопросы есть ответы. Да и с трудом найденный ответ – не истина в последней инстанции.

Посчастливилось тем, кто воспитывался в семье, где господствовали взаимное уважение, вежливость и деликатность. Тем, кто рос в семье, где родители и дети неизменно приветливы друг с другом, где никогда не звучало ни грубого слова, ни раздраженного ответа, где всем было интересно вести друг с другом «разговоры на возвышенные темы». Такие люди спустя долгие десятилетия вспоминают это, как величайшее благо. А в семье, где господствовал грубый, неуважительный тон, это тоже запоминалось на всю жизнь. Как душевная травма, от которой человек избавлялся годами, а иногда не мог избавиться и всю жизнь.

Двадцати шести лет от роду А. П. Чехов написал своему старшему брату, художнику Николаю Чехову:

«Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:

1) Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы…

2) Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят благодаря тому, что они редко видят Петра… то он поспешит к ним…

4) Они чистосердечны и боятся лжи как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии… Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают… Из уважения к чужим ушам, они чаще молчат.

5) Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: «Меня не понимают!» или «Я разменялся на мелкую монету!..», потому что все это бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво…

6) Они не суетны…

7) Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой…

8) Они воспитывают в себе эстетику».

Для Чехова те качества, которые представляются иным помехой в отношении с окружающими – мягкость, вежливость, уступчивость, выдержка, чистосердечность, кажутся не недостатками, а ценностями. Эти ценности надобно завоевывать трудной работой самовоспитания. Если же эти качества даны домашним воспитанием, этому можно только радоваться.

Но как быть, если сталкиваешься с грубостью, услышишь бранные слова, видишь развязные манеры? Попробовать самому перенять эти манеры? Быть не таким, какой ты есть, а «казаться»? Казаться тем, кем быть тебе несвойственно?

Уважения товарищей таким путем не заслужишь. Неестественное поведение всегда воспринимается как фальшь, а если добиваться, чтобы это поведение стало привычным, ничего, кроме вреда, из этого не вышло бы. Внешнее поведение человека не безразлично по отношению к его внутренней сущности. Если человек деликатный, воспитанный, мягкий начнет употреблять грубые слова, попробует вести себя развязно, вряд ли это пройдет для него безболезненно. Можно и не заметить, как взятые напрокат грим развязности, маска фамильярности, костюм грубости прирастут к тебе, внешняя грубость почти с неизбежностью породит грубость внутреннюю, от которой не легко избавиться.

Но если человек всегда остается самим собой (разумеется, если его сущность требует не переделки, а развития в уже существующем добром направлении), он, пусть не сразу, но завоюет уважение окружающих.

По-настоящему воспитанный человек твердо сохраняет линию своего поведения, но никогда не ведет себя так, чтобы его друзьям это казалось демонстрацией превосходства. Нетрудно быть воспитанным, деликатным, вежливым в стенах своего дома, если дома все вежливы. Куда труднее на улице, где пошлости, к сожалению, хватает. Пресечь пошляка и грубияна, если вы мужчина, и не опускаться до разговора с ним, если вы женщина,– тоже не так-то просто. Отстоять свою линию поведения, приветливого и вежливого, сохранить в душе поэтическое отношение к жизни, не закрывая глаз на ее прозу,– для многих это и значит быть, а не казаться.

Даря, становлюсь богаче

Сорок с лишним лет назад из города Бежицы, теперь это район Брянска, отправилась экспедиция по реке Десне – пять весельных лодок. На корме первой развевались два флага – красный и голубой. На голубом – инициалы флагмана экспедиции «К. П.». А флагманом был Константин Георгиевич Паустовский, уже тогда известный писатель. С ним плыл другой писатель – Рувим Исаевич Фраерман. На остальных четырех лодках с красными флагами на кормах шли московские школьники – члены литературных студий Московского Дома пионеров и журнала «Пионер». Мне посчастливилось попасть в их число.

Десять дней шли мы на веслах вниз по Десне от Бежицы до Трубчевска. Останавливались на привалы на лесных опушках, спали в палатках, готовили на костре. Многое узнали, многому научились. Нас учила река, нас учила лесная тишина, нас учила красота тех мест, через которые мы проплывали. Нас учили наши старшие товарищи.

Десять дней оказались огромными, наполненными, важными для всей последующей жизни.

