УПП

Цитата момента



Прежде девушки краснели, когда их стыдили; а нынче стыдятся, когда краснеют.
И то, и другое им очень идет.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Д’Артаньян – герой? Какой же он герой, если у него были руки и ноги? У него было все – молодость, здоровье, красота, шпага и умение фехтовать. В чем героизм? Трус и предатель, постоянно делающий глупости ради славы и денег, - герой?

Рубен Давид Гонсалес Гальего. «Белым по черному»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Урга 2011

Если плач и смех похожи друг на друга по своим энергетическим и конвульсивным (то есть «содрогательным») характеристикам, то разве мы не можем воспользоваться для своего излечения не только плачем, но также и смехом, как это делает Норман Казинс? Оба этих действия производят эффект очистительного катарсиса, разряжая существующее в человеке состояние напряжения. Но смех или хохот неэффективны и, более того, лишены всякого смысла как средство освобождения индивидуума от подавляемых им чувств отчаяния или печали. Они могут временно избавить человека от печали, но он наверняка снова окунется в нее, как только перестанет смеяться. Человеку гораздо легче засмеяться, чем заплакать. Каждый из нас на самой ранней стадии жизни учится тому, что смех сближает людей, в то время как плач может отдалить их друг от друга. «Засмейся — и весь мир будет смеяться вместе с тобою, заплачь — и ты станешь плакать в одиночестве». Многие люди испытывают трудности, реагируя на чужой плач, поскольку он затрагивает их собственную боль и печаль, с которыми они ведут борьбу, стараясь отрицать даже сам факт их наличия. Но друзья, которые неразлучны с вами «в хорошую погоду», далеко не самые надежные. Истинный друг — это тот, кто способен разделить вашу боль, а человек в состоянии сделать это лишь тогда, когда он готов принять свою собственную боль и горе.

У многих людей смех образует собой своего рода защитный панцирь. Он может оказаться ценным средством поддержания духа человека в период какого-то кризиса, но в подобных случаях это вовсе не тот глубокий «животный» смех, который порождается подлинным наслаждением. В ходе работы над голосом пациент будет порой вместо плача или рыдания разражаться спонтанным смехом. Однако общая ситуация в данном случае не подходит для смеха. Коль человек подвергается терапии, стало быть, в его жизни имеются серьезные проблемы, которым он сам, по его собственному мнению, может противостоять лишь с трудом. Смех в подобной ситуации должен рассматриваться как сопротивление необходимости капитулировать перед собственными чувствами и как отрицание их реальности. Когда я обратил на это внимание одного из своих пациентов, его ответ был таков: «А я не чувствую никакой печали». Разумеется, вместо того чтобы вступать в конфронтацию с ним и с его сопротивлением, я присоединяюсь к нему, смеюсь вместе с ним и даже призываю его смеяться еще сильнее. В большинстве случаев по мере углубления подобного смеха пациент вдруг начинает рыдать, и при этом он ощущает печаль, лежащую под поверхностью его сознания. После такого плача пациент испытывает очень сильное чувство облегчения и свободы.

Женщины считают плач — а точнее, рыдания — более легким делом, нежели мужчины. Я убежден, что это является культурным наслоением, поскольку мужчин, равно как юношей или мальчиков, стыдят, если они плачут. Однако та легкость, с которой женщины впадают в плач, определяется также и их телесной структурой, которая, вообще говоря, не столь жесткая, как у мужчин; я, кстати говоря, связываю присущую женщинам более высокую продолжительность жизни как раз со свойственной им мягкостью. Как правило, тела мужчин более ригидны, и их не так легко пронять и сломить. Однако если указанная ригидность является бессознательной, служит привычной позой или представляет собой характерологическую установку, то она делается причиной отсутствия у человека готовности реагировать на жизнь и тем самым выражает потерю им спонтанности и витальности (жизненной силы). На самом деле не плачут только мертвые мужчины. Я убежден, что мужчина и вообще человек, который умеет плакать, живет дольше. Плач служит защитой сердцу. Это единственный способ облегчить боль разбитого сердца, страдающего из-за потерянной любви. Жизнь — текучий, струящийся процесс, который полностью замерзает в смерти и оказывается частично замороженным в различных ригидных состояниях, которые представляют собой состояния мышечного напряжения. Плач дает человеку возможность оттаять. Конвульсивные всхлипывания и рыдания при сильном плаче подобны разломам льда во время весеннего вскрытия рек. Хлынувшие из глаз обильные слезы — это как раз и есть то очистительное половодье, которое после этого наступает.

