УПП

Цитата момента



Не плачь, потому что это закончилось. Улыбнись, потому что это было.
Вы хорошо выглядите!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



«Любовь — что-то вроде облаков, закрывавших небо, пока не выглянуло солнце. Ты ведь не можешь коснуться облаков, но чувствуешь дождь и знаешь, как рады ему после жаркого дня цветы и страдающая от жажды земля. Точно так же ты не можешь коснуться любви, но ты чувствуешь ее сладость, проникающую повсюду. Без любви ты не была бы счастлива и не хотела бы играть».

Елена Келлер Адамс. «История моей жизни»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

СПОСОБ РАБОТЫ

Снять требование к другому

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 10

Рассказываю о себе и себе тихо радуюсь.

Вопросы:

I. Любуюсь собой?

2. Зачем?

3. А кто во мне любуется мною?

Упражнение 11

С радостью узналось о каком-то красивом правиле быта, например, подметать пол не когда-нибудь, а непременно перед завтраком, каждый день. Начинаю делать сам(а). Спустя два дня рождается беспокойство — почему же они-то не делают? Простое внешне, но красивое по внутреннему содержанию действие — почему они идут мимо этого? Делайте, посмотрите, как я! Не делают. Говорю об этом. Удивляются красоте, но не делают.

Настаиваю — делайте. Забыли сделать. Почему, все, что ни говорится, никогда не делается? Выдаю ворчливую тираду. Сделали. Потом опять забыли. Взрываюсь, устраиваю скандал.

Вопрос 1. Давно ли ко мне пришло сознание красоты действия? Три-пять дней назад. А до этого целую жизнь разве мною делалось так? Мною пережито состояние радости от сознания красоты этого действия. Пережито ли оно ими? А если не пережито, может ли оно стать кровью и плотью каждого из них? Чего же я требую от них?

Вопрос 2. Что же я с окружающими делаю — внедряю в них новое действие или созидаю условия для того, чтобы и они пережили радость осознания? Радость осознания, а не чувство вынужденной необходимости.

Вопрос 3. Почему же каждое свое открытие я начинаю немедленно предъявлять другим? Потому что это прекрасно, наполнено глубоким смыслом и человечно? Тогда зачем же под флагом прекрасного я начинаю поступать бесчеловечно? Почему же, вместо того, чтобы раскрыть глубину смысла (что, кстати, не сразу происходит и над чем придется немало поработать) я начинаю внедрять услышанное в действие?

Вопрос 4. Совершив открытие, почему я не живу глубиной исполняемого действия, но тут же хочу переложить его на других? Почему не сам(а) делаю его, а других заставляю?

Вопрос 5. Что же для меня действительная радость — исполняемое действие или факт, что это действие исполняют и мои близкие? Радость от того, что я делаю или радость от того, что они тоже делают?

Упражнение 12

Меня попросили сделать что-то. Я ответил(а):

"Хорошо, сделаю", — и отложил(а) исполнение просьбы на какое-то время.

Вопрос I. Отложил(а) — почему? Почему не сразу сделал(а)? Привычка? Желание довести сначала то, что уже мною делается, а потом взяться за новое?

Вопрос 2. А если просьба требует от меня каких-то пятнадцати-тридцати минут, а мое дело много больше?

Вопрос 3. Отложил(а) — что это? Почему не отреагировал(а) сразу? Не потому ли, что есть глубокий навык быть прежде всего в своем, а затем уже в том, что другие просят? Не потому ли, что нужды свои более устойчивы, чем нужды других? Перестроиться с одного на другое — не означает ли перестройку с себя на другого? Где моя вера? Слышу ли я желание Господне за этим желанием ближних?

Вопрос 4. Почему же я, все понимая, усилием воли не хочу сломать навык ориентации на себя и через многократную тренировку выработать навык немедленной реакции на просьбы других?

Вопрос 5. Только навык ответа на просьбу? А почему не навык чуткого упреждения, когда я без просьб и напоминаний улавливаю нужды другого. Бывала ли во мне когда-нибудь такая чуткость? Если чуткости в моей душе совсем нет, Господи, где мне это взять?

СПОСОБ РАБОТЫ И МУДРОСТЬ

Действовать так, как требует способ работы, еще не значит поступать мудро, бережно, не значит слышать другого и тем более не значит любить.

