АСПСП

Цитата момента



Только сядешь поработать - обязательно разбудят!
Не отвлекайте от работы

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Нет, не умирают ради овец, коз, домов и гор. Все вещное существует и так, ему не нужны жертвы. Умирают ради спасения незримого узла, который объединил все воедино и превратил дробность мира в царство, в крепость, в родную, близкую картину.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читайте далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

Мыслитель, строивший в стороне

Великие умы открывают новые дороги, талантливые — продолжают и разравнивают их.

Карлейль

C именем Зигмунда Фрейда, как правило, связывают разговор о человеческих эмоциях, стремлениях, желаниях, страстях. И — душевных травмах, навязчивых страхах, болезненных мыслях, случайных оговорках, необъяснимой забывчивости, странных снах и непроизвольных действиях.

Гипотезы Фрейда — одна из тем сегодняшних научных конференций и многочисленных споров.

Перед началом двадцатого века Фрейду было за сорок. Позади был медицинский институт, нужда, практика в парижской клинике, репутация опытного диагноста нервных болезней, неистребимая и бескомпромиссная научная честность — наследие покойных учителей. Кроме безусловной одаренности Фрейд обладал фанатической трудоспособностью. В возрасте семидесяти лет он еще по одиннадцать часов в день принимал больных, а потом писал, читал и отвечал на письма.

Наступило время, когда исследователи со всех сторон вплотную подошли к неприступной до тех пор крепости — человеческой душе. Время властно требовало новых идей и открытий.

Однако путь, который выбрал Фрейд, лежал в стороне от необходимейшего в те годы направления для биологии, и без того погрязшей в блестящих умственных спекуляциях. В стороне от постановок точных экспериментов, от поисков строгой, объективной, количественной оценки опыта и наблюдения. Физиолог Павлов обнаружил диковинный прибор — слюнную железу собаки. Этим прибором временно компенсировалось отставание техники, которая росла медленно. У врача Фрейда прибора не было.

Фрейд строил гипотезы, заведомо обрекая их на подтверждение фактами субъективными, личными, зависящими от настроения и зоркости наблюдателя, допускающими многообразие и нестрогость толкований.

Было предположено, что неосознанно и естественно возникающие у человека желания, влечения, стремления и планы поступков снабжаются при зарождении запасом некой психической энергии, которая дает им возможность стать ощутимыми побуждениями. Но прежде каждое желание и стремление (а десятки их, постоянно возникая в подсознании, настойчиво обуревают человека) должны пройти некую цензуру, контроль, фильтр, который вырастила в нас цивилизация.

Что это за фильтр? Сознание. Результат воспитания, привитых нам социальных и нравственных идей, следствие контактов с окружающим обществом, сумма его соблюдаемых запретов, условностей и норм поведения.

А что ж инстинкты, порождающие все конкретные желания и помыслы и напирающие на тонкий барьер сознания темной необузданной волной? Они были резко разделены Фрейдом всего на два вида: инстинкт созидательный, сексуальный — жажда продолжить род, и инстинкт разрушительный — тяга к смерти, влечение уничтожать, ломать и гибнуть.

Поэтому, как считал Фрейд, сознание человека — всадник, вынужденный непрерывно укрощать дикарские, древние и естественные порывы, диктуемые инстинктами. Но укрощение не проходит даром, заряды психической энергии, сообщенные подавленным желаниям, не могут исчезнуть бесследно. Вытесненные, задавленные, спрятанные влечения стремятся излиться и непрерывно ищут выхода, чтоб отработать, выпустить заряд энергии. И находят его то в различных других проявлениях психики, то в навязчивых состояниях тревоги и страха, то в истерических и бредовых приступах, то в местных параличах, онемениях и болях. В постоянной борьбе цивилизованного сознания и бессознательных, часто варварских, всегда эгоистических стремлений, ищущих реализации, состояла, по Фрейду, вся целиком будничная жизнь мозга.

Фрейд создал исследовательскую модель, опираясь на которую можно было объяснять множество явлений психики и которую можно было видоизменять и углублять новыми фактами. Каждый крупный исследователь мозга создавал какую‑то модель; и подобными путями (в те же годы) шли творцы модели атома. Сквозь призму необычной модели в необычном и странном облике представала вся человеческая психология.