На карте расстояние, которое мы прошли, короче спички. Но для нас в эту неполную длину спички вместилось много дней: гребли тяжелыми веслами, рассчитанными на взрослых, полдюжины мостов и мостиков – через многие из них лодки пришлось перетаскивать на руках или обносить их по берегу, вместились яры и меловые обрывы на берегах Десны, густые заросли тальника на низком берегу, прибрежные заболоченные места, огромные дубы среди заливных лугов, белые кувшинки и желтые кубышки в заводях, стрежень реки и опасные камни-одинцы, о которые можно стукнуть лодку, карчи и топляки.

Вечером мы отмечали пройденное расстояние на старой военной карте. Но на карте не увидишь мостков, через которые мы переволакивали лодки. Солнца, жарившего наши спины. Комаров, кусавших нас. Дневной путь, казавшийся долгим, на карте был совсем коротким. Так всегда: и в походах, и в работе. Идешь-идешь, целый день идешь. Посмотрел на карту – продвинулся чуть-чуть. Работаешь, работаешь, работаешь. Подытожил вечером – вроде бы совсем мало сделал. Так бывает и когда пишешь книгу. Этого я в нашем путешествии еще не знал. И взрослая работа, и книги, которые мне предстояло написать,– все еще было впереди. Десять дней на Десне научили нас чувствовать разницу между усилием и результатом. Радость преодоленных трудностей. Цену впечатлений, приобретенных не в праздности.

Недавно я вспомнил наше плаванье особенно сильно.

Книга, в которой я рассказал о нем, «Откуда начинается путешествие?» вышла много лет назад. Тираж ее был невелик. Книги ветшают. Число их уменьшается. И вдруг одна книга, рассказывающая о путешествии, которое произошло так давно, попала в руки другому участнику похода – Борису Краснову. Я расстался с ним перед Киевским вокзалом в Москве, когда мы вернулись из нашего плавания. С тех пор ничего о нем не слышал. Считал его погибшим на войне. Остальные участники плавания, те, кто остались живы, за эти годы давали о себе знать.

Не берусь подсчитать вероятность того, что книга спустя столько лет попала в руки человека, о котором в ней рассказывалось. Но именно так произошло. Борис написал в издательство и попросил переслать письмо мне. Мы нашли друг друга.

На конверте его письма стоял обратный адрес – Выгоничи Брянской области. Я удивился. В Выгоничи приехали мы на полуторке из Трубчевска, когда наше плавание закончилось. Борис вместе с нами сел в поезд и вернулся в Москву. Почему спустя почти полвека оказался он снова в Выгоничах? Чудеса да и только!

Он приехал в Москву и пришел ко мне. В огромном бородатом человеке с загорелым лицом и сединой в волосах трудно было узнать самого озорного участника нашей группы. Только глаза – веселые, лукавые – напоминали его таким, каким я его запомнил.

Борис рассказал мне про свою жизнь, полную опасностей и странствий. Он долго воевал, был солдатом, офицером, в партизанском отряде в Крыму, куда его послали, сражался против фашистских оккупантов, был много раз ранен и тяжело контужен, после войны работал рабочим, строителем-верхолазом, сварщиком, прорабом, инженером, фотокорреспондентом в Сибири и на Алтае. Несколько лет назад решил вернуться в Центральную Россию. Из воспоминаний детства сильнейшим стало воспоминание о Брянщине и о Десне. Его жена – врач. Она списалась с облздравотделом. Ей предложили несколько мест на выбор. Разложили Красновы карту и стали выбирать. Выбрали Выгоничи. И только когда приехал туда Борис, он сквозь туман лет узнал станцию, откуда целую жизнь назад мы возвращались в Москву. И вспомнил, что уже был однажды в жизни в Выгоничах.

Выбор, который чудом привел его на это место, не разочаровал его.

– Увидишь сам! – сказал он.

Я приехал к нему. Туда, где побывал мальчишкой. Видно, мы оба в душе остались мальчишками. У нас был план: повторить наше плавание. Достанем лодку, палатка есть, спальники тоже, котелок и все прочее найдется. Но годы и война сделали свое. Друг мой тяжко изранен и прихварывает. Я тоже не богатырь. Отложили мы свой план. Найдем спутников поздоровее и помоложе. Не для того чтобы перекладывать на них греблю, установку палаток, приготовление походной еды – это мы оба и умеем и любим, а чтобы, если нас или одного из нас прижмет, не оказаться в безвыходном положении. Не великое то будет плавание, но мы ждем от него многого.

