АСПСП

Цитата момента



Одиночество — это когда ты всегда знаешь, где лежат твои вещи.
Мы этим — не страдаем!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Нет ничего страшнее тоски вечности! Вечность — это Ад!.. Рай и Ад, в сущности, одно и тоже — вечность. И главная задача религии — научить человека по-разному относиться к Вечности. Либо как к Раю, либо как к Аду. Это уже зависит от внутренних способностей человека…

Александр Никонов. «Апгрейд обезьяны»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

ДВА ЦЕЗАРЯ

Древний римлянин Гай Калигула почему‑то помнится сегодня только тем, что на коне въехал в сенат. Читая о его жизни, поражаешься, что он вообще позволял сенату собираться. К сожалению, описать его характер в развитии невозможно, ибо из дошедших источников он предстает личностью уже вполне сложившейся, очень типичной для эпилептика, склонности которого некому было унять.

Особенности черт характера, неожиданность поступков и склад мировоззрения эпилептиков подробно описали многие поколения психиатров.

Приступы падучей были у него еще в детстве. Потом прошли. А характер остался и властно диктовал поведение.

Он был из потомственного рода правителей. Генеалогическое дерево этого рода время от времени приносило гниловатые плоды. Славные родственники так резали и травили друг друга, что порой юноши должны были скрывать свои чувства по поводу погибших близких, чтобы уцелеть самим, ибо правил в это время кто‑нибудь из убийц. Такая доля выпала и молодому Гаю Калигуле. Он покорно молчал, будто забыв о несчастьях и смертях родных. Все, что он вынужден был сдерживать, он с лихвой наверстал потом. А пока — молчок. «Не было лучшего раба», — меланхолически замечает Светоний в своей книге о цезарях. «И худшего владыки», — добавляет он. Но мог бы не добавлять — одно всегда влечет другое. Вынужденную покорность молодой Калигула возмещал пока страстным интересом к зрелищам пыток и наказаний.

Солдаты знали его еще ребенком, часть знати была на его стороне, и после смерти Тиберия, вопреки оставленному завещанию, императором стал молодой Калигула. Начинающие полуправители обычно быстро присваивали себе еще должность верховного жреца и, закрепив тем самым власть над надсмотрщиками душ, становились владыками абсолютными.

Так что, кроме природных черт болезненной психики, Калигула приобрел еще и профессиональную болезнь тиранов: манию величия и страх преследования. Все проявления этого тройного комплекса (безудержно вспыхивающая жестокость, величие и страх), вполне типичного монархического набора, благодарные потомки сохранили в памяти в виде эпизодов его трехлетнего владычества.

Калигула чтил память предшественников и лил слезы над их гробницами — к сентиментальному счастью окружающих (а сразу после этого сотнями казнил современников — из лучших, кому имел основание завидовать). И над их могилами плакал тоже. Объявил амнистию, и благодарные грабители слагали о нем народные песни. Часто устраивал игры — бои гладиаторов и травлю диких зверей (зверей — людьми и наоборот), и, напичканные ежедневными зрелищами кровавых убийств, его сограждане легче относились к исчезновению соседей. Щедро присваивал звания тем, на кого рассчитывал опереться, и разбрасывал подарки толпе. Восстановил народные собрания (решения предписывались им заранее). И на государственные деньги нанимал хвалителей, которые на всех углах превозносили божественного Калигулу. Устраивал состязания в красноречии (из которых всегда выходил победителем), строил храмы, цирки и театры.

Все вышеперечисленное снисходительный Светоний записал Калигуле в плюс. И потом добавил: теперь остается охарактеризовать его как чудовище.

При помощи присланного яда отправилась на тот свет его бабушка. На погребальный костер любящий внук смотрел из окна своей пиршественной столовой.

Потом он убил брата. Причиной было то, что брат, отправляясь в гости, якобы принимал противоядие — Калигула обиделся на эту. неродственную подозрительность. Тестя своего он принудил к самоубийству: тот отказался в плохую погоду отправиться с ним на морскую прогулку.