В творчестве Фрейд отказывался видеть только естественное стремление познать окружающий мир и изложить это познание в виде картины, которая сложилась у художника, явившись отражением его наблюдений. Он еще видел в творчестве один из способов выражения подавленных сексуальных влечений. Очень точно определил истоки такого толкования творчества один из учеников Фрейда, вот его слова об учителе: «Он до тех пор созерцает явление, пока оно не начнет выглядеть так, как он хочет».

Неуемное воображение Фрейда возобновило и гальванизировало древнее, позабытое искусство толкования сновидений. И сон, это хаотическое (или благодаря цепям ассоциаций стройное) нагромождение из обломков дневных впечатлений, мыслей, подсознательных желаний, эмоций и прорвавшихся извне раздражений, превратился в глазах Фрейда в лазейку, сквозь которую вытесненные стремления якобы изживали ночью свою психическую энергию. Запретные желания, тайная любовь, скрываемая ненависть, преступные склонности, неосуществленные мечты, жажда величия и власти, тяга к убийству — все эти укрощенные сознанием психические порывы прорывались наружу во сне. И почему‑то пользовались символикой, а не появлялись в своем прямом обличье и воплощении. Почему? Все‑таки страшась дремлющего сознания?

Фрейд утверждал, что сновидения — это зашифрованные влечения и эмоции, замаскированные удовлетворения подавленных желаний. Шифровки тоже сначала кажутся бессмысленными, говорил он, надо только подобрать ключ. Ключ подбирал врач, толкующий эти сновидения. Но ведь толкование не строго, это искусство, а не наука (с этим Фрейд соглашался, он сам говорил неоднократно, что лучших учеников нашел не среди профессионалов‑врачей, а среди любителей с воображением). Кроме того, имея навык и умение, толкование можно произвольно привязать к любой идее. Нет, отвечал Фрейд, набор символов, которыми пользуются желания‑контрабандисты, строго и жестко определен: одни означают страсть к убийству, другие (большинство) — сексуальные стремления, третьи — тягу к власти.

Фрейд навязывал человечеству ответственность за сновидения. А между тем известны эксперименты одного врача, собравшего два тома описаний снов и проделавшего на себе самом несколько опытов. Врачу во сне (без предварительного сговора) давали понюхать одеколон: ему снилось, что он в Каире, в цветочной лавке, а затем целая цепь каких‑то приключений. Роняли на лоб каплю воды — снилась Италия, жаркий день, сухое вино, пот на лбу и какие‑то люди. Внешний раздражитель каждый раз запускал в ход соответствующую жизненному опыту цепочку ассоциаций: архивы памяти, не контролируемые сознанием, послушно выдавали хранимое нагромождение событий, прихотливо связанных друг с другом.

Позднее такие опыты проводили десятки исследователей. Многие сны действительно частично отражают то осознанные, то бессознательные дневные желания и мысли. Радости, вожделения, тревоги, надежды и волнения ежедневной жизни мозг легко облекает в самые невероятные и причудливые формы. Но вполне определенное (абсолютно всегда наделяющее сонный хаос жесткой и строгой логикой) фрейдистское толкование снов — это уже, вероятно, факт истории психологии, а не ее сегодняшний метод.

Однако идея, что содержание и тональность снов значительно зависят от настроя и направленности психики, еще очень пригодится человечеству. Когда врачи, вооруженные знанием механизмов работы мозга, смогут по самым разным проявлениям психики (а в том числе и по сновидениям) судить о характере искажения этих механизмов. Фрейду же, кстати, принадлежит и очень важное, вполне достоверное утверждение: сновидения зарождаются в той же мастерской, что и художественные произведения.