А пока я прожил десять дней в гостеприимнейшем доме Бориса. Познакомился с его женой – врачом-окулистом местной больницы. С ее пациенткой, которой она сделала здесь сложную операцию. С их сыном, он перешел в седьмой класс и ему трудно представить себе, какими мы были в то время.

Мы с моим другом заново узнавали друг друга, И радовались – разговор шел так, будто не прерывался. Рассказывали друг другу о своей работе. Борис показал фотографии – он одержимый фотограф. Руководит местной студией фотолюбителей. Снимает все примечательные события в жизни Выгоничей. Печатается в районной и областной газетах. Хоть и трудно на газетном листе передать богатство света на его снимках, точность и тонкость построения кадра, он безжалостно рвет неудачные, пробует разную аппаратуру, меняет методы, упорно добивается самого лучшего решения. Я привез от него пакет фотографий, среди которых есть превосходные. Кроме того, еще в детстве увлекшись литературой, он продолжает писать: заметки для местных газет, стихи и рассказы для себя.

Мы поехали в Брянск и бродили по городу, который Борис знает прекрасно, а я однажды в детстве увидел с лодки, проплывая мимо него.

Борис косил траву и ворошил сено. Я, как мог, помогал ему. Мы гуляли по зеленому поселку, где его все знают и он знает всех. Играли в шахматы. Ходили к школьникам, которые трудятся в лесхозе. Я рассказывал им о нашем путешествии и о нашей встрече, о книгах, написанных и тех, что пишу. Борис фотографировал.

И десять дней оказались такими же наполненными, как те десять дней сорок с лишним лет назад. Мы оба с благодарностью вспоминали Паустовского и Фраермана, подаривших нам обоим такие впечатления, что они не померкли за всю долгую жизнь, хотя каждый из нас многое повидал и многое перенес.

Чем старше становлюсь, тем сильнее понимаю, какую силу сохраняют в душе впечатления юности. Точнее сказать, какую силу они обретают с годами. Ну в самом деле, могли мы с моим другом пятнадцатилетними мальчишками помыслить, что спустя столько лет с необычным волнением будем вспоминать десять дней на Десне. Всего десять дней… А после них прошла целая жизнь. Была война. Работа. Радости. Горе. Все, что, не скупясь, отмерила судьба нашему поколению. Но оказывается, все встречи с людьми, испытания, опасности не вытеснили из нашей памяти тех долгих десяти дней нашего детства.

В памяти каждого школьные годы – огромный важный пласт. Школьных учителей, и хороших и плохих, помнят до старости. Их представляют себе наяву и видят во сне.

А мы с Борисом не меньше, чем своих школьных учителей, запомнили Паустовского и Фраермана. Я после нашего путешествия не раз встречался с ними. А Борис больше никогда не видел. Только книги их читал.

Почему же мы так запомнили дни, проведенные с ними?

Они ничему нас не учили. Не наставляли. Во всяком случае словами. Вместе с нами гребли. Только лучше, чем мы. Вместе с нами ставили палатки. Только сноровистее, чем мы. Вместе с нами разводили костер и готовили походную еду. Привычнее, чем мы. Они не учили. А мы учились. Грести, ставить палатки, готовить на костре, не теряться в трудную минуту, а такие в нашем плавании были. И многому другому. Неизменной спокойной приветливости и уважительности, с которой они обращались друг с другом. Старые друзья, они говорили друг с другом без тени фамильярности и на «вы». Правда, по именам. Фраерман звал Паустовского «Коста», Паустовский Фраермана – «Рувим». Неизменно ровны были они с нашей командой. Они взяли на себя большую ответственность. Поводов, чтобы понервничать и даже сорваться, было достаточно. Среди нас были и избалованные, и неготовые к походной жизни, и не желавшие выполнять свою долю работы. Не все ладилось в плавании – то подмокнут продукты из-за того, что протекла небрежно поставленная палатка, то путь преградит не обозначенный на старой карте наплавной мост, а перетаскивание лодок через него собьет наше расписание. Да мало ли что еще! Но я не помню, чтобы паши старшие Товарищи рассердились на нас или на обстоятельства.