В четком исполнении способа работы мудрость, любовь, бережность, слышание другого и доверие ему обретаются, но не приходят одновременно с исполнением. При этом обретаются не сразу. Иной раз проходят годы, прежде, чем достигается явственный результат. Поэтому способ не есть получение немедленно и в готовом виде тех или иных свойств, а есть работа — трудная, долгая и не сразу эффективная. В то же время, результат возможен, поэтому и называется это — способ работы.

Способ работы создает условия, в которых начинается интенсивный труд души по обретению мудрости. Вне способа нет условий и нет работы. Мы остаемся в том, что сегодня есть.

Когда мы видим человека, добившегося каких-то результатов, мы просим его поделиться своим опытом. Но опытом поделиться нельзя. Опыт — это жизнь и у каждого она своя. То, что обретается при этом, никак по-другому обрести нельзя, можно только прожить. Люди передают друг другу идею, образ, но не опыт.

Истинная задача помощи другому в том и заключается, чтобы без лишних слов суметь создать условия для проживания, значит, для обретения опыта. Нужны условия, а не рассказ о том, что чувствует или чего достиг человек. Все великие учителя так именно и поступали и поступают. Может быть поэтому учитель обычно не виден. Он скрыт за ситуацией, которую создает своему ученику и дальше которой сам ученик ничего не видит. Да и не нужно ему видеть. Все необходимое для обретения опыта в ситуации есть. Единственное плохо. Мы часто все достижения своего опыта присваиваем только себе. Решение ситуаций действительно наше, и умудренность, обретенная при этом, тоже наша, но ситуацию создали не мы — учитель.

Так истинные воспитатели, истинные помощники всегда остаются неизвестными. В этом не столько проявление бескорыстия и щедрости, сколько проявление действительной мудрости учителя, действительного желания помочь ученику. В этом суть Учительства со стороны невидимого Бога в Его видимых Промыслах, т.е. условиях для нашего научения.

В нашем случае способ работы — всего лишь условие, которое человек задает себе сам ради проживания ситуаций и обретения через это опыта — мудрости.

Книга, которую держит в руках читатель, имеет то же значение. Она дает лишь точку зрения и этим определяет условия, в которых начинается обретение опыта. Но опыт нужно обретать самому. Прочитанное и даже принятое не есть обретенное. До обретения нужно еще немало времени, нужен сам опыт жизни.

Возможно, что чтение книги приведет к резкому обострению отношений. Этого не стоит пугаться. Освобождение от негатива всегда происходит через сознание проступка. А для этого должны быть сами проступки. Знание их природы не освобождает от навыка совершения плохих действий. Напротив, замечено — с обретением знаний требование к другому усиливается. Недаром древние предупреждают — самодовольство рождается многознанием.

Иллюзия чистоты и непогрешимости в отношении себя появляется только потому, что идеи книги приняты. Вдохновленность идеями рождает полное ослепление при взгляде на свои действия и обостренное зрение при взгляде на действия другого. Это и рождает повышенную конфликтность.

В этом обострении отношений происходит ускоренное прорабатывание в каждом из супругов своих отрицательных свойств. При наступлении такого периода нужно помнить одно — быстрые решения ложны. Поэтому есть правило, позволяющее пережить такой период без разрушения: не поддаваться отчаянию и не принимать никаких скороспелых решений. Переждать, полагая надежду и упование на Бога. Самому же — больше внимая себе. Спасая себя, невольно сделаешься условием спасения другого.

Глава шестая. СЕМЬЯ И ЕЕ ОКРУЖЕНИЕ

— Ты рассказал своему другу о нашей ссоре?

— Так получилось. Понимаешь? Он…

— Значит, я могу соседям рассказать о том, чем ты занимался вчера?

— Нет уж, пожалуйста, не надо.

Сор не выносится из избы. Следуя этому правилу, супруги свято хранят тайну своих отношений, но удивительное заключается не в этом, а в том, что супруги, на людях проявляя себя как преданная друг другу пара, дома становятся порой образцом разнузданности.

Как-то сложилось, что такое положение дел стало считаться естественным. Дома — другое дело, но на людях — имей совесть и не заставляй окружающих краснеть за нас.

