УПП

Цитата момента



В конце концов каждый остается один; и вот тут-то и важно, кто этот один.
Из старого философского трактата

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Помните старый трюк? Клоун выходит на сцену, и первое, что он произносит, это слова: «Ну, и как я вам нравлюсь?» Зрители дружно хвалят его и смеются. Почему? Потому что каждый из нас обращается с этим немым вопросом к окружающим.

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

5. ПОТРЕБНОСТЬ В ЗНАНИИ И СТРАХ ПОЗНАНИЯ

Страх знания - бегство от знания - болевые точки и опасности знания

С нашей точки зрения, из всех открытий Фрейда самым замечательным является то, что причиной многих психологических заболеваний является боязнь человека познать самого себя - понять свои эмоции, импульсы, воспоминания, способности, потенциальные возможности, свое назначение. Мы обнаружили, что страх познать самого себя зачастую является изоморфным и параллельным страху перед внешним миром. То есть суть внутренних и внешних проблем одна и та же, и они связаны между собой. Поэтому мы и говорим о страхе познания вообще, не делая особой разницы между страхом перед внешним миром и страхом перед миром внутренним.

В принципе, такого рода страх является защитной реакцией, в том смысле, что он оберегает нашу веру в себя, самоуважение и самолюбие. Мы склонны бояться любого знания, которое могло бы заставить нас презирать самих себя, породить в нас комплекс неполноценности или же вызвать у нас чувство собственной слабости, бесполезности, греховности и постыдности наших побуждений. С помощью этого и подобных защитных приемов мы оберегаем свое идеальное представление о себе. В сущности, это техника ухода от осознания неприятных или опасных истин. В психотерапии маневры, посредством которых мы уходим от осознания болезненных истин и отражаем попытки терапевта помочь нам увидеть истину, называются "резистенцией", или сопротивлением. Любой прием терапевта так или иначе направлен на то, чтобы выявить истину и помочь пациенту обрести силы вынести эту истину. ("Быть полностью честным с самим собой - это самое лучшее, что может сделать человеческое существо" Фрейд.)

Но есть и другие истины, которые мы тоже склонны об ходить стороной. Мы не только цепляемся за нашу психопатологию, но также склонны избегать развития нашей личности, потому что оно может принести с собой другого рода страхи и ощущения собственной слабости и неадекватности. Вот мы и обращаемся к другому типу сопротивления, отрицая наличие нашей лучшей стороны, наших талантов, благородных импульсов, нашего потенциала и творческих способностей. Короче говоря, это борьба с собственным величием, "боязнь высоты"

Здесь невольно вспоминается, что наш миф об Адаме и Еве, с его Древом Познания, к плодам которого нельзя прикасаться, имеет аналоги во многих других культурах, где абсолютное знание также считается прерогативой богов. В большинстве религий прослеживается аспект анти-интеллектуализма (наряду со многими другими аспектами, конечно), тенденция предпочитать веру знанию или убеждение, что "определенные" формы знания слишком опасны, чтобы каждый мог совать в них свой нос, а потому доступ к ним должен быть запрещен или открыт только очень немногим избранным. В большинстве культур, "революционеры", которые бросали вызов богам и пытались добраться до их секретов, подвергались суровому наказанию (Адам и Ева, Прометей и Эдип), что должно было отучить всех остальных от попыток стать вровень с богами.

Если выражаться предельно сжато, нас завораживает и пугает именно наше богоподобие, мы не знаем, что с этим делать, мы и стремимся к нему, и бежим от него. Один из аспектов человеческой судьбы заключается в том, что мы одновременно и черви земные, и боги. Каждый из наших великих творцов, наших богоподобных людей, говорил об известной отваге, необходимой одиночке в момент творения, утверждения чего-то нового (противоречащего старому). Это - дерзновение, способность "выйти из строя", когда все стоят на месте, вызов. Присутствие страха вполне понятно, но чтобы творение стало возможным, страх должен быть преодолен. Например, открытие в себе большого таланта должно, конечно, воодушевлять человека, но оно приносит с собой также страх перед опасностью, ответственностью и долгом лидера, уделом которого является одиночество. Представьте себе смятение чувств, ужас, растерянность, даже панику, о которых нам поведали люди, побеждавшие на президентских выборах.

