УПП

Цитата момента



Ученье — свет. А неученье — чуть свет и на работу.
Завтра я встаю, как всегда — рано.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Творить – значит оступиться в танце. Неудачно ударить резцом по камню. Дело не в движении. Усилие показалось тебе бесплодным?

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4097/
Белое море

 

Это звучало легендой: более тысячи лет назад буддийские священники будто бы шептали на ухо спящим монахам религиозные тексты и монологи о необходимости укреплять веру, и нерадивые монахи, неспособные запоминать молитвы наяву и мечтающие о плотских удовольствиях, будто бы превосходно усваивали молитвы во сне, одновременно утверждаясь в послушании и поклонении. Древним летописям никто не верил. Потом оказалось, что и сыщикам эфиопской охранки приметы преступников сообщались во сне (метод перешел от древних жрецов), и туповатые филеры исправно запоминали длинный перечень примет. Потом эта идея появилась у фантастов, и приборы, один хитроумней другого, окончательно закрепили за будущим метод обучения во сне. В первой из таких утопий (вышла в начале века) указывалась даже дата — 2660 год. В другой повести предсказывалось, что такой аппарат сможет быть использован для обучения таблице умножения, азбуке Морзе, логарифмам, запасу слов и языкам. Ученые не исследовали эту проблему то ли потому, что не доходили руки, то ли предполагая на основе опыта, что слово, услышанное спящим, обязательно превратится для него в образ сновидения. От слова «холодно» приснится снег, от слова «нахлобучка» — служба.

Фантасты ошиблись в дате на цифру весьма почтенную — более семисот лет. В сороковом году молодой советский психиатр Свядощ защитил первую в мире диссертацию на тему обучения во сне. Запоминались слова языков, целые тексты, подробное содержание лекций. Испытуемые засыпали под звуки речи экспериментатора, и сон их носил характер особенный: оставался очаг возбуждения, сторожевой пункт — канал, по которому сохранялся, как в гипнозе, контакт исследователя с мозгом спящего. Опыты временно прекратила война, а года три назад началось всемирное увлечение гипнопедией — так называется наука об обучении во сне. Изучались преимущественно иностранные языки — от двух до пяти десятков слов удавалось продиктовывать спящему мозгу с записью непосредственно в архивы памяти, при полностью отключенном сознании. Энтузиазм исследователей подхлестывало вполне понятное нетерпение сотен желающих выучить язык легко, быстро и без особых затрат времени. Неестественное состояние мозга, отдыхавшего не полностью, вызвало естественное опасение врачей, проследивших за здоровьем обучаемых. Опасения не подтвердились, наоборот — вынужденное соблюдение режима сказалось на здоровье превосходно.

Однако часть ученых полагает, что ночью мозгу все же лучше предоставить полный отдых — мы еще не знаем наверняка, какую роль играет в его работе сон, и, возможно, не стоит вмешиваться в это состояние. А вот учиться днем, но под гипнозом, — эту методику можно с уверенностью предсказать в самом ближайшем будущем. Особенно широко и успешно уже несколько лет проводятся такие опыты в Японии. Результаты поразительны: мозг, отключенный от внешних впечатлений, усваивает знания с непостижимой быстротой и прочностью. Кроме того, под гипнозом легко достигается главное, о чем мечтают педагоги всех стран: вырабатываются усидчивость, внимание и интерес. Свойства эти прививаются в «приказном» порядке: ведь все, что говорит гипнотизер, становится законом для усыпленного разума.

То количество информации, которое приходится уже сегодня переваривать подрастающим поколениям, явно и значительно превышает используемые нами воспринимающие возможности мозга. Под гипнозом же оказывается, что память — неисчерпаемый приемник.

Речь может идти, естественно, лишь о знаниях, требующих автоматического зазубривания, многочисленных фактах и цифрах, на запоминание которых сейчас так непроизводительно тратятся время и усилия вступающих в жизнь. И тогда освободятся время и энергия для осмысливания гораздо более важных вещей — общих понятий, теорий и идей, увязывающих механические записи памяти в стройную и сложную картину мира.

Тем более, что, кроме восприятия знаний, мозг в гипнозе оказался обладателем еще одной многообещающей способности.