Но почему та же совесть, не позволяя ссоры на людях, может позволить ее дома? Это почему-то выпадает из сознания супругов. Не выпадает лишь жгучее чувство стыда перед людьми, случайно или нет посвященных в семейную тайну. Это чувство становится тем главным регулятором поведения, благодаря которому в обществе друзей и знакомых супруги соблюдают внешние приличия.

Увы, дома, как только закрывается дверь квартиры, это чувство исчезает полностью. То, что есть тайна двоих, отпускается на свободу и распускается во всей своей красе.

Почему же механизм стыда не работает в супружеских отношениях? Почему не работает он в любых близких отношениях людей, посвященных в одно дело? Оставаясь регулятором поведения в присутствии третьих лиц, почему он полностью снимается, как только последние уходят?

Каждому знакомо чувство одиночества. Явственное ощущение брошенности людьми. Это крайнее состояние приходит не часто. Но именно в нем до предела обнажается острая потребность человека быть в лучах тепла и внимания людей. Пусть хотя бы кто-то один будет рядом в трудные минуты. Присутствие таких спутников воспринимается всегда как большое счастье. Быть признанным хотя бы одним человеком на земле — эта потребность в период одиночества остро подступает к человеку и одновременно с явственным чувством того, что такого человека на земле нет. Когда болезненный период проходит, одинокий человек вновь возвращается к ровному настроению, снова чувствует, что вокруг немало людей, признающих и принимающих его. Доказательство этого признания он видит ежедневно в их приветливом "Здравствуй", в их обращении к нему, в телефонных звонках, приглашениях и благодарностях, наконец, в положительных отзывах о нем. Едва снялось болезненное состояние одиночества, как изменился взгляд на отношение окружающих людей. Люди те же, и отношение их то же, а взгляд на них изменился. Если смена настроений может происходить так быстро, значит, не в людях дело, а в самом человеке. Что-то неладное, нездоровое происходит с восприятием себя в мире, своего положения среди людей.

Как отнесутся ко мне люди? Эти переживания знакомы каждому с детства.

— Не одену предлагаемую родителями одежду, потому что сверстники будут смеяться.

— Не возьму в поход термос, потому что никто термос не берет.

— Не пойду на вечер, все танцуют, а я не умею…

Существует множество других "не", по поводу которых возникает немало препирательств с родителями и с самим собой.

Через эту боль переживаний дети и, особенно, подростки начинают воспринимать себя глазами своего ближайшего окружения. Не потерять окружение, не быть отторгнутым, напротив, быть принятым и признанным — вот центральный смысл поведения, не осознаваемый подростками, но играющий первую роль в определении их поступков.

Пачка с сигаретами идет по кругу — взять или нет? Если не взять — сразу стану белой вороной. Если взять — товарищеские отношения закрепятся, я останусь своим среди своих. В считанные секунды каждый решает эту ситуацию по-своему. Оттого так по-разному ведут они себя. Все можно увидеть здесь — от явного смущения, с которым тянется парень или девушка к сигарете до бравурного "закурим, значит", сопровождаемого самой развязной позой и движениями.

Таких ситуаций, где решается вопрос отношений с группой, в жизни каждого много. Сквернословить или нет? Пить вино или не пить? Пойти на пляж или делать уроки? Участвовать в общих затеях или нет? Что носить? Как ходить? О чем говорить? Чем интересоваться? Куда стремиться? Все это в немалой степени формирует в подростке группа. Если же подросток замыкается дома, в нем рано или поздно появляется целый комплекс переживаний, связанных со стремлением быть в группе и неумением быть в ней.

Подростковое стремление сохранить таким образом вокруг себя круг сверстников выливается в юношестве в отчетливое переживание собственных недостатков. Раньше не замечаемая бородавка на шее с какого-то времени начинает причинять душевную боль. Выше поднимается воротник, втягивается в плечи шея. Кто-то обнаружил у себя слишком короткие ресницы, малый рост, кривые или непропорциональные телу ноги, одутловатость щек, веснушки, неумение запоминать и рассказывать веселые истории, танцевать, петь, играть на гитаре…

Это период, когда явственно переживается боль собственной неполноценности. Человек наперед предвидит свое унижение, свое падение в глазах людей, и переживает в воображении и в чувствах предстоящие насмешки, неприязнь и отторжение. Появляется боязнь потерять отношение окружающих и противоположное ей стремление обрести признание людей. Так, детское стремление не отставать в своем поведении от того, что делают сверстники, в юношестве переходит в озабоченность собственными качествами и свойствами, а с обретением самостоятельности превращается в невольную зависимость от мнения окружающих людей.