Несколько стандартных клинических примеров, которые могут быть весьма поучительны. Первый - это широко распространенный феномен, с которым терапевты сталкиваются у женщин. Многие умные женщины страдают от бессознательного отождествления ума с мужественностью. Людям кажется, что искания, любопытство, исследования, стремление что-либо открыть или утвердить лишают женщину женственности, особенно это касается мужчин, не доказавших свою мужественность и видящих в уме женщины угрозу для себя. Многие цивилизации и многие религии не подпускали женщин к познанию и учебе, и мне представляется, что в основе этой политики лежало только желание сохранить их "женственность" (в садо-мазохистском смысле); например, женщина не может быть священником или раввином. (Последнее замечание относится не ко всем современным религиям. - Прим. перевод.)

Застенчивый человек тоже может быть склонен отождествлять любопытство и пытливость со стремлением бросить вызов другим людям, словно разумный и ищущий истину человек должен занимать жесткую и смелую позицию, которую он не в состоянии защищать, и это может навлечь на него гнев других, старших и более сильных людей. Также и дети могут отождествлять любопытство с попыткой незаконного вторжения во владения их "богов", всемогущих взрослых. У взрослых, разумеется, еще легче обнаружить соответствующую установку. Ибо они зачастую считают активное любопытство своих детей, по крайней мере, помехой, а иногда даже угрозой или опасностью, особенно если речь идет о половых отношениях. Родители, которые одобряют любопытство своих детей и радуются ему, по-прежнему встречаются нечасто. Нечто подобное можно заметить у эксплуатируемых, угнетенных, у слабого меньшинства, у рабов. Раб может бояться слишком много знать, открыто проявлять стремление к познанию. Это может вызвать гнев хозяина. В таких группах распространенным защитным приемом является псевдо-тупость. В любом случае, эксплуататор или тиран, в силу динамики ситуации, вряд ли будет поощрять любопытство и стремление к знаниям у зависящих от него людей. Человек, который знает слишком много, - вероятный бунтовщик. И эксплуатируемый, и эксплуататор не могут не рассматривать знание как вещь несовместимую с послушанием хорошего раба. В такой ситуации, знание - это опасная, очень опасная вещь. Слабое или подчиненное положение, или не очень уважительное отношение к самому себе, притупляют потребность в знаниях. Прямой, немигающий взгляд - это основной прием, которым обезьяна-вожак устанавливает свое господство. Характерная черта других членов стаи - опущенные глаза.

К сожалению, эту динамику можно иногда заметить и в учебных классах. По-настоящему умный ученик, большой любитель задавать вопросы, стремящийся самостоятельно добраться до сути вещей, особенно если он умнее учителя, слишком часто считается "умником", подрывающим авторитет учителя и представляющим собой угрозу дисциплине в классе.

То, что "знание" бессознательно воспринимается как господство, власть и, возможно, даже высокомерие, можно доказать также и на примере вуайериста, который может ощущать определенную власть над обнаженной женщиной, за которой он подглядывает, словно его глаза - это инструмент подавления, который он может использовать для изнасилования. В этом смысле почти каждый мужчина ведет себя, как "любопытный Том" (персонаж старой английской легенды. - Прим. перевод.) и откровенно смотрит на женщин, раздевая их взглядом. Использование в Библии слова "познать", как синонима "обладания", является еще одним применением метафоры.

То, что на бессознательном уровне знание выступает как агрессор, некий эквивалент мужского начала в сексуальных его проявлениях, может помочь нам в понимании древнего комплекса противоречивых эмоций, одолевающих ребенка, который подглядывает за тайнами взрослых, пытаясь проникнуть в неведомое, или женщину, переживающую конфликт между женственностью и смелым стремлением к знаниям, или же раба, считающего, что знание есть прерогатива хозяина, или, наконец, религиозного человека, опасающегося, что знания, заставляющие его вторгнуться во владения богов, опасны и должны быть заклеймены позором. Познание - как таковое - может быть актом самоутверждения.

Познание ради безопасности и ради развития

До сих пор я говорил о потребности в познании ради самого познания, ради чистой радости и примитивного удовлетворения от знания и понимания как таковых. Они придают весомость личности, мудрость, зрелость и силу, развивают и обогащают ее. Они представляют собой знаки реализации человеческого потенциала, состоявшейся судьбы, определяемой возможностями человека. Это сродни вольно распускающемуся бутону или свободному пению птиц. Так яблоня приносит плоды, легко и просто, тем самым выражая свою изначальную природу.