Молодой парень вертит в руках довольно неплохой рисунок и дружески беседует с человеком в белом халате. На рисунке подпись: «Репин» и дата — 1900 год. Сделан рисунок час назад, тут же в кабинете, этим парнем, которому от силы восемнадцать. Действие происходит в наши дни. Совершенно не умевший рисовать юноша был под гипнозом перевоплощен в Репина, и всего за пятнадцать сеансов научился рисовать вполне прилично. Во всяком случае, за пятнадцать часовых школьных уроков этому не научиться. Ученица первого курса консерватории стала играть на скрипке несравненно лучше, поиграв несколько раз в облике Паганини. Что срабатывало здесь? Отсутствие всяких отвлекающих факторов и полная отдача занятиям? Значительный эмоциональный подъем, напряженность, которую врач‑экспериментатор постоянно взбадривает? Или прибавлялось еще и волшебное ощущение власти мастера над бумагой и инструментом — то, что приходит к художникам после долгих лет изнурительного труда, а здесь было подарено сразу словами гипнотизера «Вы — Репин. Рисуйте в полную силу»? Это неясно пока, да и неважно на первых этапах. Важно, что под гипнозом резко концентрировалось все духовное богатство испытуемого: и знания о художнике, в которого он был превращен; и душевное волнение, целиком посвященное работе; и способности, собранные в единый кулак вдохновением, вызванным извне. Художественные навыки, развиваемые под гипнозом, не исчезли и в обычном состоянии: рисунок, сделанный «наяву», был хотя и несколько хуже последнего «репинского», но значительно отличался от первых рисунков испытуемого.

А перевоплощение личности было настолько полным, что в беседах «маэстро» со своим натурщиком‑врачом звучали снисходительные ноты. «Репин» охотно говорил о своих планах, в качестве Репина давал интервью представляемым ему журналистам, был всерьез разгневан, когда его познакомили с другим загипнотизированным, тоже представлявшимся Репиным. Но главное — рисовал что ни сеанс, то лучше и уверенней.

Такое искусственное, внушенное собирание способностей и эмоций, их совместное возбуждение, целиком направленное на развитие навыков рисунка или игры, может разительно переменить и улучшить систему образования в художественных и музыкальных школах и институтах. У этого рода экспериментов обещающее будущее, ибо такие свойства, как лень, нерадивость и легкомыслие, беспечность и неумение сосредоточиться (частые и калечащие спутники способностей), полностью отпадают в гипнотическом обучении, где состояние вдохновенной сосредоточенности — ценнейшее, редчайшее состояние — становится обычным рабочим свойством ученика.

В гипнотическом состоянии открывается и возможность получения от спящего сведений, которые добыть иначе было бы невозможно.

Как узнать эмоциональное состояние парашютистов в разные моменты прыжка? Приборов, которыми их можно было бы обвешать, не существует. Группу опытных парашютистов погрузили в гипноз. «Прыжок!» — скомандовал гипнотизер‑«инструктор». И мозг тренированных десантников начал послушно и последовательно воссоздавать картины различных моментов прыжка. Лабораторные приборы исправно записывали, что происходит с человеком в воздухе.

Молодой шахтер Шандор Мольнар попал в Венгрию из России в годы войны. Совсем мальчонкой он был вывезен в детский концлагерь, уцелел и был воспитан венгерской семьей. Он вырос, женился, работал и, казалось, был вполне счастлив. Но однажды во сне (!) он увидел поселок с белыми мазанками и вспомнил, что жил под Луганском. И больше память не раскрывалась. Но под гипнозом он вспомнил название шахты и деревни! Десятки людей помогли поиску, и весной прошлого года он приезжал на родину — через двадцать с лишком лет разлуки, — русский мальчик Володя Пивоваров, ставший венгерским шахтером. Тысячи людей до сих пор безуспешно разыскивают своих близких, разбросанных войной во все концы страны. Быть может, им тоже удастся помочь таким образом? За одно это возможности гипноза заслуживают глубочайшего изучения.

А теперь мы снова переменим курс — оставаясь, впрочем, в той же области загадок и полузнания.

Йоги и проблема чудес встречи с неведомым

Человек достиг своего настоящего развития, совершив утомительное путешествие; но он видит лишь восход солнца, полдень еще очень далек от него.