Непосредственное детское восприятие себя постепенно замещается в сознании отношением к подростку окружающих. Что является в человеке достоинствами, а что недостатками, определяется уже не им самим и не собственным нравственным чувством и совестью, а совокупным мнением окружающих людей. Он относится к себе согласно их представлениям и, в свою очередь, сам относится к ним, закрепляя таким образом негласно устанавливающиеся в группе нормы поведения.

Если люди, симпатизирующие ему, уходят, или теряется признание со стороны близких, друзей и знакомых, это рождает боль за себя. Пропущенная через эгоистическую озабоченность о себе, боль эта превращается в чувство потери себя в глазах людей и переживается как унижение.

Избегая этой боли, человек стремится к сохранению вокруг себя принимающих и признающих его людей. Соблюдая правила приличия, он не столько заботливо устремлен к людям, сколько не желает или боится потерять их. Имея некоторый опыт отторгающей реакции окружающих на свои поступки, он внимательно присматривается к тому, что считается нормой. Рождается внутренний контроль за своим поведением. Одновременно с ним приходит стремление не выпасть из числа признанных, которое толкает к активному проявлению принятого в социальном окружении. При этом неважно, есть ли отданность этой норме в душе или нет. Важно, прежде всего, внешнее соответствие, которого можно добиться одним лишь подражанием.

Существует отчетливая разница между обретением и приобретением. Обретаются — душевные качества, приобретаются — вещи или внешние признаки самих качеств. В движении со-отношения через людей к себе человек невольно устремляется к приобретению. Этого требуют от него темп жизни, необходимость быстрой адаптации в меняющейся среде. Пауза для него недопустима. В результате не остается времени на остановку, чтобы можно было сознать, понять, что с ним происходит.

Помните времена, когда молодежи хотелось иметь именно иностранные джинсы? И никакие другие человек не знает. Он живет острым желанием приобрести их. Когда же, наконец, это ему удается, он начинает купаться в других ощущениях, которые рождаются с появлением его на улице в модных джинсах, в кругу друзей, знакомых и близких. Каждый пристальный взгляд на его обнову ласкает сердце. Это часы, дни и месяцы, когда число людей, которые обращают свои принимающие взоры к нему, резко возрастает. Это количество «со-» в со-отношении к себе число людей солидарных с ним, и желающих иметь то, что имеет он.

Чем больше оно, тем увереннее чувствует себя человек, тем тверже он идет по земле и тем активнее становится в нем стремление поддерживать на высоком уровне завоеванное им «со-».

Нет ничего удивительного, если к нему однажды придет неотвязное желание приобрести дубленку. Он видит, как волнуется его окружение при каждом упоминании об этой вещи. В атмосфере этого волнения все ценности человеческие невольно меркнут перед ее ценностью. Он прилагает немало усилий и однажды появляется в обнове на улице. Ощущение собственной значимости становится прямо пропорциональным количеству взглядов, брошенных окружающими на его одеяние и замеченное им. Главный же праздник впереди — там, где произойдет встреча с сотрудниками по работе, затем с друзьями, с товарищами, с родными и близкими. Вопросы, шутки, намеки — все будет приниматься им, все будет радовать и услаждать его. Чувство самодостаточности, высокого положения в своем окружении, неожиданной важности и значимости себя будет держаться в нем ровно столько, сколько будет держаться мода на дубленки. К счастью для него она, похоже, не собирается уходить в ближайшие годы.

В атмосфере соотношения грустную девальвацию ценностей претерпевает искусство. Человек и не помышлял идти на выставку картин Куинджи. Проезжая на трамвае по городу, видел объявление, но не придал ему значения. Однако, на работе он слышит разжигающий воображение рассказ об открытии выставки. Кто-то из знакомых звонит по телефону и говорит о том же. Ценность выставки начинает повышаться. Еще один-два разговора о ней и человек готов бежать к музею, занимать с утра очередь, чтобы непременно побывать в выставочных залах.