Но мы также знаем, что любопытство и стремление к знаниям являются потребностями "более возвышенными", по сравнению с потребностью в безопасности, то есть потребность чувствовать себя уверенно и спокойно значительно сильнее любопытства. Это явно проявляется у детенышей обезьян и у детей. Маленький ребенок, оказавшись в незнакомом окружении, характерным образом норовит вцепиться в мать, и только потом, мало-помалу, решается спуститься с ее колен, чтобы изучить окружающие его вещи. Если мать исчезает и ребенок пугается, то любопытство исчезает до тех пор, пока не восстанавливается чувство безопасности. Ребенок совершает вылазки только при наличии надежного тыла. То же самое показали опыты Харлоу с детенышами обезьян. Стоит только детенышу испугаться, как он мчится к объекту-заменителю матери. Повиснув там, он сначала озирается, а уже потом рискует сделать новую вылазку. Если же "матери" нет, то детеныш просто сворачивается калачиком и хнычет. В фильме Харлоу это видно очень хорошо.

Взрослое человеческое существо гораздо лучше умеет скрывать свои страхи и тревоги. Если они не переполняют его, человек вполне способен подавить их, не признаваясь даже самому себе в их существовании. Зачастую он не "знает", что боится.

Есть много способов справиться с такого рода тревогой и некоторые из них - собственно когнитивные. Для такой личности все незнакомое, неясное, таинственное, скрытое, неожиданное может представлять собой угрозу. Единственный способ сделать его знакомым, предсказуемым, управляемым, контролируемым, то есть не внушающим страха и безвредным заключается в том, чтобы познать и понять их. Стало быть, познание может иметь не только развивающую функцию, но и функцию снятия тревоги, защитную функцию гомеостазиса. Внешнее поведение может быть очень похожим, но мотивация может быть совершенно другой. Значит, и субъективные последствия являются совершенно другими. С одной стороны, мы имеем вздох облегчения и ощущение разрядки напряжения, скажем, у обеспокоенного хозяина большого дома, когда он среди ночи с ружьем в руке спускается по лестнице навстречу таинственным и пугающим звукам, и ничего не находит. Это совершенно не похоже на просветление и восторг, даже экстаз, молодого исследователя, который глядит в микроскоп и впервые в жизни видит структуру почки во всех подробностях либо неожиданно постигает структуру симфонии, смысл сложного стихотворения или политической теории. В этом случае человек чувствует себя более значительным, более умным, более сильным, более полноценным, более способным, более удачливым, более внимательным. Представим себе, что наши органы чувств стали более эффективными, наше зрение более острым, а слух - предельно тонким. Тогда у нас будет такое же ощущение. Это то, что может произойти в процессе обучения и в психотерапии - и достаточно часто действительно происходит.

Эту мотивационную диалектику можно обнаружить в полотнах великих художников, в философии и религии, в политических и правовых системах, в науках, в цивилизации в целом. Попросту говоря, - крайне просто, - она может представлять собой одновременно результаты потребностей в познании и в безопасности в различных пропорциях. Иногда потребность в безопасности может почти полностью поставить себе на службу потребность в познании, ради преодоления чувства тревоги. Свободная от страхов личность может быть более решительной и отважной и, стало быть, может заниматься исследованиями и теоретизированием ради знания самого по себе. Вполне разумно предположить, что последнее будет более близко к истине, к реальной природе вещей. Философия безопасности, равно как и религия или наука, больше рискуют сбиться с верного пути, чем философия развития.

Бегство от знания как бегство от ответственности

Да, тревога и неуверенность подчиняют себе любопытство, познание и понимание, "используя" их, так сказать, в качестве "орудий" в борьбе со страхом, но отсутствие любопытства также может быть активным или пассивным выражением тревоги или^страха. (Это отнюдь не то же самое, что атрофия любопытства, вызванная его "простоем".) То есть мы можем искать знаний для того, чтобы снять тревогу, но мы также можем и избегать знаний для того, чтобы снять тревогу. Если говорить языком Фрейда, то отсутствие любознательности, проблемы с обучением, псевдо-глупость могут быть защитной реакцией. Все согласны, что знание и действие тесно связаны друг с другом. Я же иду гораздо дальше и убежден, что знание и

действие зачастую синонимичны, и даже тождественны как о том говорил Сократ. Если мы исходим из полного знания, то соответствующее действие следует автоматически, как рефлекс. В этом случае выбор делается совершенно спонтанно и без колебаний.

Это в высшей степени присуще здоровому индивиду, который, похоже, знает, что хорошо, а что плохо, что правильно, а что неправильно, и демонстрирует это знание своим непринужденным, полноценным функционированием. Но мы можем видеть это на другом уровне - у маленького ребенка (или у "ребенка", скрытого в каждом взрослом), для которого мысль о действии может быть идентична самому действию - психоаналитики называют это "всемогуществом мысли". То есть, если ребенок хотел своему отцу смерти, то его бессознательные реакции таковы, словно он его на самом деле убил. Кстати, одна из задач психотерапии взрослых заключается в том, чтобы "разрядить" эти детские представления и избавить пациента от ощущения вины за свои мысли, словно они были его деяниями.

