УПП

Цитата момента



То, как ты двигаешься, - твоя автобиография в пластике!
Преподаватель драматического искусства

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Где ты родился? Где твой дом? Куда ты идешь? Что ты делаешь? Думай об этом время от времени и следи за ответами - они изменяются.

Ричард Бах. «Карманный справочник Мессии»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

24

В общем, вернулся я домой.

Поезд прибыл на вокзал Мобайла в три утра, выгрузили ящик со Сью, и мы остались вдвоем на перроне. Кругом никого, кроме парня, подметавшего перрон и другого парня, дремлющего в кассе. Мы пошли в центр и наконец, нашли себе местечко переночевать в заброшенном доме.

Утром я раздобыл на пристани бананов для Сью, а себе купил в какой-то забегаловке большущий завтрак с яйцами, ветчиной, блинами и прочим. Потом я решил, что пора нам как-то определяться, и пошел к сестринской богадельне. По дороге мы прошли мимо места, где когда-то стоял мой дом – теперь там все поросло травой, и валялись горелые балки. Это зрелище вызвало у меня какое-то странное чувство – только надо было двигаться.

Дошли мы до богадельни, и я говорю Сью, чтобы он посидел во дворе и не пугал сестер, а я пойду спрошу, где мне найти маму.

Старшая сестра, приятная такая дамочка, ничего мне не могла сказать, кроме того, что мама сбежала с протестантом, и добавила, что я могу сходить в парк и поговорить с другими женщинами, потому что мама любила там сидеть и болтать. Я взял Сью и мы пошли в парк.

Там действительно сидели несколько женщин, я подошел к одной и представился. Она посмотрела на меня, потом на Сью, и сказала:

– Я и сама могла бы сообразить.

Потом она сказала, что слышала, что мама работает в гладильне при химчистке на другом конце города, и мы с Сью отправились туда – и точно, нашли там маму, как раз гладившую пару брюк!

Как только она меня увидела, тут же бросилась в мои объятия – она плакала, заламывала руки и стенала, именно так, как это было в прошлом. Добрая старая мамочка!

– Ох, Форрест, – сказала она, – наконец-то ты приехал! Не проходило и дня, когда бы я не думала о тебе, и каждую ночь я засыпала в слезах, потому что тебя не было со мной! – И это тоже было мне знакомо, так что я спросил ее о протестанте.

– А, этот паршивый козел! – говорит мама. – И надо было мне сбегать с протестантом! Не прошло и месяца, как он сбежал от меня с шестнадцатилетней девчонкой – а ведь ему было почти шестьдесят! Должна тебе заметить, Форрест, у этих протестантов довольно слабая мораль.

И тут из глубины химчистки послышался голос:

– Глэдис, почему вы оставили утюг на брюках?!

– Боже! – воскликнула мама и побежала назад. Вдруг из окна химчистки повалил густой черный дым, а люди внутри закричали и начали ругаться. И тут какой-то здоровенный лысый парень выволакивает изнутри мою маму и орет на нее, и хлещет по щекам.

– Убирайся! Убирайся! – орет он. – Это была последняя капля! Это были последние брюки, которые ты сожгла!

Мама зарыдала, а я подошел к ним и сказал этому парню:

– Мне кажется, тебе лучше отпустить мою мамочку!

– А это кто еще, черт побери?! – спрашивает он.

– Я – Форрест Гамп, – говорю я, а он говорит:

– Так проваливай отсюда, и забирай с собой свою мамочку, она уволена!

– Лучше бы тебе не говорить в таком тоне о моей мамочке, – говорю я.

– Что?! – говорит он. – А то что ты мне сделаешь?

И я ему показал, что я сделаю.

Прежде всего, я его поднял в воздух, а потом отнес его в чистку, где стояла огромная стиральная машина для ковров, открыл крышку и засунул его туда. Потом закрыл крышку, и нажал кнопку «пуск». Оглянувшись, я увидел, что эта гнида уже подошла к стадии полоскания.