Если звуки являются носителями чувств, то слова конкретно выражают тот образ или идею, которые придают переживаемому чувству его окончательное значение. Биоэнергетический анализ представляет собой такой метод терапии разума и тела, который работает с чувствами и идеями, со звуками и словами. Большинство пациентов, давая выход горькому плачу, начинают что-то говорить и часто повторяют при этом слова «о, Боже», которые я воспринимаю как непроизвольный, почти рефлекторный призыв о помощи. Если звуки, сопутствующие плачу, представляют собой призыв о помощи, то слова являются четким сообщением о таком призыве, сформулированным на уровне взрослого человека. Когда индивид выражает свое чувство как словами, так и звуками либо действиями, то его эго идентифицирует себя с чувством. Часто пациент будет в процессе катарсисной разрядки спонтанно издавать пронзительные крики, а после этого станет заявлять: «Я слышал себя кричащим, но сам я с этим никак не был связан». Сопровождение выражаемых чувств словами помогает в последующем установлении такой связи.

Когда люди в процессе плача произносят слова «о, Боже», как это было в ходе сеанса с Мартой, о котором шла речь ранее в данной главе, я советую им рассказать Богу о том, что они чувствуют. В некоторых случаях в ответ раздается: «А я ничего не чувствую» или «Понятия не имею, что я чувствую». В таком случае я могу задать пациенту наводящий вопрос: «А испытываете ли вы печаль?» «Да», — отвечают они. «Стало быть, вам следует рассказать Богу о своей печали». На это они обычно говорят: «Мне действительно печально». Часто эти слова звучат плоско и безжизненно, так что я переспрашиваю: «И насколько вам печально?» «Очень печально», — вот неизменный ответ в таких случаях, и в этом заключается печальная истина, исходящая из глубин их естества. Если мне удается подтолкнуть их к тому, чтобы не просто пользоваться словами, а влагать в них какие-то чувства, то их плач становится более горьким и глубоким. Некоторые пациенты при этом легко раскрываются и говорят: «Я ранен в самое сердце, мне больно», — или нечто подобное, служащее выражением тех образов и понятий, которые ассоциируются у них с печалью и плачем. Чем в большей мере они могут выразить словами причину, из-за которой плачут, тем более цельный характер носит их личность. В этом случае разум и тело пациента работают совместно, давая в совокупности более сильное ощущение собственного Я.

Иногда я получаю весьма негативную реакцию в ответ на мое обращение к пациенту с предложением рассказать Богу о том, что он чувствует. Одна из пациенток злобно произнесла при этом: «В гробу я тебя видала, Боженька. Когда ты бывал мне нужен, тебя никогда не оказывалось рядом. Тебе плевать на меня, а я ненавижу тебя». Это была женщина, воспитанная в богобоязненном доме и посещавшая религиозную школу. Когда я предпринял попытку поставить ее слова и чувства под сомнение, она сказала, что чувствовала именно то, что сказала, и вообще, она такая. Ее отец питал извращенные чувства по отношению к женщинам и сексуальности. Он проявлял к моей пациентке сексуальный интерес, сально прикасался к ней и бросал в ее сторону обольстительные взгляды. Полагая всех лиц женского пола тварями и рассказывая за обеденным столом грязные, скабрезные шуточки, он в то же время делал негативные и оскорбительные замечания по поводу форм сексуального выражения любых других лиц. Отец ожидал, что его дочь будет ангелом, но смотрел на нее как на шлюху. То, что он говорил о Боге, позволяло моей пациентке еще более отчетливо ощущать лицемерие, царившее в ее семье, а позднее почувствовать, как вся домашняя атмосфера породила в ней горечь и отвращение по отношению к мужчинам.