Рамичарака

Несколько более ста лет назад в древнем Лахоре проводился необычный эксперимент. Здесь в течение сорока дней без воды и пищи, тщательно охраняемый (караул сменялся каждые два часа), спал йог Харида. В специально сколоченном деревянном ящике, под замком и личной печатью магараджи. Пробуждение йога совершалось на глазах у многочисленных зрителей. Ящик вскрыли. Окоченелое тело вытащили из полотняного, наглухо зашитого мешка. Врач из свиты магараджи, ища пульс, поднял морщинистую, холодную на ощупь руку. Пульса не было, биение сердца обнаружить не удавалось. Ученик принялся поливать йога горячей водой, класть на голову разогретое пшеничное тесто, удалил из ушей и ноздрей закупоривающие их вату и воск, разжал челюсти и вытянул язык. Харида вздохнул и открыл глаза.

В этом странном, произвольно вызываемом сне йоги оказались способны находиться не только без воды и пищи: не удавалось обнаружить даже дыхание спящих. Достигаемое состояние позволяет йогам до полутора‑двух часов пробыть под водой. Вспомним, что рекорды профессиональных ныряльщиков не превышают нескольких минут. В середине пятидесятых годов уже нашего века был официально зафиксирован эксперимент: йога Свами Нарайяна закопали в землю на четырнадцать дней и вытащили в том же странном состоянии: окоченевшее тело, ни малейших признаков дыхания, сердцебиения и пульса, возвращение к жизни — после обработки горячей водой и растирания теплым маслом.

Чудеса, мистика, фокусы? Нет, следствие намеренного развития механизмов, существующих в каждом человеческом теле. Комментарии физиологов и биохимиков хоть и не объясняют дело с исчерпывающей полнотой, но вовсе не содержат отрицания самой возможности подобных феноменов.

Стройную философскую систему, получившую в дальнейшем известность как учение йогов, разработал во втором веке до нашей эры.легендарный мудрец Патанджали. Во многом благодаря его последователям Индия и приобрела постепенно репутацию «страны чудес». Наука то интересовалась йогами, то объявляла сведения о них народными сказками. Так или иначе, йоги всегда были темой хотя и недоверчивого, но пытливого внимания остального человечества. Часть летописей утверждает, что Патанджали лишь обобщил разрозненные обрывки более древнего опыта, — значит, она возникла еще раньше, эта единственная в мире религиозная система, получившая результаты, интересные сегодня для физиков, биохимиков, психологов, физиологов и врачей. Ибо мировоззрение йогов (не будем задерживаться на его спорных, чисто философских основах — лишь оболочке нужных нам сведений) требовало неустанной, безжалостной духовной и физической тренировки. И если тренировка духовная состояла в развитии умения отрешиться от земных забот и полностью освободить голову для созерцания духовных пространств, то физическая — заключалась в упорной выработке всевластного управления телом. Управления при помощи психических усилий, одной волей (как ни расплывчато пока это понятие). И достигались поразительные результаты. Странствующие факиры показывали толпам любопытных свои фантастические навыки: глотали битое стекло и осколки гвоздей, пили смертельные кислоты и стрихнин.

В наше время в Индии во многих школах йоги преподают физкультуру: обрядовая часть религиозной системы стала условностью, а практическая — сохранилась и процветает. Ее тщательно изучают сейчас несколько специальных научных институтов. Ученые, в них работающие, находятся пока на почти стартовой линии поиска — в стадии наблюдений и гипотез. Они — полноправная часть огромной армии исследователей мозга, его устройства и возможностей. Ибо все, что накопил древнейший опыт индийской народной медицины, воплощенной в систему йоги, оказалось в русле главных проблем, волнующих сегодня психологов и физиологов.

Но обратимся к комментариям специалистов. В них содержится не полное объяснение — нет! — но лишь надежда на будущие решения.

Не будет слишком преувеличено утверждение, что дышим мы почти с единственной целью: получить для организма энергию существования. Аккумуляторы энергии — молекулы так называемой аденозинтрифосфорной кислоты (сокращенно — АТФ). Это энергетическая валюта тела, расходуемая при любых операциях: бежим ли мы утром за газетой, косим траву, пишем или думаем (неизвестно еще, что это за процесс — мышление, но энергия несомненно значительно расходуется и здесь). АТФ разменивается организмом на энергию и отходы во всех внутренних процессах: бьется сердце, сокращается пищевод, строится новая живая ткань на месте выбывшей из строя. Кирпичики такого строительства — белки, а энергия на укладку нужна в достатке и без перебоев.