Мама всхлипывала и промокала глаза платочком:

– Форрест, теперь я потеряла последнюю работу!

– Не волнуйся, мама, – сказал я ей, – все будет в порядке, потому что у меня есть план.

– Откуда у тебя может быть план? – говорит она. – Ты же идиот! Откуда у идиота может быть план?

– Подожди, и увидишь, – отвечаю я. В общем, я был рад, что дома у меня с первой попытки все прошло удачно.

От химчистки мы направились прямо в общежитие, где жила мама. Я познакомил ее со Сью, и она сказала, что рада, что у меня наконец-то завелись хоть какие-то друзья – пусть даже обезьяна.

Ладно, пообедали мы у мамы в комнате, а Сью она принесла апельсинов. Потом мы с ним пошли на автовокзал и сели на автобус к Заливу Ле Батр, где жили родственники Баббы. Ну и само собой, мама вышла провожать нас на крыльцо общежития, всхлипывая и утирая глаза рукой. Зато я оставил ей половины из пяти тысяч долларов, чтобы она смогла немного продержаться, пока я обоснуюсь на месте, так что я не слишком волновался.

Ладно, доезжаем мы до Залива Ле Батр и я легко разыскал дом, где жил Бабба. Когда я постучал в дверь, было уже восемь вечера. Какой-то старик открывает дверь и спрашивает, что мне нужно? Я сказал ему, кто я. и что мы с Баббой играли вместе в футбол и потом вместе воевали. Тут он как-то занервничал, но пригласил нас войти. Сью я сказал остаться снаружи не показываться на глаза, потому что народ тут явно не видел ничего подобного.

В общем, оказалось, что этот папа Баббы, он угостил меня стаканом чая и начал расспрашивать. Его интересовало все о Баббе, как его убило и так далее, и я ему рассказал, насколько умел.

Наконец, он говорит:

– Вот о чем я думал все эти годы, Форрест – отчего умер Бабба?

– Ну, его застрелили, – говорю я.

– Нет, я не это имею в виду, – говорит он, – я что хочу понять? Почему мы там оказались?

Я подумал немного, а потом говорю:

– Мне кажется, мы воевали за правое дело. Мы исполняли приказ.

– Ладно, – говорит он, – но как ты думаешь, стоило нам туда лезть? Зачем? Почему погибло столько парней?

– Знаете, я – простой идиот, – говорю я. – Но если хотите знать, то мне кажется, что это все полное дерьмо!

Баббин папа закивал головой?

– Вот и я так думаю.

Ладно, объяснил я ему, зачем приехал. Рассказал, как мы с Баббой хотели начать ловить креветок, а потом, когда я лежал в госпитале, я познакомился с этим косоглазым и он научил меня выращивать креветок. Он заинтересовался и задал мне кучу вопросов. И тут со двора послышался пронзительный вопль.

– Кто-то хочет украсть моих кур! – закричал Баббин папа, хватает со стены ружье и бросается на двор.

– Мне нужно вам кое-что сказать, – говорю я, и объясняю ему насчет Сью, только того нигде не видно.

Баббин папа возвращается в дом, приносит фонарик, и начинает всюду светить. Под большим деревом в центре двора оказался большой черный козел, он фыркал и рыл землю копытцами. А на одной из веток сидел перепуганный до смерти Сью.

– Этот козел всегда так, – говорит Баббин папа. – А ну, проваливай!

– кричит он козлу, и бросает в него палку. Козел ушел, и тогда Сью спустился с дерева, и мы впустили его в дом.

– Это что за зверь? – спрашивает Баббин папа.

– Это орангутанг, – говорю я.

– А ведь похож на гориллу?

– Немного, – говорю я, – только он не горилла.

Ладно, Баббин папа разрешил нам выспаться в доме, а утром мы пойдем присмотрим местечко для выращивания креветок. Ночью с залива дул теплый ветер, принося кваканье лягушек и стрекотание сверчков, а временами плеск рыбы. В общем, это было такое чудесное место, что я решил, что здесь-то мне будет хорошо.