В любом случае, эта тесная связь между знанием и действием может помочь нам объяснить одну из причин страха познания - глубинный страх перед действием, перед последствиями, которые проистекают из знания, страх перед угрозой ответственности. Зачастую лучше чего-то не знать, потому что, если ты будешь это "что-то" знать, то тебе придется действовать и рисковать головой. Это стремление оставаться маленьким, подобно человеку, который сказал: "Я так рад, что мне не нравятся устрицы! Потому что, если бы они мне нравились, то я бы их ел, а я эту гадость не выношу".

Разумеется, немцам, жившим поблизости от концлагеря Дахау, было безопаснее не знать, что там происходит, быть "слепцами" или псевдо-дураками. Ибо, если бы они знали, что там происходит, то им пришлось бы действовать или испытывать чувство вины за свое малодушие.

Ребенок тоже может применять подобный прием, отказываясь видеть то, что для всех остальных является очевидным: что его отец - презренный слабак или что его мать не любит его по-настоящему. Такого рода знание является призывом к действию, которое невозможно совершить. Поэтому лучше не знать.

Так или иначе, но сейчас мы достаточно знаем о тревоге и познании, чтобы отбросить ту крайнюю точку зрения, которой не одно столетие придерживались многие философы и психологи-теоретики и согласно которой абсолютно все познавательные потребности порождены тревогой, будучи всего лишь попытками снять напряжение. В течение долгого времени это предположение казалось вполне правдоподобным,, но сейчас результаты наших экспериментов с животными и детьми опровергают эту идею в ее чистом виде, потому что все они показывают, что, как правило, тревога убивает любопытство и стремление к познанию, что они несовместимы, особенно если тревога принимает крайние формы. Потребность в познании наиболее открыто проявляется в спокойных и безопасных условиях.

В своей предыдущей книге я четко подытожил эту ситуацию.

"Прекрасным качеством системы верований является то, что она, похоже, сконструирована таким образом, чтобы служить двум господам одновременно: наилучшему пониманию мира и наилучшей от него защите. Мы не согласны с теми, кто утверждает, что люди намеренно вносят искажение в свою познавательную функцию, чтобы видеть, помнить и осмысливать только то, что им хочется. Вместо этого мы придерживаемся той точки зрения, что люди поступают так лишь постольку, поскольку они вынуждены так поступать, и не больше. Ибо все мы движимы иногда сильным, а иногда слабым, желанием видеть реальность таковой, какова она есть, даже если нам это неприятно".

Резюме

Похоже, не вызывает сомнения тот факт, что потребность в знаниях, если мы хотим в ней хорошо разобраться, следует рассматривать наряду со страхом познания, с тревогой, с потребностью в безопасности и спокойствии Мы упираемся в диалектическую обратную связь, которая одновременно является борьбой между страхом и решимостью. Все усиливающие страх психологические и социальные факторы закрепощают нас в нашем порыве к знаниям; стало быть, все факторы, увеличивающие отвагу и свободу, высвобождают нашу потребность в познании.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Со времени появления первого издания этой книги в мире психологии произошло немало событий. Теперь гуманистическая психология - именно так ее чаще всего называют - безоговорочно признана как имеющая право на существование альтернатива объективистской, бихевиористской (в духе механицизма) психологии и ортодоксальному фрейдизму. Уже существует изрядная литература по психологии данного направления. Более того, эта психология уже находит применение, особенно в области образования, промышленности, религии, организаторско управленческой деятельности, терапии и в целях самосовершенствования. К ней обращаются всевозможные организации и издания эупсихологической ориентации и отдельные индивиды.

Я должен признаться, что не могу не думать об этой новой тенденции в психологии как о революции в самом истинном, изначальном смысле этого слова, в каком можно назвать революциями свершения Галилея, Дарвина, Эйнштейна, Фрейда и Маркса, которые формировали новый образ мышления и восприятия, создавали новое видение человека и общества, разрабатывали новые нравственные концепции, указывали новые направления движения вперед.

В настоящее время эта третья психология, будучи одним из аспектов нового мировоззрения, новой философии жизни, новой концепции человека, открывает непочатый край работы на столетие вперед (если, конечно, мы сумеем справиться с угрозой всеобщей катастрофы). Любому человеку доброй воли, любому, кто ценит жизнь, здесь найдется работа - полезная, достойная, приносящая удовлетворение работа, которая может придать глубочайший смысл его жизни и жизни окружающих его людей.