Для получения АТФ, готовой пронести по крови консервированную энергию в любую клетку тела, надо окислить (сжечь) глюкозу и другие углеводы, поступающие с едой, а также предусмотрительно накопленные резервы. Энергия, заряжающая молекулы АТФ, выделяется при распаде этих сжигаемых углеводов на более простые соединения (кстати, то же самое происходит при сжигании отслужившей свое живой ткани — организм очень экономен). Для сжигания нужен кислород. Вот и весь путь получения жизненной энергии, упрощенный в моем изложении до примитивнейшего уровня.

Для нашей темы важно, что первый этап этого сложного многозвеньевого превращения глюкозы в энергетическую валюту идет без кислорода. При этом добывается лишь одна десятая количества АТФ, которое организм обычно тратит на существование (напоминаю, что энергия уходит не только на внешние проявления жизнедеятельности, но и на тысячи процессов, постоянно протекающих в теле). Одна десятая, но без кислорода! (О пище разговора нет, в переработку идет собственная живая ткань — йогов вытаскивают после пробуждения исхудавшими до предела.) Каким же образом организм обходится энергетическим фондом, урезанным в десять раз?

Здесь надо вспомнить о двух интереснейших состояниях живых организмов: летаргическом сне человека и зимней спячке животных.

Многолетние летаргические сны наблюдались и описывались врачами очень тщательно. Такие непроизвольные выключения из жизни длились до восемнадцати лет. И название их — мнимая смерть — как нельзя более подходит к состоянию, в котором пребывает уснувший. Похолодевшее тело, замолкнувшее сердце (обнаружить многократно замедленное биение очень трудно), один‑два слабых вздоха в минуту. Значительно уменьшается обмен веществ — жизнь, которая незримо теплится в спящем, опирается на какую‑то новую систему химического обмена. Неизвестная в деталях, новая система обладает важнейшим свойством: на нее расходуется энергии в десятки раз меньше. Это становится возможным благодаря значительному охлаждению тела.

У сусликов и сурков, спящих всю зиму, температура тела вообще падает до уровня окружающего воздуха (отличаясь на десятые доли градуса), и ничтожный расход энергии идет лишь на многократно ослабленный обмен веществ и поддержание бодрости в сторожевых пунктах мозга. У разбуженного суслика температура стремительно поднимается. Мобилизуя резервы, мозг с аварийной скоростью возвращает телу способность двигаться.

В подобное состояние, очевидно, и приводят себя йоги. Меняя нормальный тепловой режим тела, снижая температуру почти до окружающей среды, они многократно уменьшают интенсивность обмена, а тем самым — расход энергии и потребность в кислороде. Они делают это неизвестным пока образом. Неизвестным не в смысле «тайны», которой нет: йоги и сами не знают, как они достигают такого состояния. Тщательное выполнение предписанных приемов — вот все, что знает йог.

Но ведь хирурги, мечтающие о временном ослаблении защитных устройств тела, прибегают как раз к общему охлаждению! Оно интересует и врачей, ищущих для дальнего полета космонавтов наилучшее физическое и психическое состояние. Среди необъятного количества еще не вскрытых способностей мозга оказалось перспективное умение существовать в резервном режиме. Века тренировок с эстафетной передачей знаний от поколения к поколению принесли йогам способы волевой реализации состояния, которого исследователи добиваются сейчас на ощупь с помощью химических средств.

Но это — лишь одна из областей, где древний опыт поставил вопросы, обогнавшие сегодняшние возможности науки.

В устных преданиях, а потом на папирусе, на пергаменте и бумаге, в камне и на холстах человек с древнейших времен выражал ненависть к боли, страх и бессилие перед ней, мечту о ее преодолении. Но боль — еще и благодатное сторожевое ощущение. Она предохраняет нас от ожогов и обморожения, уколов и порезов, ударов и злоупотреблений выносливостью. Защитные механизмы боли в разных условиях действуют по‑разному: вернее, срабатывают они всегда одинаково и надежно, но мозг в зависимости от обстоятельств меняет степень восприятия боли. Сильные переживания, горе и гнев, радость и страх тормозят ощущение боли, заглушают ее до кажущегося исчезновения. Сильное возбуждение, переключение сосредоточенного внимания, вдохновение — все эти состояния отрезают пути поступления в сознание болевых сигналов, несмотря на безупречную и безостановочную работу сигнализации.