Только главную радость он испытает не в музее перед картинами художника, а в тот момент, когда будет рассказывать о своем посещении выставки друзьям и знакомым. Всякое знаменательное событие надолго остается в памяти. Но — существенная деталь — запоминаются не переживания в момент посещения выставки, а ощущения, которые человек испытывает, рассказывая другим о своем восприятии картин. Фантазия, вдохновение, подъем — все это возбуждается особенно ярко именно в рассказе, нежели в непосредственной встрече с творением художника. Не тайна общения с картиной, но радость общения со слушателями будут переживаться как центральное событие. Увлеченные глаза слушателей, проникновенная атмосфера восприятия рассказа — все это будет во много крат более ценным, чем все картины Куинджи вместе взятые.

Было время, когда на полное собрание сочинений Достоевского было трудно подписаться. "Зачем вам академическое издание?" — с этим вопросом социологи обратились к подписчикам и получили обескураживающий ответ: "Но ведь это же Достоевский!" Выяснилось, что все тридцать с лишним томов никто читать не собирался. Около половины из ста подписчиков уже читали два и более романа Достоевского. Из них треть желали познакомиться с другими произведениями. Остальные просто хотели иметь "всего Достоевского". Просто хотели… Зачем? Для чего?

Другие исследования показали, что почти три четверти опрошенных, имеющих на своих полках сочинения Пушкина, Толстого, Тургенева, Гоголя с того времени, как закончили школу, ни разу к ним не прикасались. Вроде бы проходили в школе. Поэтому, наверное, теперь можно проходить мимо. Зачем же тогда приобретались книги, зачем выдерживались бои в период подписки на эти издания? Ответов на эти вопросы нет. Может быть, потому, что не отвечая, жить проще и легче. А если все же ответить, что тогда?

Вот книги или абонемент о подписке в руках. Радость? Да. Удовлетворенность? Да. Но еще и чувство гордости, благодаря которому после приобретения человек начинает испытывать чуть большую значимость себя в мире. В эти минуты жизнь для него наполнена особым смыслом. Каким по содержанию — не столь важно. Важны ощущения, а они говорят одно — смысл в жизни есть!

Чем дефицитнее приобретенная вещь, тем более пристрастными будут вопросы и реплики друзей и товарищей и выше, полнее будет ощущение наполненности собственной жизни смыслом. Удовлетворенное таким образом со-отношение не будет требовать от человека чтения приобретенных книг. Они вовсе не для этого им приобретались.

Так еще с детских лет налагаются на сердце человека и развиваются во множестве сетей узы мира, сети тщеславия, зависимости от мнения людей. Человек весь становится руководим извне, групповые нормы, власть и сила авторитетов совсем заглушают в нем внутренние источники поведения – собственное нравственное чувство, совесть и веру. Даже там, где человек начинает воцерковляться, где действием призывающей благодати Божией он первые пять-шесть лет вдохновенной церковной жизни весь увлекается в ее новый порядок и ради нее расторгает прежние знакомства, дружбу, разрывает сети прежних норм, ценностей, авторитетов, даже там он оказывается не свободен от самих уз мира. Просто теперь круг неверующих людей сменяется кругом верующих, авторитеты нецерковные сменяются церковными, а весь характер зависимости от мнения людского остается все тем же. И не скоро, похоже, что-то способно по-настоящему измениться. Узы мира остаются в своей власти, отлагая теперь человека не только от нравственного чувства, совести и начальной веры, но, что хуже всего, от благодати.

Увы, прекрасно понимая все сказанное, человек будет подсмеиваться над собою и даже раскаиваться, и, тем не менее, опять мчаться к магазину за очередной модной вещью. Побороть в себе отданность страстному влечению, сознать действительный смысл своих стремлений оказывается непросто. И уже по-настоящему трудно воспитать в себе другое. Слишком долго и слишком уверенно формировалось со-отношение к себе. И вряд ли возможно в несколько дней или месяцев выскочить из-под его влияния. Но тогда в помощь человеку со стороны Божьего Промысла иногда в жестком требовании сделать это начнут разворачиваться события в семье.