Бог был для нее представлен отцом, а это заставляет предположить, что прежде, чем моя будущая пациентка осознала чувства в их генитальном варианте, то есть в возрасте трех или четырех лет, она, как, впрочем, и большинство маленьких девочек, обожала своего отца. За страшными словами, адресованными Богу, стоял ее гнев, направленный против отца, поскольку она считала того убийцей своей души. И все эти ее чувства проецировались на меня — как на Бога, как на терапевта, как на того, кто замещал в данный момент отца, и, наконец, как на мужчину. Я отложу до следующих глав вопросы сопротивления и переноса, которые являются столь критически важными во всякой терапии и с которыми можно совладать только с помощью слов. Однако если мы хотим, чтобы произносимые слова обладали хоть какой-нибудь ценностью и весом, то пациент должен находиться в контакте со своими чувствами. Того пациента, который не ощущает своей печали и не умеет плакать, не удастся затронуть никакими, даже самыми убедительными, словами.

Одна из причин, почему биоэнергетический анализ концентрируется на теле, состоит в том, что слова сами по себе редко бывают настолько сильны, чтобы заставить подавленные чувства пробудиться. Ответственность за подавление чувств несет эго, которое наблюдает за нашими поступками и поведением, осуществляет над ними цензуру, а также контролирует их. Голосом эго служат слова, точно так же как в качестве голоса тела выступают звуки. Человеку сравнительно легко ощутить себя отделенным от слов. А вот проделать то же самое со звуками несравненно труднее. Чуткое ухо вполне может распознать фальшивую ноту, когда звук перестает быть подлинным выразителем чувства. В биоэнергетическом анализе принимается за аксиому, что тело никогда не лжет. К сожалению, большинство людей слепы к проявлениям телесной экспрессивности, будучи научены верить словам, которые человек слышит, а не тому, что он интуитивно ощущает. Но некоторые дети младшего возраста все-таки сохраняют достаточную часть невинности, которая позволяет им без колебаний верить в то, что они видят собственными глазами. Каждому ясно, что мораль знаменитой сказки Ханса Кристиана Андерсена «Новое платье короля» состоит в том, что лишь невинный взгляд может увидеть правду. Дети еще не обучены утонченному и изысканному искусству играть словами, чтобы скрыть свои чувства. Я никогда не забуду одного мужчину, который в качестве терапевта консультировал меня в юности и сказал: «Я знаю, что был влюблен в свою мать». В ответ мне очень хотелось произнести: «Доктор, постарайтесь сообщить мне что-либо новенькое». Однако я сдержался, и эта терапия никогда не обрела сколько-нибудь реальных очертаний, быстро завершившись. Вообще-то, мне бы, пожалуй, следовало сказать: «Вот чего вы не знаете, уважаемый доктор, так это того, до какой степени вы сами больны».