Факты отвлечения внимания от боли в условиях эмоционального подъема тысячами приносят войны. Средневековые самобичеватели до крови хлестали себя и друг друга кожаными хлыстами с вплетенными на концах заостренными кусками стали, под экстатическое пение молитв ручьями лилась кровь. Христианские мученики пели на крестах, уже обнимаемые пламенем. Заглушал мучительную боль сочинением стихов великий Гейне. Философ Кант и физик Паскаль с головой погружались в мышление, чтобы преодолеть боль, и им это удавалось.

Но если случайные (или намеренные) отвлекающие состояния преграждают сообщениям о боли доступ в сознание, то, быть может, и само сознание способно временно перекрывать эту сигнализацию?

В конце первой мировой войны был тяжело ранен и положен в палату смертников некий австриец, по образованию инженер, впоследствии широко известный любителям цирка под именем То‑Рама. Безнадежность положения привела его не в отчаяние, а в яростную решимость. Бесконечное число раз он повторял себе, что должен выжить, что преодолеет боль, что встанет и победит. И боль начала отступать. Врачи недоуменно пожимали плечами. А воля его настолько окрепла при первых признаках успеха, что, выйдя из госпиталя, он стал выступать, демонстрируя полную власть над болевыми ощущениями, напоказ прокалывая себе плечи, ладонь и шею толстой большой иглой.

Я специально привел этот случай, чтобы факты поразительной нечувствительности к боли индийских йогов не выглядели сомнительными «чудесами из Индии».

Тысячные толпы стекаются обычно на церемонию хождения по огню — происходит ли это в Индии, Африке или на островах Полинезии. В неглубокой яме длиной до семи‑восьми метров сжигается несколько тонн дров, вровень с землей образуется огненная площадка, жар от которой уже издали опаляет лицо. Бьют барабаны, воют свирели, атмосфера пронизана ожиданием и будоражащим ритмом музыки. Огнеходцы без колебаний вступают на раскаленную площадку, походка их ничуть не меняется, некоторые проходят яму дважды и трижды, и дело не только в отсутствии боли. Нет ни ожогов, ни волдырей.

Врачи уже много раз исследовали ступни огнеходцев — для проверки предположения, что огнеходцы смазывают ступни мазью из порошка растолченных сухих лиан и сока какого‑то растения. Детальный химический анализ установил, однако, что никаких снадобий нет и в помине. Кожа на ступнях огнеходца тоже не обладала какой‑нибудь особой прослойкой, она была по‑обычному тонка, упруга и более того — чрезвычайно чувствительна: перед самым хождением по огню испытуемый болезненно отдергивал ногу от уколов булавкой и ожога сигареты.

По приглашению английских физиков в Лондон приезжал йог Хусаин. Он ходил по железу, накаленному до восьмисот градусов. Молодые физики отважились на повторение и получили ожоги. Тем не менее они пришли к выводу, что дело только в кратковременности касания. Но в Гвиане индейцы подолгу танцуют на углях! А во время одного из обрядов полинезийцев кто‑либо из участников выхватывает из огня раскаленный докрасна нож и стоит на нем до остывания (это, кстати, сразу сводит на нет правдоподобие давней гипотезы об усиленном выделении пота и образовании кратковременной паровой подушки, спасающей от ожогов).

Кстати, во избежание путаницы спешу оговориться: индусские огнеходцы — сутри — не обязательно принадлежат к йогам. Их «искусство» носит узкий характер, а для йогов хождение по огню — лишь элемент волевого управления неисчерпаемыми защитными системами.

В Гималаях на берегах высокогорных озер садятся возле прорубленных во льду лунок обнаженные по пояс йоги‑респы, вступающие в соревнование. Температура воздуха — минус тридцать по Цельсию, но от разгоряченных тел валит пар, снег вокруг тает. Это некое неведомое пока состояние, когда почти вся энергия жизнедеятельности направлена на выработку тепла. Соревнование состоит в том, сколько небольших простынь, только что вытащенных из ледяной воды, сумеет каждый из участников высушить на собственной спине.