Увлечение предметами, ценными с точки зрения окружающих, не проходит бесследно для супругов. Внешне все действия человека будто бы направлены на семью, на квартиру, на дом. Хрусталь, фарфор, модная одежда каждого — от малыша до дедушек и бабушек, ковры, мебель, хороший оклад, обилие книг, икон, освященных предметов и новых друзей, наличие знакомых с именем, с весом в обществе, в том числе в высших эшелонах церковных структур, — вроде бы все для семьи. Но своим внутренним стремлением супруги обращены за пределы семьи — к мнению людей, к их отзывам о них, к их отношению к себе.

Уходит тепло, становятся дежурными встречи, привычным и равнодушным общение. Стерпится — слюбится. Следуя этому принципу, супруги остаются рядом друг с другом, лишь наедине иногда испытывая глубокую тоску по чему-то большему, что потерялось и ушло куда-то.

Увы, на самом деле это тоска не столько по чему-то большему, сколько желание чего-то большего, что скрыто в каждом из них, что ищет освобождения от связывающих его пут — чуждых ему стремлений и желаний. Это тоскует настоящее содержание в человеке, его сокровенное Богом данное «я».

Стремление наполнить квартиру ценными вещами движимо в основе своей стремлением обрести уважение окружающих. Это требует немалых затрат души. Эти заботы, всегда устремленные за пределы семьи, вытесняют собой движение супругов друг к другу.

Узы мира и любовь несовместимы. И в этом суть. Там, где присутствует одно, не может быть другого. Именно поэтому увлечение вещами, бытом, предметами искусства всегда и неизбежно опустошает человека, делает содержание его души мельче, корыстнее, раздувает до невероятных масштабов рационализм и предприимчивость, наполняя черствым состоянием сердца, и холодностью отношений к другому человеку.

Процесс этот происходит медленно, постепенно и не замечается супругами. Более того, первые несколько лет, пока и тот, и другой увлечены приобретением "для быта, для семьи", человеческое, духовное падение каждого сопровождается радостью и восторгом от появления новой вещи или от неожиданных новых знакомств.

Там, где узы мира формируют человеческое «я», отношения супругов неизбежно строятся по логике разрушения любви. Утверждаясь через вещи, пересуды, легкие развлечения, узы мира внедряются в каждую минуту общения супругов друг с другом, определяют их поступки и настроение.

Муж и жена поссорились в присутствии третьих лиц. Пустячное несогласие вылилось неожиданно в приступ острой неприязни друг к другу. Невольной причиной ссоры оказались третьи лица. Нет, они ничего не говорили, они молча слушали и переживали за обоих. Однако, их присутствие роковым образом повело супругов в омут зла. Не отдавая себе отчета в том, что они творят, они говорили уже не для того, чтобы найти истину или понять друг друга. Единственной задачей каждого из них было — не потерять благожелательное отношение к себе третьих лиц. Не я плох — другой, не меня вините в возникшей ссоре — другого. В душе разворачивалось острое желание показать перед людьми другого во всей его негативной “красе“. Напряженно заработала память, подняты были все резервы ума, накалены страсти. Все включилось ради одного — сохранения собственного положения в глазах людей, оправданий себя и низведения другого.

В эти минуты в каждом из супругов нет места любви. Самосохранением, но не утверждением другого заняты они. Эгоистическая основа со-отношения к себе через людей проявляется в таких ситуациях предельно зримо. Оттого так неловко чувствуют себя все окружающие, так больно воспринимают они каждое движение ссорящихся.

Ссора, произошедшая на людях, становится глубокой раной на долгое время. Вернувшись домой, или проводив гостей, супруги невольно возвращаются в мыслях к произошедшему. В жгучей боли сжимается сердце. Боли за себя — за пережитое унижение, за попранное достоинство. Новой волной поднимается желание сделать больно другому и тем самым наказать его, отомстить за допущенное. Невольно в досаде и раздражении начинается поиск повода для расправы. Душа не будет спокойна до тех пор, пока не произойдет яростного “выхлеста“ обиды на другого. Уязвленное самолюбие не остается в долгу.

Увидеть собственную неправоту человек в этом состоянии не способен. Напротив, предельно обостряется чувство своей правды. Самые логически нелепые оправдания, которые подсказывает ум, будут приняты и человек будет на них настаивать. Понять другого — не его задача. В этом вся причина полного ослепления. В этом все признаки и способ действия в человеке самоугодия, которое стоит, как страж какой, на защите интересов самолюбия.