Утром Баббин папа соорудил завтрак из домашней колбасы и свежих яиц, а потом мы сели в маленькую лодку и поплыли по заливу. Вода была гладкая, над ней клубился туман, и только однажды откуда-то из болота вылетела большая птица.

– Ну вот, – говорит Баббин папа, – вот туда заходит морская вода во время прилива, – и показывает на рукав, уходящий в болота. – Там много больших прудов, и если бы я решил заняться тем, чем ты хочешь, лучшего места не найти.

Мы поплыли по рукаву.

– Смотри, – показывает он, – вот холмик, а на нем – видишь? – крыша виднеется. Там стоит хижина.

Раньше в ней жил старый Том Лафарж, да он уже лет пять как помер. Хижина теперь ничья. Немного отремонтируй ее, и можешь жить. Мне кажется, в последний раз там на берегу было две старых лодки – они ничего не стоят, но если немного починить, еще поплавают.

Мы проплыли еще немного.

– У старого Тома были тропинки через болото к прудам. Если их немного поправить, то можно их использовать.

В общем, скажу я вам, просто идеальное место. Баббин папа сказал, что в рукавах и заливе полно мальков креветок, так что можно прямо сейчас отловить целую стаю и начать выращивать. И еще он сказал, что по его мнению, креветкам особенно по вкусу хлопчатник, а он очень дешев.

Так что главное дело было – перегородить пруды сетью и устроить себе жилище, запастись провизией. После этого можно выращивать креветок.

В тот же день мы приступили к делу. Баббин папа отвез меня в город, и мы накупили там всего, что можно. Он разрешил нам пользоваться его лодкой, пока мы не починим свою, и ночью мы со Сью впервые переночевали в рыбацкой хижине. Прошел дождь, и с крыши текло, но я не расстраивался, а утром встал и починил ее.

В общем, подготовка заняла почти месяц – пришлось отремонтировать хижину, лодки, укрепить тропинки через болото, и окружить пруды сетками. Наконец, настал день, когда можно было запускать в пруды мальков. Я купил мелкую сеть, и мы со Сью выехали в залив. К вечеру мы наловили примерно двадцать кило креветок, и выпустили их в пруд. Они принялись носиться и прыгать на поверхности воды. Да, хорошее получилось местечко!

Наутро мы привезли два центнера хлопчатника, и тридцать кило спустили креветкам на прокорм. На следующий день у нас был готов второй пруд.

И так мы трудились все лето, очень. зиму и весну, и в результате получили четыре работающих пруда. Все шло окей. Вечерами я выходил на крыльцо хижины и играл на гармонике, а субботними вечерами выбирался в город и покупал полдюжины пива и мы со Сью напивались. Наконец-то у меня появилось чувство, что я занимаюсь честным трудом и у меня есть свое место в жизни, и я решил, что когда мы продадим первый урожай креветок, то смогу разыскать Дженни, может, она еще не разлюбила меня?

25

И вот настал день снятия первого урожая. Это было в июне. Мы с Сью встали на рассвете и отправились на пруд, закинули сеть и потянули. Но не вытянули – она за что-то зацепилась. Сначала Сью попытался освободить сеть, потом я, но не получилось – и только тут мы сообразили, что сеть не зацепилась, просто в нее набилось столько креветок, что мы не могли сдвинуть ее с места!

К вечеру мы выловили около центнера креветок и всю ночь сортировали их по размерам. Наутро мы разложили креветок в корзины и повезли на лодке к другому берегу. корзины были такие тяжелые, что мы по дороге чуть не потонули.

На рыбном заводе мы выгрузили корзины и отнесли в весовую. К вечеру мы получили чек на 865 долларов! кажется, это были первые честные деньги, которые я заработал с того времени, как играл на гармонике в «Треснувших яйцах».