Старых, уважаемых сенаторов, занимавших высшие должности, заставлял подолгу бежать за своей коляской. И те бежали с радостью: позабавить монарха значило отложить свое печальное исчезновение. Ибо, тайно предав казни многих сенаторов, Калигула продолжал вызывать их на заседания и лицемерно удивлялся, что их нет.

Большинство своих прежних друзей он изуродовал наложением клейма и отправил в рудники или на постройку дорог за то, что они либо неодобрительно отозвались о нем, либо недостаточно восторгались вслух его гением. Кроме того, убивались все, кому народом или сенатом за что‑либо оказывались почести, — Калигула не мог видеть славы, достающейся другому, он впадал в гнев, и участь конкурента решалась немедленно. У каждого из цезарей была своя личная гвардия — отборные головорезы, умеющие пить, убивать и подчиняться. Преступления, совершаемые ими вне службы, снисходительно покрывались, плата была фантастически высока — в преданности и рвении сомневаться не приходилось.

Иногда, в виде эксперимента по долготерпению, Калигула приказывал запирать городские житницы и подвергал народ голодовке. Народ безмолвствовал. Калигула часто повторял стих из древней трагедии: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». А однажды в порыве гнева на толпу, рукоплескавшую в цирке (не ему!) гладиатору, он воскликнул: «О, если бы весь народ римский имел одну голову!»

Он построил огромный храм, посвященный самому себе, с особыми жрецами и замысловатыми жертвоприношениями. В храме стояла его статуя в естественную величину, сделанная из чистого золота. Статую ежедневно облачали в те же одежды, что надевал он сам: посетители могли постоянно видеть, во что одет сегодня любимый тиран. Вокруг лежали груды подарков. Самые высокие государственные деятели почитали за честь послужить в этом храме, где соревновались в самоунижении и витиеватости похвал. А храм двух самых почитаемых в Риме богов он превратил как бы в вестибюль своего дворца и часто стоял между их статуями, предоставляя толпе оказывать ему божественное поклонение. За это платилось должностями и званиями, так что каждый упражнялся как мог, будучи кузнецом своего счастья.

А из Греции он приказал привезти статуи богов и, отняв у них головы, приставил к ним слепки собственной. На Марсовом поле в Риме издавна стояли статуи знаменитых некогда римлян. Томимый бешеной завистью и злобой, он велел раскидать их и впредь не ставить ничьего даже бюста, не испросив его согласия.

И казни, казни, казни. Это не была пресловутая жестокость восточных тиранов — нет, убийства были развлечением, утолением сумасшедшей страсти; их разнообразили в угоду Калигуле, производили тайно и открыто, на пирах и оргиях, соревнуясь в зверской изобретательности.

По ночам Калигула громко и настойчиво обращался к луне, приглашая ее прийти в его объятия. А днем часами беседовал со статуей бога — Юпитера Капитолийского, причем то шептал ему что‑то на ухо, то подставлял свое — выслушивать ответ. И что‑то слышал! Однажды бог пригласил его жить вместе, и он соединил храм со своим дворцом. Но и в Юпитере он видел не собеседника, а конкурента. Часто, стоя перед его огромной статуей, он спрашивал у окружающих, кто кажется им большим — он или Юпитер. Ответы были трогательно единообразны.

Титулы: лучший и величайший, благочестивейший и отец народа он принимал не моргнув глазом. И тысячи убийств следовали одно‑за другим. После его смерти в тайном его личном архиве были найдены две тетради с именами обреченных — он планировал свои развлечения. Оказывается, он собирался переселиться из Рима в Александрию, но перед этим ему казалось необходимым уничтожить всех самых уважаемых людей Рима.

Иногда им овладевало желание физического ощущения богатства — тогда он глотал жемчужины, растворенные в уксусе, ходил босиком по грудам золота и валялся в них, сладострастно ворочаясь.