Науке известны случаи волевого повышения температуры на поверхности кожи на один — три градуса. Умение это, доведенное до фантастических результатов, развивают в себе респы годами упорных тренировок.

Но вернемся к проблеме боли. В конце 1955 года по просьбе правительства Индии молодой йог и его шестилетний сын демонстрировали свои способности гостям из Советского Союза. Взрослый лег спиной на битое стекло, а на живот ему положили доску, на которую встали двенадцать взрослых мужчин (вес около восьмисот килограммов). В продолжение показа на доску наехал грузовой автомобиль. Маленький йог выдерживал нагрузку до тонны. У обоих мышцы живота подчинялись воле настолько, что живот то каменел, выдерживая невероятный груз, то расслаблялся так, что спереди можно было прощупать позвоночник.

Отметим здесь, кроме нечувствительности к боли, два феномена: резервы мышц и прочность кожи. Что касается выносливости мышц, то здесь запасы невероятны. Речь идет не о чемпионах по тяжелой атлетике и не о виртуозах‑гимнастах. Известны неисчислимые случаи, когда люди в состоянии аффекта ломали руками железные прутья решеток, рвали канаты, сдвигали тяжести, о которых в спокойном состоянии духа не могли и помыслить. Не исключено, что и тренировки, будто бы развивающие мышцы, — это в (значительной мере лишь вскрытие и реализация уже заложенных в нас резервов физической надежности.

А теперь — небольшое, но существенное отступление.

В ведение мозга входят не только видимые проявления психики, но полностью и внутреннее управление. Здесь совершаются чудеса, ничуть не уступающие таинству творчества и поступков. Когда прояснилось, что именно мозг руководит всем нашим существованием, показалось целесообразным разделить его систему управления на функции, свойственные только разного вида животным (ощущения, движения, речь), и те, что общи и животным, и растениям (питание, размножение, рост). У человека это сугубо условное деление удобно было еще и тем, что мышление, действия и чувства явно контролировались сознанием, а в машинообразном, автоматическом управлении сердцем и кровообращением, обменом веществ и работой внутренних органов сознанию нечего было делать. Эти системы с тонкой, совершенной и безупречно автоматической регулировкой осуществляли программу выживания, разработанную веками эволюции и безжалостного естественного отбора, — программу, осуществлением которой непрерывно занят мозг.

Невмешательство сознания в работу внутренней автоматики предусмотрено природой очень мудро. Что произошло бы, умей мы усилием воли по первому желанию останавливать сердце, регулировать температуру, вмешиваться в обмен веществ? Тут исчерпывающе показательна история некоего англичанина Таунсенда, умевшего, как некоторые шевелят ушами, останавливать и ускорять работу своего сердца. При этом он мгновенно впадал в обморочное состояние, тело его холодело, и лишь через несколько часов сознание возвращалось к нему. После одного из подобных опытов он так и не очнулся.

Чем приводится в движение наша внутренняя автоматика? Два приводных ремня, два отдела управления есть у нервной системы. Один отдел возбуждает деятельность тканей, клеток и органов: учащает биение сердца, повышает давление крови, усиливает обмен, активизирует и взбадривает мышцы. Второй — наоборот. Два этих регулятора, основываясь на сведениях о состоянии организма и ситуации во внешней среде, обеспечивают тончайшую игру химических и физических механизмов существования.

Но оказывается, сознание все‑таки способно частично вмешиваться в эту автоматику. Развитие такой способности — цель тренировки школы индийских йогов.

Тренировка состоит в исполнении асан — странных неподвижных поз (очевидно, при этом улучшается или ухудшается кровоснабжение определенных областей тела) — и нацеленном сосредоточении внимания. Кроме набора асан, существует еще сложная система специального дыхания, позволяющего, очевидно, наилучшим образом использовать кислород вдыхаемого воздуха (мы ведь дышим очень неэкономно — усваивая лишь одну пятую попадающего в легкие кислорода).

Длительно тренируясь, йоги обретают способность приводить себя в состояния, которых исследователи добиваются у подопытных под гипнозом. Индусские факиры могут часами стоять на одной ноге, обвив другой туловище и положив голову на колено. Абсолютное владение телом — от немыслимого причудливого застывания до веревочной гибкости — следствие долгих и тяжелых тренировок с полной самоотдачей — глубоким сосредоточением.