Точно такую же слепоту проявляют те люди, которые в ответ на мое указание о необходимости и пользе плача заявляют: «Не испытываю никаких трудностей с плачем. Мне довелось много плакать в своей жизни». Последняя часть этого ответа может быть правдой, но вот первая наверняка не является таковой. Трудность для этих людей состоит в неспособности плакать достаточно глубоко, для того чтобы достичь самого дна своей печали. Их плач подобен той малой воде, которая лишь перехлестывает через запруду и потому никогда не опорожнит переполняющее их озеро слез. Тот факт, что в своем взаимодействии с жизнью они нуждаются в помощи, за которой обратились к терапевту, указывает на наличие дискомфорта и отсутствие радости, а об этом еще как стоит поплакать. Многие люди научены в детстве, что плач допустим лишь в том случае, если человек буквально раздавлен, а не в ситуации, где он просто задет или испытывает боль. Детям, которые начинали плакать, когда их стукнул кто-то из старших, говорилось: «Перестань плакать, иначе я на самом деле дам тебе так, что будет от чего зареветь». А в некоторых случаях детям, чтобы заставить их прекратить плакать, доставалась удвоенная порция наказания. Ребятишек стыдили, чтобы отучить плакать: «Маленькие мальчики не плачут, только девчонки плачут». Да и у взрослых плач далеко не приветствуется: «Нужно быть мужественным. Плач — это признак слабости». И тому подобное. Я же, напротив, установил, что способность плакать представляет собой бесспорное доказательство силы. Поскольку женщины плачут легче мужчин, то со всей очевидностью именно они — сильный пол.

Когда человек плачет, то каждое всхлипывание или рыдание представляет собой импульс жизни, который пробегает по его телу. Посторонний может самым наглядным образом наблюдать, как этот импульс пересекает все тело плачущего. Когда указанный импульс достигает таза, он порождает движение, направленное вперед, — при наличии достаточной чуткости плачущий человек может на самом деле ощутить, как данный импульс, проходя вниз по той трубе, которую образует собой тело, ударяет по диафрагме таза, иногда называемой «тазовым дном». Вот что такое «пронять до самого дна». Настолько глубокий плач так же редок, как и по-настоящему глубокое дыхание. Однако у плача имеется и другое мерило, в качестве которого выступает величина амплитуды соответствующей звуковой волны. Это находит выражение в такой характеристике, как «объем» звука. Полный звук означает широко распахнутые рот и гортань, расправленную грудь и приподнятую диафрагму. Степень подобной открытости одновременно показывает, насколько данный человек открыт жизни — способен впустить ее в себя и позволить ей двигаться дальше. Когда мы описываем пациента как «замкнутого в себе», то это справедливо самым буквальным образом применительно к отверстиям, имеющимся в его теле. Губы этого человека могут быть плотно сжаты, челюсти стиснуты, гортань сдавлена, грудь жестко напряжена, живот втянут, а ягодицы сморщены. У таких людей глаза тоже обычно прищурены.

Терапия представляет собой процесс, направленный на достижение открытости человека перед лицом жизни, — операцию в такой же мере физическую, как и психологическую. Результат находит отражение в сияющих глазах, теплой улыбке, элегантных манерах и открытом сердце. Но попытка открыть сердце без открывания тех каналов, через которые заполняющее его чувство любви течет в мир, — пустое занятие. Это похоже на то, как если бы дверцы отдельных сейфов, установленных в банковском подвале, были распахнуты, но двери самого подвального хранилища накрепко заперты. Я всегда начинаю свою терапевтическую программу с того, что помогаю человеку открыть, фигурально выражаясь, рот (чтобы говорить им) и глаза (чтобы видеть ими), прежде чем он откроет свое сердце. Но этот процесс открытия отнюдь не скор и не легок. Он подобен тому, как учатся ходить. Пациент каждым проделываемым шагом как бы подвергает землю испытанию на прочность. Он должен сперва научиться доверять себе, а после этого — снова начать доверять жизни. И подобно ребенку, который должен падать и падать, пока на самом деле станет уверенно ходить, пациент также будет падать, ощущать свой страх и чувствовать свое бессилие, но, по мере того как он будет подниматься и возобновлять свои попытки снова и снова, его вера, уверенность, мудрость и радость будут все более нарастать.

Результатом глубокого и горького плача может явиться своеобразный прорыв или перелом, при котором человек ощущает свободу и чувствует доставляемую ею радость. Такие прорывы напоминают солнце, вспыхивающее сквозь просветы в тучах — это еще не признак полного завершения грозы, но уже ясное указание на то, что она скоро закончится. Каждый такой прорыв делает человека более сильным и более открытым жизни, а также более способным капитулировать перед своим телом.