Об этом трудно говорить сейчас вполне определенно, ибо и сегодня ученые спорят о физиологическом и психологическом назначении сновидений. Единодушно сходясь лишь в одном: это не случайный срыв отключенно отдыхающего мозга, а жизненная необходимость, такая же, как дыхание, вода, пища. Но в таком случае сны должны сниться и животным? Несомненно, отвечают исследователи. (Охотники даже утверждают, что в состоянии точно определить — лиса или заяц снятся их собакам. К сожалению, охотникам давно уже никто не верит, и они вынуждены излагать свои ценные наблюдения доверчивым рыболовам.) Но тогда какую роль играют сны у собак? Что за вожделения не становятся у собак явными желаниями, а стыдливо изгоняются в подполье? Ведь у них нет воспитанного обществом фильтра сознания.

Достоверно и доказательно обнаружено, что всем людям снятся сны каждую ночь — мы только в большинстве случаев не помним этого. Интересно, что электрическая активность спящего мозга в ряде областей даже выше, чем у мозга бодрствующего. Это неведомое рабочее (подчеркиваю — рабочее, а не отдыхающее) состояние — совершенно темная пока проблема, гипотез в которой — сотни.

Известный английский невролог Джексон завещал: «Поймите природу сновидений, и вы поймете психозы». В работе этой исследователям еще многократно пригодятся многочисленные идеи и толкования Фрейда — пусть не приемлемые целиком, но несомненно имеющие ценность.

Фрейд объяснял и шутки, остроты, каламбуры. Только и в них он отказался видеть познающее, моделирующее мир творчество. Шутки стали выглядеть в свете его теории тоже воплощением, реализацией спрятанных, вытесненных моралью цивилизованного общества стремлений — сексуальных или агрессивных.

Забывчивость, оговорки, описки и другие осечки памяти ученый анализировал с помощью убедительных и изощренных догадок и сопоставлений. Он утверждал, что глубина запрятанности в памяти какого‑либо факта, лица или события диктуется скрытым нежеланием вспомнить о них, связанными с этим отрицательными эмоциями. И нет случайных неловкостей в поведении, отка зов памяти в разговоре и непроизвольных ошибочных действий. Все объяснимо, и очень часто оговорки обнаженно вскрывают сущность подлинного желания — сказать нечто прямо противоположное тому, что произносится вслух.

Психиатры уже давно отметили, что во всех видах поврежденной психики явно выделяются «два главные корня страстей человеческих: ненависть и любовь». Главные, но не единственные. Страх и гнев — эти охранные биологические реакции, свойственные всему живому, вполне естественно заслонили врачу Фрейду, ежедневно занимавшемуся больными, другие проявления человеческой психики. Так, агрессивность Фрейд считал от природы присущим человеку свойством, доставшимся по наследству от животных оружием — подарком естественного отбора, а потому свойством неистребимым, снабжаемым значительным запасом психической энергии: И тонкий удерживающий слой сознания, наложенный цивилизацией, казался Фрейду зыбким, ненадежным и не поддающимся упрочению барьером. Этим предопределилось отсутствие надежд на будущее человечества, и где‑то впереди вырисовывалась даже возможная пропасть на пути его развития. Пропасть, определенная невозможностью совсем обуздать звериные инстинкты и ростом, совершенствованием оружия взаимоуничтожения. Так что же, есть ли она, эта непобедимая агрессивность?

Оказывается, есть! Это полноправная часть, той наследственно закрепленной программы действий, которую принято называть инстинктом оборонительным. А нападение, захват — естественная часть борьбы, которую ведет живое существо, чтобы уцелеть, и оборона в чистом виде — такое же проявление этой программы; как и агрессия.

Ты возразишь, читатель, ты скажешь: стоит всмотреться в себя лично и в наше человеческое окружение, чтобы убедиться: мы совершенно миролюбивы, у нас нет стремления убивать и захватывать.

Конечно, его нет. А стремление полностью удовлетворить возникающие желания, доказать свою правоту, убедить окружающих в мыслях, которые кажутся очевидными? Существует рефлекс цели — побуждающая сила поступков (для получения ли земных благ или осуществления идеи), а разве активная настойчивость не является его исполнительным мотором?

И еще. Вспомни, читатель, какими эмоциями ты реагируешь на сопротивление окружающих твоим желаниям, стремлениям и мыслям. Но ты человек, читатель, нормы человеческого общения позволяют тебе, несмотря на раздражение и даже гнев, пользоваться одним лишь оружием — трудом, убеждением, словом.