Впрочем, однажды Паустовский и Фраерман рассердились. Мы обедали на берегу у костра. Ели гречневую кашу, поджаренную с салом и луком по рецепту Константина Георгиевича. Он рассказывал, что такую готовили в чумацких обозах, которые везли когда-то через украинские степи соль и рыбу. Каша была вкусная, а хлеб – не очень. Он зачерствел. Дежурные принесли из ближайшей большой деревни свежий. Купили в пекарне. Он выглядел и пах так, как выглядит и пахнет только что выпеченный в печи деревенский хлеб. Дежурные нарезали его на большие ломти. Один из нас потянулся за свежим хлебом и бросил на землю недоеденный кусок черствого.

Паустовский и Фраерман хмуро переглянулись. А потом Константин Георгиевич негромко сказал, что с детства помнит обычай: уронил нечаянно кусок хлеба, подними и поцелуй. А Рувим Исаевич сказал:

– И было доверие: если бросаешь недоеденный хлеб, значит где-то твой близкий голодает…

А больше они ничего не сказали. Но то, что сказали, запомнилось и помнится до сих пор. Как многое другое, что узнали мы от них в этом недолгом путешествии. О природе. О людях. О книгах.

Каждый из нас, взрослых, во всяком случае многие, могут одарить детей – и своих и чужих, – а какие дети чужие? – так, как одарили нас когда-то Паустовский и Фраерман. Чтобы одарить детей чем-то, что запомнится на всю жизнь, не нужно быть писателем. Вовсе нет. Это может каждый, стоит захотеть.

Под окнами нашего дома спортивная площадка. Ребята гоняют на ней мяч. Часто с ними подолгу играет взрослый. Он не снисходителен к ребятам, не притворяется, что ему интересно с ними. Он действительно увлечен. Носится среди ребят, самоотверженно падает на землю, ловя мяч, радуется хорошему удару, ужасается, когда промажет. Он не командует игрой. Участвует в ней на равных. Но когда он на площадке, игра обретает осмысленный характер. Мяч и шайбы уже не просто гоняют по невесть каким правилам, а разыгрывают элементы волейбола, футбола и хоккея. Принимают всех, кто хочет. Играют азартно и дружно. И еще одна особенность у площадки, когда здесь этот взрослый участник,– с нее доносятся смех, веселые возгласы, но никогда не звучит брань, которая, чего греха таить, в другие дни тут бывает слышна.

Пройдут годы и десятилетия. Когда-нибудь сегодняшние мальчишки вспомнят улицу, на которой росли, вспомнят спортплощадку. Непременно вспомнят взрослого, приходившего играть с ними. Добрым словом вспомнят его веселое дружелюбие, необидные подначки, неназойливые советы, Он подарил им много часов своего времени. И нечто большее. Внес в их среду талант радости и дружелюбия, привычки человека, воспитанного в коллективе, умеющего жить в коллективе, по-настоящему компанейского.

Но разве только их он сделал богаче?

Когда Паустовский и Фраерман отправлялись с нами в наше путешествие, у них позади уже был огромный опыт двух войн – первой мировой и гражданской, потом годы работы, потом далекие скитания по крайнему Северу у Фраермана, по берегам Карабугаза и Карелии у Паустовского. За коротким путешествием с нами последовали другие дороги мирного и военного времени. Но когда я встречался в послевоенные годы с ними обоими, они неизменно вспоминали десять дней на Десне. Вспоминали, как нечто важное. Это путешествие бесконечно много дало нам, но оказывается немало дало и им.

Незнакомец на спортивной площадке у нас под окном многое дает детям, с которыми вместе играет. Но немало получает от этого общения и сам. В какой оздоровительной группе сверстников, среди каких «бегунов от инфаркта» провел бы он так весело, с таким азартом, с такой отдачей эти часы? Где бы он еще мог так раскованно и естественно вернуться в собственную юность?

Почти каждый вечер у меня в дверях звонит звонок. Появляется наша маленькая соседка. Она учится в школе с расширенным преподаванием немецкого языка. Приходит, чтобы я проверил, как она приготовила уроки. Когда-то преподавание немецкого языка было моей специальностью. Давно уже я не занимаюсь этим делом, но языка не забыл. Я поправляю произношение моей соседки, проверяю, как она переводит, как запомнила слова, как написала упражнения. Она старается: вначале приносила четверки, потом пошли пятерки с минусом, теперь одни пятерки.