Две недели мы занимались только тем, что свозили наш урожай на фабрику. В итоге, мы получили 9700 долларов и 26 центов. Это была победа!

Да, должен вам сказать, был повод отметить. Мы набрали полную корзину креветок и отвезли их Баббиному папе. Он очень за нас порадовался, и сказал, что он хотел бы, чтобы Бабба тоже это увидел. Потом мы с Сью сели на автобус и поехали в Мобайл праздновать победу. Первым делом я заехал к маме в общежитие и рассказал ей, сколько мы заработали денег, и она, само собой, снова заплакала.

– Ах, Форрест, – сказала она, – я так тобой горжусь – хотя ты и неполноценный, но так преуспеваешь!

Ладно, рассказал я маме о своем плане, а он заключался в том, что в следующем году мы собираемся второе увеличить количество прудов, и нам нужен человек, который бы занимался деньгами и расходами, и я спросил, не займется ли этим она?

– То есть, ты хочешь, чтобы я переехала в Залив? – говорит мама. – Но там же нечего делать. Чем я буду заниматься?

– Считать деньги, – говорю я.

А потом мы отправились с Сью в центр и устроили себе праздничный ужин. Я пошел в доки и купил Сью целую сетку бананов, а себе заказал самый большой стейк, какой только удалось найти. С картошкой и зеленым горошком. Потом я решил, что неплохо было бы выпить пива, и вот проходя мимо какого-то грязного салуна у пристани, услышал, как кто-то так громко и смачно ругается, что даже через столько лет я не мог не узнать этот голос. Я просунул голову в дверь и точно! Это был старина Кертис из университетской команды!

Кертис был рад мне, он назвал меня жопой, дерьмом, козлом и так далее, что ему обычно приходило в голову. Оказалось, что после университета он играл в профессиональной команде, «Вашингтонских краснокожих», но после того, как на какой-то вечеринке он укусил за задницу жену главного тренера, его выгнали. Потом он еще несколько лет играл в разных командах, но в конце концов нашел себе работу в доках, как раз соответствующую тем знаниям, которые он вынес из университета.

Ладно, Кертис угостил меня пивом, и мы стали вспоминать прежние времена. Он сказал, что Снейк играл за «Грин Бэй Пакерз», пока не вылакал в перерыве между периодами в матче с «Миннесотскими викингами» литр польской водки. Потом он играл за «Нью-Йорк Джайантс», пока не применил прием «Статуя Свободы» в третьем периоде игры с «Рэмз». Тренер сказал ему. что этот прием в профессиональном футболе не применялся с 1931 года, и что Снейку нечего было высовываться с ним. Но в действительности, сказал Кертис, это вовсе не был не прием «Статуя Свободы», а просто Снейк так обкурился, что когда отошел назад для паса, забыл, что нужно бросить мяч, и левый крайний отнял у него мяч, когда увидел, что происходит. В общем, теперь Снейк работает помощником тренера малышовой команды где-то в Джорджии.

Когда мы пропустили по паре пива, у меня появилась идея, и я сказал Кертису:

– Хочешь работать у меня?

Он опять начал ругаться и кричать, и только через пару минут я понял, что он интересуется, что нужно делать. Я рассказал ему о своем креветочном бизнесе, и что мы собираемся расширяться. Он стал ругаться еще громче, но теперь я уловил, что смысл его выражений заключается в слове «да».

Так мы проработали все лето, осень, зиму и весну – я, Сью, мама и Кертис, и даже Баббиному папе работа нашлась. В тот год мы сделали тридцать тысяч долларов, и дело продолжало расти. Вообще все стало устраиваться – мама уже столько не плакала, а однажды я даже увидел, как улыбается Кертис – только он, как заметил, что мы смотрим, тут же прекратил улыбаться и снова начал ругаться. Хотя я сам был не настолько счастлив, потому что все время думал о Дженни, и что там с ней стряслось.