Все знали, что он ненормален, но два заговора были потоплены в крови, и больше никто не решался убить всевластного безумца. О странностях, о мелких проявлениях больного рассудка рассказывали шепотом. Он причудливо одевался: носил то женское платье с солдатскими сапогами, то халат и легкие женские башмаки. Часто появлялся с золоченой бородой, держа в руке трезубец — очевидно, в эти моменты он чувствовал себя морским богом.

Однажды поздно ночью в его дворец были под стражей привезены трое из сената. Ожидая смерти, они сидели молча, жалея, возможно, что не примкнули к созревающему заговору. Вдруг под громкие звуки флейт выскочил Калигула в длинной тунике. Исполнив замысловатый восточный танец, он опять исчез. Их отпустили.

Он замышлял стройки, достойные книги о творчестве душевнобольных, — но их замышлял монарх. Закладывались дамбы в местах, где море было особенно недоступно, глубоко и бурно; ломались скалы без надобности в граните; рабы, как муравьи, облепляли горные хребты — Калигула собирался превращать их в равнины.

Были у него и другие незавершенные дела. Он собирался полностью уничтожить все списки поэм Гомера и извести всех юристов, чтобы отныне юридические советы давал только он, упражняя свое красноречие и общеизвестное чувство справедливости.

Что касается прямых галлюцинаций, то они достойно подчеркивали размах мании: к нему на беседы являлся океан.

Коня своего он считал личностью и дал ему большой штат придворных, а также пышную утварь, чтобы конь мог приглашать гостей. Калигула собирался сделать его консулом, но не успел.

Ибо был наконец убит. Жил он в самом начале нашей эры, но (сбылась его главная мечта) остался в памяти потомков.

Интересная деталь: таков был страх перед всевластным убийцей, что долгое время в смерть его никто не осмелился поверить — говорили, что он жив и сам распустил эти слухи, чтобы проверить отношение к себе римлян и отступников истребить.

А спустя небольшой срок во главе страны снова оказался безумец. Из того же достопочтенного рода, племянник Гая Калигулы, намного опередивший дядю.

У Гая Калигулы была сестра Агриппина, женщина властолюбивая и сильная характером. Муж ее был известен в Риме невероятными вспышками гнева — начав спорить, он мог убить возражавшего, такие срывы случались. Супруги прекрасно знали достоинства друг друга. Когда у них родился сын, счастливый отец сказал в кругу друзей: от меня и Агриппины может произойти разве что чудовище. Последующие годы показали, что он не ошибся.

Нерон воспринял и другие наследственные черты (Светоний беспристрастно подытоживает: Нерон утратил доблести своих предков, сохранив пороки каждого из них). Прапрадед его был «характера непостоянного, а нравом свиреп». Дед устраивал бои гладиаторов на таких бесчеловечных началах, что видавший виды император — его современник — был вынужден обуздать его специальным эдиктом.

Для воспитания сына Агриппина выпросила у тогдашнего императора возвращения из ссылки философа Сенеки. Жизнь Сенеки совпала с правлениями обоих безумных тиранов, но пережил он только одного.

. Интересно, что первым вознамерился истребить молодого тогда философа еще Калигула. За какую‑то яркую юридическую речь, удостоенную оваций. Философ отделался ссылкой — заступилась одна из любовниц цезаря. Теперь он был возвращен.

Прекрасную жизнь прожил философ Сенека. Внешним успехам он всегда предпочитал внутреннее спокойствие. Размышлял, любил, писал друзьям длинные послания, уже навечно вошедшие в историю культуры. В них были полностью сформулированы самые насущные, самые основные понятия гуманизма — о свободе, о совести, о долге, — понятия, которые каждый очередной тиран безжалостно и успешно топтал ногами.

Когда Сенеке отдали на воспитание молодого Нерона, он с удивлением сказал на следующий день, будто видел сон, что ему поручен Калигула. Этот случай предвидения еще долго впоследствии взволнованно обсуждали историки.