Чем я полезен моей соседке, ясно. Но эти уроки оказались интересными и для меня. Я никогда не преподавал детям. Все приходится объяснять совсем по-другому, чем объяснял взрослым. Искать способы. Моей соседке, кажется, интересно заниматься со мной. А мне интересно заниматься с нею. Так же как интересно играть с другим соседом – пятиклассником в шахматы или беседовать с ним о кактусах. Как интересно переписываться с девятиклассником, живущим в другом городе. Интересно общаться с детьми, подростками, молодежью.

Мне жаль взрослых, которые, когда они видят детей, изображая интерес, которого нет, спрашивают: «Как учишься?» и «Кем собираешься стать?» Удивительно ли, что дети не любят поддерживать общения на такой основе! Мы взрослые тоже не обрадовались бы, если бы нас для первого знакомства спросили: «Как справляетесь с работой?» и «Удалось ли вам стать тем, кем вы собирались?» Чего ради, впервые увидев человека, пускаться с ним в такие откровенности?

Я имел счастье не раз видеть среди детей Корнея Ивановича Чуковского. Он был тогда уже очень стар. Но едва у него на даче или в детской библиотеке, им созданной, появлялись дети, он немедленно вступал в общение с ними: читал им стихи, рассказывал сказки, показывал картинки других детей, затевал игры и хороводы. Его обществом дети упивались. Но и он был счастлив с ними. Скучал, когда долго не видел детей. Ему тогда и работалось хуже, и настроение у него портилось.

В газетах и журналах встречаешь разные советы, как сберечь здоровье и продлить жизнь. Мне думается, что один из самых надежных открыли флагманы нашего плавания по Десне, незнакомый мне человек со спортплощадки в нашем дворе, старый поэт и сказочник Корней Иванович Чуковский. Одарите детей радостью! И вы одарите не только их, но и себя.

Что для этого нужно? Прежде всего действительный интерес к детям. Сыграть его невозможно. Другом детей нельзя казаться. Им можно только быть, оставаясь самим собой. Не пригибаясь к детям, не подлаживаясь к ним. И не боясь того, как на это посмотрят окружающие. Ну сочтут вас, взрослого, который увлеченно – не по службе, не выполняя «нагрузку», занимается детьми, чудаком. Пусть сочтут! Быть таким чудаком не так уж плохо. Более того, прекрасно!

В запущенном подвале огромного дома вскоре после войны появился пожилой человек: очень худой, в выцветшем, штопаном и перештопанном офицерском кителе, латаных сапогах. Звали его Иван Константинович. Он получил в этом доле комнату в коммунальной квартире. И те, кто побывал в его комнате, говорили, что она заставлена ящиками, из которых он постепенно достает книги и что книг там видимо-невидимо. Был у него еще старенький патефон довоенного производства. Мебелью служил топчан да две табуретки.

В этой комнате он только ночевал. Все остальное время проводил в подвале. Вместе с дворовыми ребятами, с которыми подружился, вытаскивал из подвала десятилетиями копившийся там хлам. Все, что можно было использовать: старые садовые скамьи, колченогую витрину, разваливающиеся полки, шкаф без дверец – ребята под его руководством отмывали от грязи, чинили, красили. Потом в подвале появился огромный стол, выброшенный кем-то на помойку.

Когда я побывал там, первоначальный период был уже позади. Подвал стал читальней. Иван Константинович перетаскал с помощью ребят туда почти все свои книги (хотя ему говорили: это безумие – книги пропадут!). Подвал был музыкальной гостиной – на тумбочке стоял старый патефон, и можно было слушать охрипшие, но все еще прекрасные пластинки с довоенными записями Лемешева, Норцова, Козловского, Рейзена, Барсовой. Подвал был игротекой – во всех углах возились с игрушками малыши. Подвал был художественной студией – здесь рисовали и лепили… И душой всего этого был Иван Константинович.

Жэков тогда еще не было. Существовали домоуправления и управдомы. Управдомы менялись. Относились они к странному подвалу по-разному. Ивана Константиновича то поддерживали (с тех пор, как он появился, ребята перестали хулиганить во дворе), то притесняли (мало ли чего они там могут натворить!). Однажды в подвале появился въедливый пенсионер-общественник. Так он называл себя сам. Детские рисунки ему не понравились.

– Черт знает чему детей учишь! – сказал он Ивану Константиновичу. – Синих зайцев рисуют? Не бывает таких.

Начался спор. Общественник обратился за поддержкой к мальчику лет семи.

– Это кто?

– Заяц! – уверенно сказал мальчик.

– А почему синий?