Вот здесь‑то и начинается главное! Произошло следующее. Идеи Фрейда остались бы в пределах науки, плодотворно обсуждались бы и переосмысливались, в них вносились бы коррективы (воображение очень уж далеко заносило его — и он считал, что лишь законы психологии, а не законы истории и экономики движут человечество), не случись вот что: его идеи пригодились буржуазной политической идеологии.

Ничем не брезгуя, буржуазные, а вскоре фашистские «популяризаторы» брали от него все, что удавалось, чтобы приспособить его гипотезы к популярному оправданию насилий, совершаемых на планете. Они пользовались всем подряд: перечислением жестоких черт, доставшихся нам от предков, всей грязью, которую поднимали Фрейд и его ученики из глубин подсознания пациентов.

Нарисованный Фрейдом напор из глубины мозга темных устремлений стал широким оправданием будто бы неизбежных насилия и войн. Но ведь убийственные войны — не результат суммирования агрессивных стремлений каждого отдельного человека, а продукт всего человеческого общества, которое толкнули на эти войны группы людей, обладающих властью, средством заставить участвовать всех в их действиях и аппаратом пропаганды для внушения соответствующих идей. Войны — тема обсуждения для социолога и экономиста, а идеи ученого — только ширма.

Однако стоит ли превращать дерзкого мыслителя в наивную овечку, которую остригли злые волки — толкователи? Разве сам Фрейд не понимал, о чем он говорит и что утверждает? Он понимал прекрасно! Но борением общественно разумного сознания с черными желаниями он пользовался как психологическим инструментом познания человеческой природы — познания, и только.

Фрейд построил чисто исследовательскую психологическую модель нервных программ и связей, ошибки этой модели вскрываются дальнейшими поисками уже других ученых, а ценные гипотезы и факты (он был проницателен, этот человек без иллюзий и шор) служат психологии в их чистом виде, освобожденные от толкований, в которых он часто преувеличивал.

Вскрыв природу человеческой психики, равно богатую как добром, так и злом, Фрейд, в сущности, любил и принимал человека таким, каков он есть, — представлял его без иллюзий и фаты, пудры, розовой краски и приглаживания. С эгоизмом в его разнообразных проявлениях, с многочисленными низменными побуждениями и порой темными чертами. Любовь к придуманному, прикрашенному человеку легка и полна равнодушия, ибо тоже придумана и прикрашена. Видеть человека открытыми глазами и ориентироваться на его подлинную, реальную, а не сочиненную психику — значит строить в отношении его осуществимые, а не воздушные планы и любить его реальной любовью.

. Ум Фрейда с легкостью создавал мифы. О первобытной, например, основе религии — будто бы дикари, съев некогда главу рода, отца, потом обожествили его память. О страхе, первично возникающем у каждого человека при родах, и масса других. Здание, построенное на песке умозрений, без основы точных, добытых опытом и измерением фактов, беспрерывно требовало подпорок, и Фрейд с легкостью изобретал их. Среди этих подпорок были не только сочиненные мифы, но и ценные догадки. Кстати, и о возможной сущности сновидений и неврозов догадывались до него некоторые мыслители. Впрочем, вопрос подобного приоритета исчерпывающе пояснил ученик и биограф Фрейда: «Однако существует разница, сверкнула ли истина, как искра гениального ума, в афоризме и затем снова погрузилась в океан заблуждений или же она становится систематическим достоянием науки, чтобы никогда более не исчезнуть».

Из психологических гипотез с необходимостью должен был последовать метод лечения (ведь Фрейд был врачом), и метод был создан. Теоретическая схема психики, нарисованная всего двумя инстинктами и борением порожденных ими влечений с цензурой сознания, закономерно и логично подсказывала путь лечения.