Эта психология отнюдь не является чисто описательной или академической; она предполагает действие и влечет за собою определенные последствия. Она помогает сформировать новый образ жизни, и не только применительно к конкретной личности с ее индивидуальной psyche, но и для человека как существа общественного, как члена общества. Кстати, она помогает нам понять, насколько тесно, на самом деле, взаимосвязаны эти два аспекта жизни. Безусловно, лучшим "помощником" здесь является сама "здоровая личность". Нездоровая или неадекватная личность, пытаясь помочь, зачастую приносит только вред.

Я должен также сказать, что считаю гуманистическую третью психологию переходной формой, готовящей нас к более "высокой" четвертой психологии, трансличностной, трансчеловеческой, скорее обращенной к миру вообще, чем к человеческим потребностям и интересам, выходящей за пределы человеческой природы и идентичности человека, его самоактуализации и т.п.

Вскоре (в 1968 г.) выйдет "Журнал трансличностной психологии", созданный тем самым Тони Сутичем, который основал "Журнал гуманистической психологии". Эти новые начинания могут принести очень ощутимую пользу многим "утратившим идеалы" и пребывающим в состоянии тихого отчаяния людям, особенно молодежи. Эта психология имеет шансы превратиться в философию жизни, в заменитель религии, систему ценностей и программу жизни, которых так жаждут эти люди. Без трансцендентального и надличностного мы попадаем во власть злобы, насилия и нигилизма или же "безнадеги" и апатии. Нам нужно нечто "большее, чем мы сами", чтобы мы могли преклоняться перед ним и служить ему в новом, естественном, эмпирическом, не-церковном смысле, как это делали Торо и Уитмэн, Уильям Джемс и Джон Дьюи.

Я считаю, что прежде чем мы сможем создать мир добра, мы должны решить еще одну задачу - разработать гуманистическую и трансличностную психологию зла, написанную на основании сострадания и любви к человеческой природе, а не отвращения к ней или же чувства безнадежности. Исправления, внесенные мною в новое издание этой книги, касаются, прежде всего, этих проблем. Везде, где я мог это сделать без значительного вмешательства в текст, я пояснял эту свою психологию зла - "зла свыше", а не "преисподнего". Внимательный читатель обнаружит эти, хотя и весьма сжатые дополнения.

Читателям данной книги эти рассуждения о зле могут показаться парадоксальными или противоречащими ее основным идеям, но это не так, отнюдь. Разумеется, в этом мире есть добрые, сильные и отмеченные судьбой люди - святые, мудрецы, достойные лидеры, ответственные политики и государственные деятели; люди недюжинные - победители, а не побежденные, созидатели, а не разрушители, "отцы", а не "дети". Они открыты любому, кто хочет изучать их, как изучал их я. Но правда заключается также и в том, что таких людей меньше, чем могло бы быть, и зачастую их современники недооценивают их. Поэтому следует изучать это явление, это недоверие к добру, человечности и величию человека, это незнание того, как стать добродетельным и сильным, эту неспособность использовать свой гнев в мирных целях, этот страх перед взрослением и приходящим вместе с ним уподоблением Богу, это нежелание почувствовать себя праведником, достойным любви и уважения, и возлюбить себя. И прежде всего мы должны научиться тому, как преодолевать нашу глупую склонность превращать наше сострадание к слабым в ненависть к сильным.

Именно такого рода исследования я настоятельно рекомендую молодым и честолюбивым психологам, социологам и вообще всем ученым-гуманитариям. Да и всем остальным людям доброй воли, которые хотят сделать наш мир лучше. Я им настоятельно рекомендую рассматривать науку - гуманитарную науку - как средство достижения этой цели, очень хорошее и необходимое средство, возможно даже лучшее из всех.

В настоящее время нам просто недостает достоверных знаний для построения единого доброго мира. Нам не хватает знаний даже для того, чтобы научить людей любить друг друга - по крайней мере, чтобы как следует научить их этому. Я уверен, что лучшим средством является расширение пределов познания. В моей книге Psychology of Science и в книге Поланьи Personal Knowledge четко показано, что научная жизнь также может быть исполнена страсти, красоты, надежды для всего человечества и нести откровения относительно нравственных ценностей.

Я бы хотел поблагодарить фонд Форда за предоставленную мне дотацию на развитие образования. Фонд не только купил для меня целый год свободы, но и оплатил труд моих верных помощниц Хильды Смит и Ноны Вилер, которым я хочу выразить свою благодарность.