– Вечером зайцы синие.

Иван Константинович восхищенно всплеснул руками:

– Лучше не скажешь!

Но «общественник» взял реванш. Ребята постарше делали набросок с гипсового слепка Венеры Таврической.

– Это кто же тебе позволил такую похабель разводить? Чему детей учишь?

– Убирайся вон! – сказал Иван Константинович со стальной нотой в голосе.

В доме, который последний раз ремонтировался до войны, протекала крыша, плохо работало отопление, вода не доходила до последнего этажа, на лестницах много выбитых окон. У управдома забот – выше головы. А тут еще разбирайся в заявлении, что один из жильцов развращает детей и подростков синими зайцами и голыми женщинами. Дня через три, когда Иван Константинович пришел утром в подвал, на дверях висел огромный замок. И ключа ему не дали. Тут вмешались родители, оценившие, как много дает их детям то, что происходит в подвале, хотя это и не имеет никакого официального имени и статута.

Историей заинтересовали местного журналиста. Он написал теплый очерк об Иване Константиновиче и, поскольку тот был высок и худ, сравнил его с Дон Кихотом, сказав, что сходство не только внешнее. Сравнение тем, кто знал чудака, понравилось. Когда я, спустя несколько лет, пришел знакомиться с клубом в подвале, он уже получил официальное название клуба, дворничиха, объясняя мне, как разыскать руководителя, называла его то Константиныч, то Кихотыч. А младшее поколение членов этого клуба уже твердо усвоило, что их руководителя зовут Иван Кихотыч.

Иван Кихотыч, когда я с ним познакомился, был очень стар, а может выглядел так из-за всего, что выпало на его долю. Он показал мне работы юных художников и скульпторов, куклы и маски для кукольного театра, отремонтированный ребятами старый электропроигрыватель, который занял место рядом с довоенным патефоном, самодельные игрушки. Познакомил со своими добровольными помощниками, которые появились у него за это время: четой молодых художников, занимавшихся с детьми рисованием, старой актрисой – она вела кукольный кружок, столяром из домоуправления -мастером на все руки. Наш разговор перебивали ребята, прибегавшие со двора, втаскивавшие какие-то находки, о чем-то спрашивавшие, что-то показывавшие.

Я восхитился увиденным. А когда мы разговорились, Иван Константинович, которого я чуть не назвал Иваном Кихотычем, коротко и неохотно ответил на вопросы о себе. В молодости был школьным учителем. Увлекался идеями замечательных педагогов, супругов Шацких. Педагогическая его работа на несколько лет трагически прервалась. Вернулся к ней незадолго до войны. Едва началась война, ушел добровольцем в Народное ополчение. Семья, которую он отправил на лето к родным в Белоруссию, погибла. Войну кончил в невысоком для его возраста звании капитана, со многими ранениями и несколькими наградами.

Годы и здоровье не позволили после войны вернуться в школу. Думал погибнет от тоски и от одиночества, пока не нашел этот подвал, пока не захватила его так работа с детьми. Произнося эти слова, Иван Кихотыч смутился. И попросил:

– Не пишите о нас. Нас уже не притесняют, ни замков на двери, ни ярлыков не навешивают. А хвалить нас не нужно.

И он рассказал, что чем дольше занимается ребятами, тем больше сложностей видит. Некоторые как появятся первый раз в подвале, так и прилипнут, другие придут раз-другой, и только их и видели. И некоторые, кого он считал своими друзьями и помощниками, остывают. Перестают ходить. Встретят на улице, здороваться – здороваются, но желания снова прийти в подвал или объяснить, почему перестали ходить, не проявляют.

– Все очень сложно! До многих я так и не достучался.

– Жалеете, что затеяли это? – спросил я.

– Жалею? Да я только потому и жив, что у меня есть этот подвал и эти ребята.

С тех пор прошло много лет, Иван Кихотыч умер. Среди сотен ребят, которые прошли через созданный им клуб, есть немало таких, для кого этот показавшийся бы сейчас бедным и тесным клуб был незабываемой эпохой, может быть самым дорогим воспоминанием детства, оставившим отпечаток на всю жизнь. Они помнят Кихотыча. Да, тому было что вспомнить о последних годах своей жизни. А что мог вспомнить его гонитель? Только то, как навешивал пудовый замок на двери волшебно преображенного подвала.



Страница сформирована за 0.1 сек
SQL запросов: 170