И вот я решил наконец это выяснить. В одно воскресенье, я оделся получше и отправился к Дженни домой, в Мобайл. Ее мама оказалась дома, когда я пришел, она смотрела телевизор.

Я назвался, и она воскликнула:

– Форрест Гамп! Просто не верится! Заходи же скорей!

Ну. мы посидели и поговорили, и она расспрашивала меня о маме, и чем я занимаюсь и все такое прочее, и наконец, я спросил ее о Дженни.

– Ну, я довольно редко получаю от нее весточки, – говорит миссис Керран, – мне кажется, что она живет где-то в Северной Каролине.

– С бойфрендом или одна? – спрашиваю я.

– Ох, Форрест, разве ты не знаешь? – говорит она. – Ведь Дженни вышла замуж!

– Замуж? – говорю я.

– Пару лет назад. Она тогда жила в Индиане. Потом она поехала в Вашингтон, и прислала мне открытку, что вышла замуж, и переезжает в Северную Каролину. Если хочешь, я передам ей что-нибудь, если она будет мне звонить?

– Да нет, – говорю я, – не надо. Просто скажите ей, что я желаю ей счастья.

– Обязательно передам, – говорит миссис Керран. – Я рада, что ты зашел.

Мне казалось, что я смогу спокойно принять эту новость, но оказалось, что нет.

Сердце у меня заколотилось, и руки вспотели. Почему-то захотелось забиться куда-нибудь и свернуться клубком, как в тот раз, когда убили Баббу. И так я и сделал. Добрел до ближайших кустов и там залег. Мне кажется, что я даже начал сосать палец, что я не делал очень давно, потому что мама всегда говорила, что так поступают только младенцы и идиоты. в общем, не знаю, сколько я там пролежал. Наверно, почти весь день.

Дженни я не винил – она поступила так, как давно следовало. В конце концов, я ведь всего лишь идиот, и хотя многие женщины говорят, что замужем за идиотами, они и представить себе не могут, что было бы, если бы их мужья были НАСТОЯЩИМИ идиотами. Главное, мне было жаль себя самого. потому что я почему-то вправду верил, что когда-нибудь мы с Дженни поженимся. А когда я узнал, что она уже вышла замуж, у меня было такое чувство, словно что-то во мне умерло, и никогда не оживет, потому что выйти замуж – это ведь не просто удрать. Замуж – дело серьезное. Я проплакал всю ночь, но это не помогло.

Потом я выбрался из кустов и поехал в Залив. Я никому не сказал, что случилось, потому что решил, что лучше не станет. У меня было много работы – пруды, починка сетей, и я принялся за нее. Когда я кончил, снова было темно, и я решил – с этого момента я буду думать только о своих креветках. Больше мне ничего не оставалось.

И так я и сделал.

В тот второй год мы сделали семьдесят пять тысяч долларов, и дело все расширялось, так что пришлось нанять еще людей. В том числе Снейка, защитника из университетской команды. Ему осточертела работа в малышовой команде, и я поставил его с Кертисом на расчистку каналов. Потом я узнал, что тренер Феллерс из моей школы вышел на пенсию, и я и ему нашел работу в доках, и его двум амбалам, которые тоже вышли на пенсию.

Скоро о расцвете нашего бизнеса пронюхали газеты и прислали репортера, чтобы он взял у меня интервью для колонки «местный парень преуспел». Оно вышло в воскресном номере, с фото, на котором были я, мама и Сью. Заголовок был такой: «Клинический идиот добился успеха в морском эксперименте».

Потом мама сказала мне, что ей нужна помощь в бухгалтерии, так как мы зарабатываем слишком много денег, и нужен советник по финансовым вопросам. Я подумал немного, а потом позвонил мистеру Трибблу, потому что он перед уходом на пенсию сколотил приличный капитал в бизнесе. Он был рад, что я позвонил, и сказал, что прилетит ближайшим рейсом.

И вот через неделю он прибыл, и сказал, что нам нужно посовещаться.