Вначале Сенека был вполне доволен одиннадцатилетним способным воспитанником. Привязанность к нему он сохранял очень долго, позднее даже поступаясь порой своими убеждениями, чтобы смягчить слепые вспышки молодого психопата или направить его энергию в другое русло. Совесть, человеческая ответственность долго удерживали Сенеку при дворе: слабая надежда, что он еще влияет на императора, диким вспышкам страсти и самодурству которого уже никто не осмеливался возражать, заставляли философа медлить с отставкой. Присутствие духа и смелость мысли не раз помогали ему вмешиваться ежедневно в кровавые дела Нерона и спасать людей, осужденных по злобе или зверской прихоти монарха. Когда попытки эти сделались бесполезными, Сенека добился отставки и с радостью поселился на окраине Рима, забыв о хитросплетениях интриг и полностью отдавшись философии. Но после того как Нерон сжег Рим и, убоявшись глухого народного ропота, взвалил вину на несколько тысяч христиан, осужденных за это на мучительные казни, Сенека не выдержал. Он уже давно жил в одиночестве, питаясь в основном овощами и чистой водой из опасения быть отравленным благодарным воспитанником. Он явился к Нерону и спросил, как хватает у того совести осудить других за свою безумную прихоть. Нерон уже несколько лет не слышал такого тона. Он повернулся и вышел. Через час к Сенеке явился гонец с приказом от цезаря — умереть. Сенека простился с друзьями и вскрыл себе вены на руках и ногах. Умер он со словами: «Жалко родину».

А Нерон… Через девятнадцать веков бесполезно (да и не нужно) пытаться ставить клинический диагноз. Это не было, очевидно, сумасшествием в полном смысле этого слова — психозом, ведущим к полному распаду личности. Налицо было, вероятней всего, уродливое развитие личности — то, что называется психопатией. Наследственные черты властно сказались на характере этого уродства: Нерон был, по всей видимости, эпилептоидным психопатом. Интересно, что начало его правления было очень спокойным. Потребовалось несколько лет абсолютной власти и низкого раболепия окружающих, чтобы тлеющее безумие вспыхнуло огнем неописуемой жестокости.

Вот черты эпилептоидной психопатии, тщательно собранные и тонко описанные русским психиатром Ганнушкиным.

Крайняя раздражительность, доходящая до приступов неудержимой ярости. Резкие расстройства настроения с тоской, страхом и гневом. Страстная любовь к сильным ощущениям. Нетерпеливость, нетерпимость к чужому мнению, ненависть к противоречащим. Крайнее себялюбие, эгоизм, физическая неспособность считаться с окружающими. А когда поводов для столкновения нет, такой психопат выдумывает их, чтобы разрядить раздражение и ярость. Они подозрительны и обидчивы, требуют покорности и подчинения. Поразительное отсутствие любви к ближним — даже к матери (запомните эту деталь).

Психиатры (все до единого пишущие о подобных характерах) заканчивают описание фразой: такие люди очень трудно уживаются с окружающими.

О, Нерону не приходилось с кем‑либо уживаться! Условия диктовал он, а для несогласных и ропщущих возникала проблема не уживаемости уже, а выживаемости. Но и эту проблему решал за них монарх.

Надо сказать, что ко всем этим чертам у Нерона прибавлялось стремление во что бы то ни стало обратить на себя внимание окружающих, быть первым и неповторимым. Эта особенность тесно сплелась с одной‑единственной (действительно существовавшей) способностью Нерона: он писал стихи (и неплохие!) и пел их, подыгрывая сам себе на кифаре (это разновидность арфы). В один прекрасный день страсть тирана‑графомана обернулась трагедией для тысяч римлян.

Для начала он отравил своего сводного брата и трижды пытался отравить мать, осуждавшую его за дикие оргии, издевательства и казни (от которых страдали ее друзья, ибо вообще к убийствам сорокалетняя Агриппина относилась, как мы — к театру).