Интересна и важна необычная активность мозга в разных стадиях автогипноза, кажущегося недеятельным сном. Снятые в этом состоянии кривые биотоков мозга не имели ничего общего со спокойными волнами сна. Мозг активно работал! Очевидно, необычный искусственный режим требовал бдительного контроля и подправки.

Но давайте двинемся дальше.

В конце второго века до нашей эры (как раз когда в Индии мудрец Патанджали, обобщая древние знания, создавал систему йогов) в Малой Азии, устранив конкурентов, достиг власти тиран Митридат. Захватив несколько римских провинций (население, истощенное поборами, поддержало его) и перерезав уцелевших римлян, Митридат основал Босфорское царство и начал свои разбойные походы. Подданные боялись его, ненавидели и старательно подчинялись. Варвар, несмотря на образование, азиатский деспот по натуре — так именуют его историки, не забывая, конечно, о заслугах (тиранов без заслуг не бывает), — сплотил государство. Прочное здание, замешанное на крови, страхе и принуждении.

И естественно, заболел Митридат профессиональной болезнью властолюбивых тиранов: манией преследования. Не надеясь на охрану, он по совету врача стал постепенно принимать крохотные порции разных ядов — в дозах, далеких от смертельной, но постепенно возраставших. И выработал иммунитет. Как его травили! И напрасно. А от кинжала страховала охрана. Лишь когда его собственный сын поднял и возглавил восстание армии, Митридат отчаялся и попытался отравиться по собственному желанию. Безуспешно. Организм его, как собака — на зайцев, натасканный на образцы ядов, уже давно выработал против них защитные средства.

Создание химических антидиверсантов — могучая охраняющая способность живых существ. Мы привыкли рассматривать иммунитет как умение бороться с бактериями, вирусами и микробами. Но как против пришельцев, несущих болезнь, кровь вырабатывает уничтожающие их полчища антител, так же создаются и обучаются защитные ополчения, обезвреживающие яды.

Проклиная свою неуязвимость, Митридат бросился на меч. Но не стоит поспешно думать, что способность йогов принимать смертельные дозы самых страшных ядов и пить кислоты — непременно следствие лишь подобных же тренировок. Предварительные пробы, очевидно, совсем не обязательны.

Ибо механизм химического иммунитета может оказаться совершенно иным. Наиболее сильные из ядов умертвляют жертву мгновенной блокировкой сигналов, приводящих в действие аппарат дыхания. Но вспомним о высокоразвиваемой йогами способности вмешиваться в интенсивность обмена веществ. Когда с произвольным замедлением сердца интенсивность эта падает, очевидно, пропорционально (а то и сильней) уменьшается воздействие ядов.

Не исключено, впрочем, что все совершается вовсе по‑иному. Главная ценность необъяснимых фактов — в стимуляции научного творчества будоражащим обещанием новых приключений мысли. Мы ведь в состоянии понять пока пуск в ход и обстановку только тех систем, которые уже как‑то изучены. А биохимики (как, впрочем, специалисты любой области) знают, как стремительно отступает линия горизонта при каждом их шаге вперед.

Но раз уж мы заговорили о биохимии обмена, не миновать и быстрого заживления ран — явления почти легендарного, известного уже века и тем не менее до сих пор относимого к сказкам и поверьям.

Обратимся сперва к нормальной схеме того, что совершается при рассечении кожи.

Исследователями лишь недавно открыто, что мы постоянно, по многу раз в день наносим себе внутренние раны. Стоит резко сесть или вскочить, протолкнуться сквозь толпу в автобусе, сильно задеть за что‑нибудь плечом, и глубоко внутри немедленно рвутся несколько мельчайших кровеносных сосудов.

Изумительно тонко отснятый микрофильм, показавший такое ранение, одновременно продемонстрировал и мгновенность текущего ремонта: сама кровь стремительно запечатала разрыв. Сложная цепь химических реакций сводится к тому, что один из растворенных в крови белков превращается в паутину тонких прочнейших нитей, образующих аварийную заплату. В этом сгустке, перекрывающем течение крови, участвуют и другие вещества. Весь процесс активизирует мощный ускоритель, катализатор, постоянно дежурящий в крови. После заживления ранки (клетки живой ткани растут и делятся, покрывая у/5ыль) сама кровь рассасывает отслужившую свое пробку. То же самое происходит и при поверхностных повреждениях живой ткани с разной, напоминаю, скоростью, в зависимости от психического состояния.