– Форрест. – сказал он, – то, что ты сделал – это просто потрясающе, но тебе пора серьезно подумать о финансовом планировании.

Я спросил его, что это такое, а он отвечает.

– Инвестиции! Диверсификация! Насколько я могу судить, в будущем году ты сделаешь около 190 тысяч долларов. Еще через год – почти четверть миллиона. Такую прибыль ты просто обязан реинвестировать, иначе налоговая инспекция пустит тебя по миру. Реинвестирование – вот суть американского бизнеса!

И так мы и поступили.

Мистер Триббл лично взялся аз дело, и скоро мы сформировали несколько дочерних корпораций. Первой была «Компания „Раки Гампа“«, вторая – «Концерн „Фаршированные крабы Сью“«, третья – «АО „Мамины рачки“«.

В общем, четверть миллиона долларов через год превратились в полмиллиона, потом в миллион, и в итоге через четыре года наш бизнес давал пять миллионов долларов в год. На нас работало около трехсот человек, в том числе закончившие с реслингом Какашка и Растение, они занимались погрузкой на складе. Я попытался найти Дэна, но не получилось – он бесследно пропал. Зато я нашел старину Майка, и он возглавил паблик рилейшенз и рекламу, и даже, по совету мистера Триббла, нанял для телешоу Рэйчел Уэльч – она танцевала в костюме краба и припевала: «Если крабов ешь не Сью, Твои денежки тю-тю!»

В общем, дело стало приобретать солидный масштаб. У нас появилась рыбацкая флотилия и парк рефрижераторов, мы завели свою консервную фабрику, и офисное здание, начали инвестировать в жилищное строительство, магазины, и торговлю нефтью и газом. Мы наняли старину профессора Квакенбуша, того самого преподавателя английского, его у тому времени выгнали из университета за совращение студентки, и он стал поваром на фабрике у мамы. Еще мы наняли полковника Гуча, которого после нашего рекламного тура выперли в отставку, и мистер Триббл поручил ему «секретные операции».

Мама построила нам большой дом, потому что, сказала она, не пристало такому руководителю, как я. жить в какой-то хижине. Сью же она оставила в хижине, чтобы он контролировал процесс. Теперь мне каждый день приходилось ходить в костюме и с портфелем, словно адвокату какому-нибудь. Все время приходилось сидеть на каких-то совещаниях и выслушивать массу чуши, похожей на лопотание пигмеев, а меня все называли «мистер Гамп» и все такое. Мне вручили почетный ключ от Мобайла, и пригласили меня в совет попечителей госпиталя и симфонического оркестра.

И вот как-то приходят ко мне в офис какие-то люди и говорят, что хотят выдвинуть меня в Сенат США.

– Вы просто созданы для Сената, – говорит один парень – в костюме с бабочкой и сигарой во рту. – Футбольный кумир «Медведей Брайанта», герой войны, знаменитый космонавт и доверенное лицо президентов – чего еще можно требовать от кандидата? – Звали его мистер Клакстон.

– Послушайте, – говорю я ему. – Да ведь я – идиот. Я не разбираюсь в политике!

– Вот это и хорошо! – говорит мистер Клакстон. – Такие люди нам и нужны! Вы – соль земли, скажу я вам. Соль земли!

Эта идея мне не понравилась, как и вообще всякие идеи относительно меня, потому что именно из-за них я и попадал во всякие переделки. Но когда я рассказал об этом маме, у нее в глазах. само собой, появились слезы и она сказала, что гордится мной, и что ее заветная мечта – чтобы ее сын восседал в Сенате США.

Ладно, подошел день для объявления в выдвижении в кандидаты. Мистер Клакстон и его команда сняла зал в Мобайле, и вытащила меня на сцену перед аудиторией, заплатившей по полдоллара, чтобы послушать, какую чушь я буду толкать. Сначала было несколько длинных речей, а потом настала моя очередь.