Попытки доказывать что-то слепому по меньшей мере странны. Здесь, как никогда к месту, древняя пословица: "Из двух глупцов тот умнее, кто первым сойдет с тропы". Но и здесь враг подставляет коварную подножку. Супруги начинают следовать этой пословице, чтобы таким образом доказать лишний раз собственное превосходство над другим. "Ладно, я уступлю. В конце концов, уступающий умнее".

Как же далеки от любви они бывают в эти минуты! И как непросто будет выбираться им из пут со-отношения. Потребуются месяцы и годы взаимных обид, ссор, молитв и наставлений духовника прежде, чем придет осознание причин, рождавших разлад в семье. И еще несколько лет, чтобы место со-отношения заняла в каждом из них любовь к другому.

— Значит, я могу соседям рассказать о том, чем ты занимался вчера?

— Нет уж, пожалуйста, не надо.

Стыдно.

Почему же в присутствии ближних не стыдно? Если соседи узнают — изменится их отношение. Пасть в их глазах больно. Как же тогда должны складываться отношения с домашними, если то же самое действие не рождает страха упасть в их глазах?

— А все очень просто. Он кто мне? Муж. А я кто? Жена. И этим все сказано.

Все ли? Никто не будет возражать, что муж и жена — звания более обязывающие, чем, скажем, соседи, друзья, товарищи. Вопрос только в том — обязывающие в разрушение отношений или к их созиданию? Не получается ли, что первое принимается более охотно, чем второе. Что бы я, как муж, ни делал, жена обязана принять. Чувство стыда, выступающее регулятором межличностных отношений, в таком случае, действительно, снимается. Но одновременно с этим снимается и другое звание — Человека. В ней, в жене, не признается то, что с болью относится к безобразиям мужа. Если же ее принять как человека, перед нею будет столь же стыдно, как перед соседями, друзьям или знакомыми. Но механизм соотношения выбрасывает всех ближних за пределы числа "со-". Регулирующая роль чувства стыда здесь подавляется.

Более того, стыд другого начинает использоваться в тактике семейных отношений. Использоваться… Как унизительно это слово, несовместимое с дружбой и, тем более, с любовью. Но оно есть и не может не быть, узы мира диктуют стиль и способ общения в семье. И, наверное, в том, что существует тактика отношений, тоже нет ничего удивительного. Атмосфера противостояния без тактики немыслима. Где уж здесь говорить о бережности друг к другу. Ей нет места.

И, тем не менее, может ли быть в поведении супругов что-то, в чем они испытывают стыд друг перед другом? Тот самый внутренний стыд, который есть одно из достояний нравственного чувства. Безусловно, может. Чаще всего это прошлые, добрачные поступки, в которых муж и жена боятся признаться друг другу. Стыдно. То есть больно потерять уважающее, принимающее отношение другого, больно пасть в глазах другого ниже той грани, которая уже определилась в совместной жизни. Эта грань старательно обходится и сохраняется супругами. Все, что выше ее, попадает в число дозволенного поведения друг перед другом. Лежащее ниже попадает в разряд индивидуальной тайны. Неосознанная забота об этой грани при сохранении индивидуальной тайны сдерживает полную открытость супругов друг другу. Принесенная в покаянии Богу тайна греха навсегда изглаживается из сердца, но стыд, как нравственное чувство, навсегда удерживает супругов в предстательстве друг перед другом. Даже оставаясь наедине, супруги не могут согрешить, ибо стыд перед другим, как внутренний страж, хранит супругов в верности друг другу. Оттого и нет греха, нет тайн. Потому и поведение свободное от индивидуальных тайн, ведет к чистоте супружеских отношений.

Заметим теперь, что ни в ссорах, ни после них чувство стыда перед другим не возникает. Потому что ссоры взаимны. Они происходят всегда при активном участии обеих сторон. В ссорах нет стремления обрести любовь и симпатии другого. Вместо этого в них присутствует дух борьбы, противодействия. А здесь уже не до стыда. Лишь в благодатном прикосновении Божием супруги могут вдруг оглянуться на себя в совершившейся ссоре и пережить боль за другого и стыд за себя перед другим. Там, где это искренне переживается и приносится на алтарь примирения, там пережитое чувство искреннего стыда начинает хранить супругов вне ссор.



Страница сформирована за 1.05 сек
SQL запросов: 171