Единственная пока идея, что усилие тренированной воли может значительно ускорять процесс заживления, правдоподобно опирается на полную зависимость такого ремонта от активности и количества катализатора и «стройматериалов». А выработка и энергичность этой армии, как и все химические цепи регулировки, беспрекословно подчиняются центральной станции управления. Здесь у биохимиков такое обилие белых пятен, что продолжение догадок стало бы уже беспочвенным фантазерством. Но тем не менее в будущем человечества явно проступает надежда на обретение власти над собственной надежностью.

Перед многими сведениями о йогах разум исполняется недоверием. Мистические древние объяснения таких феноменов еще не заменились исследованиями и протоколами биохимиков, физиков и физиологов. Один из феноменов — способность к внушению зрительных, слуховых и любых других галлюцинаций собеседнику, находящемуся не в гипнотическом сне, а в, казалось бы, вполне бодрствующем состоянии.

В автобиографической книге Иогананды, знаменитого распространителя индусской философии описаны его встречи с йогами, обладающими какой‑нибудь выдающейся способностью. От недоверия спасают аналогии. К ним и прибегнем.

Йог Гендхи Баба славился как «святой ароматов». По просьбе посетителя ладонь йога начинала источать любой (по требованию) запах — цветочный, пряный, угарный. Ученым известно сегодня, что под гипнозом человеку можно легко внушить любое ощущение — архивы памяти полностью повинуются словам гипнотизера. Но вызов галлюцинаций в бодрствующем состоянии?

Один советский ученый, автор нескольких книг и множества статей о гипнозе, вспоминал как‑то эпизод из детства. На окраине их села жил старик, слывший колдуном. К нему прибежала ватага ребят, попросивших его что‑нибудь показать. Старик долго смотрел на пацанят тяжелым, неподвижным взглядом, а потом объявил, что сейчас пройдет сквозь дерево. И действительно, подойдя к толстому дубу, вошел в него и появился с другой стороны. Потом он громко призывал змей, и те сползались к нему из‑за кустов, а на требование явиться бесхвостой гадюке действительно явилась змея с обрубком вместо хвоста. По мановению руки старика они исчезли. Коллективная эта галлюцинация не миновала никого из присутствующих.

Иогананда упоминает йога, который уже много лет не спит, постоянно находясь в состоянии молитвенного экстаза. Вот уж чему невозможно поверить! Если еще идут среди ученых споры о физиологическом назначении сна, то необходимость его зримо очевидна для всех — хотя бы потому, что мы не можем не спать. Пытка бессонницей — одно из самых страшных истязаний. Но припомните обошедшее всю мировую прессу недавнее сообщение о югославском парне, который не спит уже более двадцати лет и тем не менее совершенно здоров. Очевидно, его мозг после перенесенного в детстве сильного потрясения перестроился столь феноменальным образом, что необходимые для жизни процессы, которые совершаются у всего человечества во время сна, реализуются иными путями и способами.

Вплотную приступив к человеку, наука двадцатого столетия столкнулась с таким немыслимым количеством загадок и невероятностей, что скептицизм и недоверие — понятная и будничная реакция, для ученых оправданная. Хуже, когда недоверие переходит в свою ненаучную разновидность — нежелание присмотреться внимательней. Впрочем, и тому есть аналогия. Когда Галилей изобрел телескоп и открыл спутники Юпитера, ему упорно не верил праведный иезуит Шейнер. Несколько смущаясь легкой возможности разрешить спор, Галилей предложил ему глянуть в телескоп. «Даже не хочу смотреть!» — гордо ответил Шейнер.

Склонность специалистов любой отрасли знания утверждать, что на сегодня в их области мир окончательно объяснен, — лишь расписка этих специалистов в своей бесплодности.

Неизбежность открытий — счастливая обреченность удивительного двадцатого века. Прекрасно сформулировал свой оптимизм один из лидеров поиска в области психологии: «Мы закроем брешь между нашим пониманием атома и нашим пониманием мозга».



Страница сформирована за 0.54 сек
SQL запросов: 170