– Дорогие сограждане, – начал я. Мистер Клакстон заранее дал мне речь, которую я должен был произнести, и кроме того, его люди должны были задавать мне вопросы из зала. Тут же засветились огоньки телекамер. а репортеры заскрипели перьями. Я прочел всю речь, не очень длинную и бессмысленную – впрочем, как я могу об этом судить? Я ведь всего лишь идиот.

А когда я кончил, встает одна дамочка из газеты и заглядывает в свой блокнот:

– Мы стоим на грани ядерной катастрофы, – говорит она, – экономика в кризисе, нас ненавидят во всем мире. в наших городах царит насилие, каждый день люди умирают от голода, повсюду царит неверие и жажда наживы, иностранцы наводнили нашу страну и отбирают работу у наших граждан, профсоюзы прогнили, черные дети умирают в гетто. налоги чрезмерны, в школах царит хаос и страх, голод, отчаяние и призрак гражданской войны нависли над страной. Что же по вашему, является наиболее насущной потребностью момента, что бы вы хотели сделать в первую очередь? – Зал затих, так что было услышать, как летит муха.

– Я хочу писать, – говорю я.

И тут публика взорвалась! Люди вопили и размахивали руками, а кто-то в задних рядах начал скандировать мои слова, пока весь зал не подхватил их:

– МЫ ХОТИМ ПИСАТЬ! МЫ ХОТИМ ПИСАТЬ! МЫ ХОТИМ ПИСАТЬ! – орали они.

Мама сидела позади меня в президиуме, она подскочила и оттащила меня от микрофона.

– Как тебе не стыдно, – прошипела она, – так себя вести на людях!

– Ничего, ничего, – говорит ей мистер Клакстон. – Отлично! Им это нравится! Мы сделаем их этого лозунг нашей избирательной компании!

– Что это?! – поразилась мама. Глаза у нее превратились в щелки.

– МЫ ХОТИМ ПИСАТЬ! – отвечает мистер Клакстон. – Вы только вслушайтесь! Ни у кого еще не было такого прочного контакта с аудиторией!

Но маму на это не купишь.

– Где это вы слышали, чтобы такие слова становились лозунгом избирательной компании?! – спрашивает она. – Это просто отвратительно, непристойно – и кроме того, какой в этом смысл?

– Это просто символ, – отвечает мистер Клакстон. – Понимаете, мы наделаем массу всяких плакатов, значков, наклеек. Привлечем радио и телевидение. Да это просто гениальное выражение! МЫ ХОТИМ ПИСАТЬ – это символ неподчинения гнету государства – символ удаления всего нечистого, что накопилось в нашей стране…. Этот образ сочетает в себе фрустрация и одновременно воплощение желания!

– Да вы что! – воскликнула мама. – Вы что, спятили?

– Форрест, – сказал мистер Клакстон, – вы уже на пути в Вашингтон!

По крайней мере, так казалось поначалу. Кампания под лозунгом «Мы хотим писать» пошла очень хорошо, эта фраза стала поговоркой. Люди выкраивали его на улицах и из машин, телекомментаторы и журналисты не жалели сил, разъясняя народу, что это значит. Проповедники оглашали ее с амвонов, а школьники скандировали на уроках. Похоже, я становился неоспоримым лидером в предвыборной гонке, потому что мой конкурент не нашел ничего лучшего, как подхватить мой лозунг в виде «Я тоже хочу писать!» и расклеил его по всему штату.

А потом, как я и опасался, все рухнуло.

Когда лозунг «Я хочу писать» распространился по всей стране, «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк Таймс» прислали своих журналистов на разведку. Они очень мило поговорили со мной. а когда вернулись домой, то начали копаться в моем прошлом. И вот на первой странице газет замелькали заголовки типа: «Темные пятна в прошлом кандидата в сенаторы».