Неудачные попытки убить мать (она была начеку) только распалили двадцатилетнего ребенка. Сын был упрям и вдумчив. Маме гостеприимно оборудовали спальню, в которой специальное устройство должно было обрушить потолок. Она не приехала. Потом ее отправили на корабле, дно которого было раздвижным. К сожалению, небольшие кусочки свинца, которые должны были обрушиться на голову мамы с балдахина, построенного по приказу сына (чтоб солнце не пекло маму, которую он на прощанье трижды поцеловал) — эти кусочки упали слишком рано, и Агриппина спаслась вплавь. После этого, бросив притворство, он послал к ней убийцу. Немедленно по уничтожении матери исчез раб‑исполнитель.

И тогда, пишут историки, он принялся истреблять без всякого разбора или меры. С тех пор и заметили современники в его маленьких и обычно тусклых глазах почти незатухающий красный огонек. Определилась цепочка событий: злоба, подозрительность и страх, мнимый заговор, сотни казней, громкая хвала бдительности сатрапов, сонный промежуток и опять придуманный заговор.

И писал, писал стихи. Исполнял их всюду — в театрах и храмах, банях и дворцах. Пять тысяч специально обученных и высокооплачиваемых молодчиков содержались для аплодисментов. Выйти из рядов во время его выступления было смертельной роскошью, не восторгаться в голос — самоубийством.

Когда для стихов не хватало (как теперь говорят) знания жизни, Нерон собирал материал. Однажды ему не удалось описать страдания умирающего животного. Тогда он приказал при себе замучить несколько рабов. А сам не отрываясь смотрел и… сочинял стихи.

И однажды, читая поэму об осаде Трои, был обвинен своим другом Тигеллином (единственный, кто не боялся его, ибо был начальником охранно‑сыскной гвардии) в том, что неверно описал горящий город. Ряд историков полагает, что именно тогда и зародилась у психопата идея сжечь Рим. Сказано — сделано (я потому и описываю безумия именно владык, что на их осуществленных делах легче демонстрировать движения расстроенного рассудка).

Рим загорелся одновременно в десятке мест и горел шесть суток. Из вивария цирка вырвались слоны, львы и тигры. Сотни бандитов убивали и грабили на развалинах. Огненные языки на десятки метров взметнулись вверх, освещая круглосуточную (от дыма) темноту. Знаменитый водопровод бездействовал. Три четверти города сгорело без остатка.

Стоя на специально сложенном возвышении, цезарь слагал гимн огню.

До этого он несколько часов совещался в шатре с известным трагическим актером, какую позу ему принять при осмотре горящего города.

А потом виновниками были объявлены христиане, и зрелище расправы еще долго отвлекало народ.

У пожара была и другая причина (кроме познавательной): город после восстановления должен был называться Нерополем.

Апрель уже именовался неронием, названия многих городов и мест постигла та же участь (сподвижников он не жаловал, так что остальные города сохранили свои названия).

Его статуи вырастали повсюду, как грибы. Кстати, именно упомянутые продукты служили ему излюбленным блюдом для яда, подносимого возможным соперникам по сцене. Далеко перед ним носили венки с именами артистов, побежденных им на состязаниях. Мраморные бюсты прежних победителей были крюками дотащены до реки.

Естественная при этом гигантомания, к счастью, осталась лишь в планах: постройка золотого дома и немыслимой длины канал его имени.

Конечно же, был бы он убит, но успел бежать на виллу верного вольноотпущенника, где долго не решался покончить с собой. Приказал вырыть могилу и на ее краю читал стихи (удивительная любовь извергов‑психопатов к поступкам, которые кажутся им историческими). Потом воскликнул: «Какой артист погибает!» — и, приставив нож к горлу, долго стоял в страхе. Ему помогли ударом по рукояти.

И подобные расстройства уже лечат сегодня в клиниках. Повышенная гневливость и навязчивый страх, беспричинная возбужденность и тоскливая заторможенность — эти «выбросы» психических характеристик черного ящика врачи учатся ликвидировать все более успешно, возвращая больных в круг нормального человеческого поведения. Об этом, как и было обещано, — через несколько глав.



Страница сформирована за 0.82 сек
SQL запросов: 170