У меня были все основания посвятить эту книгу Курту Голдстайну. Я бы также хотел отдать должное Фрейду и всем порожденным им теориям, а также контртеориям, порожденным теориями фрейда. Если бы мне было нужно одним предложением выразить, что я понимаю под гуманистической психологией, то я бы сказал, что она объединяет в себе Голдстайна (и гештальт-психологию) и Фрейда (и разного рода психодинамические теории) в единое целое, пронизанное духом науки, которым заразили меня мои преподаватели из Висконсинского университета.

С названием этой книги у меня были большие проблемы. Само понятие "психического здоровья", хотя необходимость в нем отнюдь не отпала, обладает целым рядом изначально присущих ему недостатков в плане решения научных задач, о которых идет речь в соответствующих разделах данной книги. То же самое можно сказать и о понятии "психического недуга", о чем недавно заговорили психологи, в частности Шаш и приверженцы экзистенциальной психологии. Мы, однако, попрежнему можем использовать эти нормативные термины, более того, из эвристических соображений мы просто обязаны их использовать в настоящее время: тем не менее, я убежден, что лет через десять они будут уже устаревшими.

Гораздо лучшим термином является "самоактуализация", как я ее понимаю. Этот термин выражает "полноценное развитие человека" (исходя из его биологической природы), которое (эмпирически) нормативно для всего вида, безотносительно ко времени и месту, то есть в меньшей мере культурно обусловлено. Оно соответствует биологической предопределенности человека, а не исторически-произвольным, локальным ценностным моделям, которым зачастую соответствуют термины "здоровье" и 'недуг". Оно также обладает эмпирическим содержанием и практическим смыслом.

Однако, помимо неуклюжести этого термина с литературной точки зрения, у него оказались и другие непредвиденные недостатки, поскольку он, якобы:

а) подразумевает скорее эгоизм, чем альтруизм;

б) нивелирует аспект долга и самоотверженности в решении жизненных задач;

в) не принимает во внимание связь с другими людьми и обществом, а также зависимость реализации личности от "справедливого устройства общества";

г) не принимает во внимание притягательность не-человеческой реальности и присущее ей свойство вызывать к себе завораживающий интерес;

д) не принимает во внимание способность подняться над личными интересами;

ж) подразумевает преимущество активности перед пассивностью или восприимчивостью. Подобное впечатление сложилось вопреки. всем моим попыткам привлечь внимание к тому эмпирическому факту, что люди, достигшие самоактуализации, Отличаются альтруизмом, преданностью, самоотверженностью и отнюдь не асоциальны.

Похоже, что слово "самость" сбивает людей с толку, и все мои определения и эмпирические описания зачастую оказываются бессильными перед лингвистической привычкой увязывать "самость" сугубо с "самостоятельностью" и автономией, а то и с "эгоизмом". Кроме того, я сделал неприятное открытие: некоторые очень разумные и способные психологи упрямо воспринимают мое эмпирическое описание характеристик самореализующихся людей так, будто я изобрел эти характеристики, а не открыл их.

Мне кажется, что понятие "полноценное развитие человека" позволяет избежать некоторых из этих недоразумений. А термин "заторможенность развития человека" звучит лучше, чем "болезнь", и, возможно, даже лучше, чем "невроз", "психоз" и "психопатия". По крайней мере, этот термин более удобен, если не для психотерапевтической практики, то для общей психологической и социальной теории.

Термины бытие и становление, в том смысле, в каком я использую их в этой книге, еще лучше, хотя они еще не вошли в широкое употребление. Жаль, потому что психология бытия явно отличается от психологии становления и психологии неполноценности, что мы увидим ниже. Я убежден, что психологи должны пойти в направлении примирения психологии бытия и становления с психологией неполноценности, то есть совершенного с несовершенным, идеального с реальным, эупсихического с реальным, вечного с бренным, психологии цели с психологией средств.

Эта книга является продолжением моей работы Motivation and Personality, опубликованной в 1954 г. Она была написана примерно таким же образом, то есть большая теоретическая структура постепенно собиралась из разных частей. Эта книга является предвестником будущей работы по созданию всеобъемлющей, систематизированной и эмпирически обоснованной общей психологии и философии, способной постичь как высоты, так и глубины человеческой природы. Последняя глава является в некотором роде программой этой будущей работы и служит мостом к ней. Это первая попытка объединить психологию роста и развития с психопатологией и психоаналитической динамикой, динамический подход с холистским, становление с бытием, добро со злом, положительное с отрицательным. Иными словами, это попытка построить на общей психоаналитической базе и на научно-позитивистской базе экспериментальной психологии основанную на эупсихологии, психологии бытия и становления и метамотивационном подходе надстройку, которой недостает этим двум системам, и тем самым выйти за их пределы.