Длительными расспросами, анализом сновидений и выслушиванием исповедей — непрерывного потока воспоминаний о событиях, страстях и эмоциях — врачу следовало обнаружить, опознать некогда загнанное цензурой в подполье влечение, стремление, душевную травму и, объяснив ее больному, тем самым провести через его сознание, освобождая запертую психическую энергию, которая в противном случае изливалась бы по другим каналам, создавая искажения психики, нервные болезни и параличи. Больной должен был многократно — в течение нескольких лет — с глазу на глаз беседовать с врачом, выяснявшим тайные пружины его страхов и нервозности. Методу психоанализа нельзя было научить показом (присутствие третьего искажало тон разговора), метод можно было лишь понять, опираясь на доверие к учителю, чтобы потом самому, на ощупь исследовать психику больного. Были ли у психоаналитиков победы? Безусловно. Только они, возможно, объяснялись внушением, которое исподволь производил врач. Но это уже совершенно иной метод, и механизмы излечения тут совершенно иные, а вовсе не освобождение психической энергии. Были и счастливые случаи прямого выхода врача‑охотника на «психическую занозу».

Спешу оговориться: медицинская часть учения Фрейда совсем не была врачебно бесперспективной. Вовсе нет: прежде чем назначить лечение, любой невропатолог тщательнейшим образом выслушивает рассказы больных, ибо от вида душевной «занозы» сплошь и рядом зависит характер лечения. Разработанный психоаналитиками метод расспросов и восстановления мысленных цепочек болезненной психики вполне нужен врачам и может использоваться ими.

Однако вытекшая из необычных (спорных, но плодотворных) психологических идей, эта лечебная методика представилась последователям — Фрейда, законченным, единственным и последним методом, уже не содержащим в себе обещаний развития и изменения. А в любой науке окончательность — символ и синоним тупика.

Интересно, что об этом догадывались уже ученики Фрейда. Впрочем, они облекали свое подозрение в почтительную форму: как же так, Фрейд все сделал сам и не оставил ничего, что могли бы открыть мы. Эта непохожесть на обычные пути науки настораживала не зря — дальше действительно было некуда идти.

Но вернемся к биографии. Первые выступления Фрейда были встречены бойкотом и насмешками. Он был готов к этому, готов «к участи предшественника, по необходимости потерпевшего неудачу». Он продолжал лечить, делал, интересные психологические открытия (порой надуманные, порой весьма зоркие), часто выступал и в речах своих (дальше слова его друга и биографа) «любезным и вкрадчивым тоном занимательного собеседника сворачивал шею официальной психологии». В мужестве и бескомпромиссности ему нельзя было отказать.

После первой мировой войны пришел триумф, идеи уже никто не пытался оспаривать, хотя именно их‑то и следовало обсуждать: любая наука терпима к временному разнообразию гипотез. Но хлынувший поток последователей безошибочно подхватил, как это и водится, спорное следствие — сам метод, и психоанализ, подтверждаемый цитатами из «самого», вошел в широчайшую практику врачевания.

Есть в биографии Фрейда времен успеха одна любопытная деталь: психоанализ особенно широко распространился в Америке, куда Фрейд был приглашен, ненадолго съездил и был встречен как пророк. Окружен почетом, лестью и поклонением. Все наперерыв пытались рассказать ему, как велик его метод. В последующие годы, несмотря на многочисленные приглашения, Фрейд категорически отказался еще раз посетить своих последователей. Недоумение учеников и биографов породило догадку, которая кажется очень правдоподобной: отказ объяснялся научной добросовестностью Фрейда, его нежеланием принимать поздравления от людей, которые поняли его слишком примитивно, прямо. Как религиозную догму, а не идеи для творческого переосмысления.

В тридцать восьмом году в Вену вошли фашисты. Фрейд оказался в гетто. Его библиотека была отобрана, имущество конфисковано. Последователи собрали деньги на выкуп. Нацисты выпустили самого Фрейда, а четыре его сестры погибли в газовых камерах. Еще год Фрейд прожил в Лондоне. Умер он, как умирают ученые: не дописав слово в последней книге.

Имя Фрейда неразрывно связано с поисками подсознательной части работы мозга. Он первый обратил внимание на решающую важность подсознания его, наметил первые закономерности причудливого сплетения стремлений, эмоций, инстинктов и разума, рождающих поведение и состояние человека. Он привлек интерес психологов к проблемам бессознательного.



Страница сформирована за 0.1 сек
SQL запросов: 170