Прежде всего, они написали, что меня вышибли из университета в первый же год. Потом они раскопали эту историю обо мне и Дженни в кино, когда меня отвезли в участок. Потом они нашли фотографию, на которой я демонстрирую свою задницу президенту Джонсону. Они навели справки о моей жизни в Бостоне и «Треснувших яйцах», и масса народа рассказала, что я курил травку, и как-то замешан в «деле о возможном поджоге» в Гарвардском университете.

Но самое худшее. что они нашли судебное дело о том, как я швырялся медалями на Капитолии, и что судья упек меня в психушку. Кроме того, они раскопали мои подвиги в реслинге, и то, что у меня была кличка «Дурачок». Они даже нашли фото, где я лежу, связанный Профессором. Наконец, они сообщали, что некоторые «неназванные источник» утверждают, что я замешан в одном «скандальном альковном инциденте со знаменитой кинозвездой».

И это был конец. Мистер Клакстон ворвался в штаб-квартиру кампании с криком: «Все кончено! Нам нанесли удар в спину!» Но выбора не было – мне пришлось снять кандидатуру. На следующий день я, мама и мистер Триббл собрались, чтобы обсудить это дело.

– Форрест, – сказал мистер Триббл, – мне кажется, что тебе лучше залечь на дно на какое-то время.

Он был прав. И кроме того, меня давно мучила одна мысль, о которой я никому не говорил.

В самом начале нашего дела мне нравилась работа, ранние подъемы, ловля креветок и все такое прочее, и как мы с Сью сидели вечерами на крылечке рыбацкой хижины, и я играл на гармонике, и как мы напивались по субботам шестью банками пива.

Теперь ничего подобного. Чем мне приходится заниматься? Постоянно посещать какие-то приемы, на которых подают невесть что, а дамочки фигуряют в каких-то немыслимых украшениях. Весь день, не переставая, звонит телефон и какие-то люди задают мне вопросы обо всем на свете. А ведь в Сенате пришлось бы еще туже! У меня просто не оставалось времени для самого себя, и все протекало как-то мимо меня.

К тому, когда я смотрелся в зеркало, я замечал, что на лице появились морщины, и волосы тронуты сединой. У меня уже не было столько энергии, как раньше. Я знал, что мой бизнес развивается, только вот я как-то кручусь на одном месте. Зачем это мне, зачем я всем этим занимаюсь? Когда-то, очень давно, мы с Баббой разработали план, и это дело превзошло наши самые смелые мечты. Но разве я получаю от этого столько радости, как тогда, когда играл против этих небраскинских кукурузников в финале Оранжевой лиги. или когда играл на гармонике в Бостоне с «Треснувшими яйцами», или когда смотрел вместе с президентом Джонсоном «Беверли-Хиллз»?

Мне думалось, что Дженни тоже имеет к этому какое-то отношение, но так как с этим ничего сделать было нельзя, то я запретил себе думать о ней.

В общем, я понял, что пора уходить. Мама начала хныкать и тереть глаза платочком, как я и думал. зато мистер Триббл отлично меня понял:

– Почему бы нам не объявить, что ты уехал в долгосрочный отпуск? Разумеется, твое место будет зарезервировано за тобой на все это время.

Так я и поступил. Через пару дней утром, я взял немного денег, уложил вещи в рюкзак, и отправился на фабрику. Там я попрощался с мамой и мистером Трибблом. пожал руки всем остальным – Майку, Профессору Квакенбушу, Какашке и Растению, Снейку и тренеру Феллерсу, его амбалам, Баббиному папе и всем, всем, всем.

А потом я пошел к хижине и нашел там старину Сью.

– Что ты собираешься делать? – спросил я его.

Сью сжал мою руку, потом взял мой рюкзак и вынес его на улицу. Мы сели в лодку и доплыли до берега Залива, а там сели на автобус до Мобайла. Там дамочка в кассе спросила нас:

– Куда вы хотите взять билет?

Я пожал плечами, а она говорит:

– Почему бы вам тогда не съездить в Саванну? Я там была один раз, неплохой такой городишко.

И так мы и сделали.



Страница сформирована за 0.83 сек
SQL запросов: 170