Для меня оказалось нелегким делом объяснить другим людям свое одновременно уважительное и критическое отношение к этим двум базовым психологиям. Столько людей упорствуют в том, чтобы быть либо "про-фрейдистами," либо "анти-фрейдистами", либо "за" научную психологию, либо "против" научной психологии и т.д. С моей точки зрения подобная "лояльность" просто глупа. Наша задача состоит в том, чтобы соединить эти разные "истины" в "целостную истину", и только ей одной хранить верность.

Мне совершенно ясно, что научные методы (в широком их понимании) являются единственным способом удостовериться, что мы действительно обрели истину. Но при этом очень легко стать жертвой недоразумения и впасть в про- или анти-научную дихотомию. Я уже писал об этом. Я критиковал сложившийся в XIX веке ортодоксальный научный подход и намерен продолжать в том же духе, расширяя рамки науки, чтобы сделать ее более способной к решению задач новой, личностной, эмпирической психологии.

Наука, как ее обычно понимают ортодоксы, совершенно непригодна для решения этих задач. Но я уверен, что ей не нужно ограничиваться ортодоксальным подходом. Ей не нужно отрекаться от проблем любви, творчества, ценностей, красоты, воображения, нравственности и "радостей земных", оставляя их "не ученым" - поэтам, пророкам, священникам, драматургам, художникам или дипломатам. Любого из этих людей может посетить чудесное озарение, любой из них может задать вопрос, который следует задать, высказать смелую гипотезу и даже в большинстве случаев оказаться правым. Но сколь бы он ни был убежден в этом, ему вряд ли удастся передать свою уверенность всему человечеству. Он может убедить только тех, кто уже согласен с ним, и еще немногих. Наука - это единственный способ заставить нас проглотить неугодную истину. Только наука может преодолеть субъективные различия в нашем видении и в убеждениях. Только наука может питать прогресс.

Однако факт остается фактом: она действительно зашла в своеобразный тупик и (в некоторых своих формах) может представлять угрозу для человечества или, по крайней мере, угрозу самым возвышенным и благородным качествам и устремлениям человечества. Многие восприимчивые люди, особенно люди искусства, опасаются угнетающего воздействия науки, ее стремления разделять, а не соединять вещи, то есть - разрушать, а не создавать.

Я считаю, что это вовсе не обязательно. От науки, если она хочет помочь положительной реализации человека, требуется только одно - она должна расширить и углубить концепцию природы этой реализации, ее целей и методов.

Я надеюсь, что читатель не посчитает такое кредо противоречащим довольно литературному и философскому тону этой и предыдущей моей книги. В любом случае, я не вижу здесь противоречия. Набросать общие контуры общей теории можно только таким образом, по крайней мере, в настоящий момент. Тон этой книги отчасти объясняется и тем, что большинство глав - это переработанные лекции.

Эта книга, как и предыдущая, полна утверждений, основанных на "пилотажных' исследованиях, отрывочных сведениях, личных наблюдениях, теоретической дедукции и чистой интуиции. Они, в общих чертах, сформулированы, так что есть возможность доказывать их истинность или ошибочность. То есть они являются гипотезами, значит дают пищу для дискуссии, а не для безоговорочной веры. Кроме того, они весьма актуальны, стало быть, их истинность или ошибочность имеют большое значение для других областей психологии. Это действительно важные вопросы. Они должны стать поводом для исследования, и я надеюсь, что так оно и будет. Поэтому я отношу эту книгу к области науки или научного предвидения и не считаю ее проповедью, литературным произведением или образчиком личной философии.

Несколько слов о современных интеллектуальных тенденциях в психологии могут помочь поточнее определить место этой книги. Самыми общими концепциями человеческой природы, наиболее влиятельными в психологии, вплоть до недавнего времени оставались теория Фрейда и экспериментально-бихевиористская теория. Все остальные теории были значительно уже, и их приверженцы образовали множество сект. Однако в течение последних нескольких лет взгляды этих различных групп стали стремительно сливаться в третью общую концепцию человеческой природы, а сами эти группы - в единое движение, которое можно назвать "третьей силой". Это течение включает в себя последователей Адлера, Рэнка и Юнга, а также нео-фрейдистов (или нео-адлерианцев) и постфрейдистов (как психологов-психоаналитиков, так и писателей - вроде Маркузе, Вилиса, Мармора, Шаша, Брауна, Линда и Шахтеля, которые приняли эстафету от психоаналитиков-талмудистов). Вдобавок, все время растет влияние Курта Голдстайна и его "организмической психологии". То же самое можно сказать о гештальт-терапии, гештальт-психологии и левинианстве, об общесемантическом подходе и о психологии личности (Г.Олпорт, Г.Мэрфи, Дж. Морено, ХАМюррей). Новым и сильным течением является экзистенциальная психология и психиатрия. Десятки других крупных ученых можно отнести к таким направлениям, как "психология самости", феноменологическая психология, психология развития, школа Роджерса, гуманистическая психология и так далее, и тому подобное. Полный список составить просто невозможно. Проще всего разделить их на пять групп, каждая из которых сосредоточена вокруг одного из пяти (относительно новых) журналов, наиболее охотно публикующих труды представителей определенной группы. Вот названия этих журналов: Journal of Individual Psychology, American Journal of Psychoanalysis, Journal of [Existential Psychiatry, Review of Existential Psychology and Psychiatry и самый новый из них - Journal of Humanistic Psychology. Могу также добавить журнал Manas, рассчитанный на мыслящих людей, которые не являются специалистами в данной области. Приведенная в конце этой книги библиография является хотя и не полным, но подробным списком работ представителей этой группы. Данная книга тоже принадлежит к этому течению мысли.

Не стану повторять слова признательности, высказанные в предисловии к моей книге Motivation and Personality. Хочу лишь добавить следующее.

Мне очень повезло с моими коллегами по факультету; это - Евгения Ханфманн, Ричард Гельд, Ричард Джонс, Джеймс Кли, Рикардо Моран, Ульрих Нейссер, Гарри Рэнд и Уолтер Томан, которые все помогали мне в написании этой книги, а также были ее рецензентами и оппонентами. Я хотел бы выразить свою любовь и уважение к ним и поблагодарить их за помощь.

Я имел честь в течение десяти лет дискутировать с моим блестяще образованным и скептически настроенным коллегой, доктором Фрэнком Мануэлем с исторического факультета Университета Брандейс. Наша дружба не только принесла мне немало радостей, но и многому меня научила.

Такие же отношения связывали меня с другим моим другом и коллегой, доктором Гарри Рэндом, практикующим психоаналитиком. В течение десяти лет мы вместе пытались постичь глубинные смыслы теорий Фрейда, и в результате нашего сотрудничества уже родилась одна книга. Ни доктор Мануэль, ни доктор Рэнд не согласны с общим направлением моих мыслей, и то же самое можно сказать об Уолтере Томасе, психоаналитике, с которым у нас было немало споров. Вероятно, именно эти споры помогли мне отточить мои формулировки.

Доктор Рикардо Моран и я сотрудничали в проведении семинаров и экспериментов, а также в написании научных работ. Это помогло мне держаться в русле экспериментальной психологии. Написанием глав 3 и 6 данной книги я весьма обязан помощи доктора Джеймса Кли.

Чрезвычайно познавательными были все острые, но дружелюбные споры на коллоквиуме выпускников нашего факультета психологии, которые у меня были с этими и другими моими коллегами, а также выпускниками. Кроме того, я очень много почерпнул из ежедневных официальных и неофициальных контактов с сотрудниками моего факультета в Университете Брандейс, которые представляют собой такую группу образованных, тонких и умеющих спорить интеллектуалов, которая составит честь любому учебному заведению.

Немало я узнал и от своих коллег в рамках Симпозиума по нравственным ценностям, организованного Массачусетским технологическим институтом, в особенности от Фрэнка Бовдича, Роберта Гартмана, Георгия Кепеса, Дороти Ли и Вальтера Вайскопфа. Адриан ван Каам, Ролло Мэй и Джеймс Кли ввели меня в литературу экзистенциализма. Френсис Вильсон Шварц преподал мне первый урок по обучению творчеству, раскрыв его значение для психологии развития. Олдос Хаксли был одним из первых, кто убедил меня серьезно отнестись к психологии религии и мистицизма. Феликс Дойч провел меня за кулисы психоанализа, организовав несколько практических занятий. Мой интеллектуальный долг перед Куртом Голдстайном настолько велик, что эту книгу я посвящаю ему.

Большая часть этой книги написана во время моего академического отпуска, которым я обязан просвещенной администрации моего Университета. Я также благодарен Фонду Эллы Лаймана Кэбота за субсидию, которая на время написания этой книги освободила меня от мыслей о деньгах. Очень трудно заниматься напряженной теоретической работой за обычные отпускные.

Мисс Верна Коллет напечатала большую часть этой книги. Я хочу поблагодарить ее за необычайную старательность, терпение и тяжкий труд. Выражаю ей свою глубочайшую признательность. Я также благодарен за секретарские услуги Гвен Вотели, Лоррейн Кауфман и Сэнди Мазер.



Страница сформирована за 0.15 сек
SQL запросов: 191