В следующей главе я рассмотрю препятствия, стоящие на пути плача. Они велики и к тому же глубоко укоренены в структуре личности. И их невозможно преодолеть без понимания того, что они возникают и развиваются как средства выживания.

Глава 4. Сопротивление плачу

Я не поддамся

В предшествующей главе я указывал, что у большинства людей имеется настоятельная необходимость плакать, чтобы разрядить боль и печаль, присутствующие в их жизни. Напряжение, которое удерживает эти безрадостные чувства взаперти в наших телах, снимается плачем, всхлипываниями или рыданиями. Все эти действия представляют собой естественную реакцию на физическую или психологическую рану. Любая травма является шоком для организма, заставляющим его застыть или же сжаться, затаить дыхание и закрыться подобно морской раковине. Плач как раз и есть процесс размораживания того, что застыло, расслабления того, что сжалось, и открытия веяниям жизни того, что сейчас наглухо заперто. После конвульсий, сопровождающих рыдания, дыхание становится расслабленным и глубоким. Это возвращает человеку полное владение голосом и освежает его душу точно так же, как хороший дождь освежает и оплодотворяет землю. Люди, не умеющие плакать, заморожены и зажаты, их тела напряжены, а дыхание сильно ограничено и стеснено. Ни одному человеку не дано восстановить свой полный потенциал и готовность к восприятию бытия, если он не умеет плакать. Чтобы действительно способствовать восстановлению настоящего потенциала личности во всей его полноте, плач должен исходить из брюшной полости, из живота. Для большинства людей достигнуть этого непросто, поскольку их дыхание ограничено и стеснено умеренным или даже сильным диафрагмальным напряжением.

В данной главе я хотел бы рассмотреть и обсудить психологические препятствия плачу, которые выступают параллельно физическим блокадам. В нашей культуре плач трактуется большинством людей как признак слабости. Даже в таких ситуациях, где плач представляет собой самую естественную реакцию, скажем, в случае смерти любимого человека, тех, кто понес тяжкую утрату, нередко увещевают быть сильными и не показывать другим своей печали. Открытое проявление чувств может столкнуться с сильным неодобрением окружающих. Поддаться чувствам, капитулировать перед ними — это значит потерять контроль со стороны эго. Но если отказ от контроля эго считать неприемлемым даже в подобной ситуации, то когда же он вообще допустим? Плач видится многими как знак не только слабости, но и незрелости — детскости, или инфантильности. Детей часто журят и высмеивают за плач: мол, большие мальчики не плачут. Разумеется, верно, что у большинства людей плач ассоциируется с беспомощностью. В житейских ситуациях, грозящих подлинной опасностью, на самом деле может оказаться необходимым не поддаваться чувству беспомощности и не плакать, но в процессе терапии беспомощность никак не угрожает пациенту, за исключением угроз на уровне эго.

У многих мужчин есть ошибочное мнение, что мужественности не свойствен плач. Подобного убеждения придерживался и мой пациент по имени Джон. Он консультировался у меня по причине сильной депрессии. Джон рассказывал, что если ему не требовалось идти на работу, он целый день продолжал валяться в постели, так как не мог мобилизоваться. Был он молодым мужчиной приятной наружности в возрасте тридцати с небольшим лет, питавшим честолюбивые замыслы стать актером. В посещавшейся им школе актерского мастерства он услышал о биоэнергетическом анализе и о присущих этому методу способах работы с телом, которые в конечном итоге преследуют цель помочь людям в большей мере войти в контакт с самими собой и дать им больше возможностей выражать свои чувства. В тот момент он проходил курс терапии у психолога, который, по его убеждению, действительно помогал ему, и он хотел продолжать поддерживать эти отношения, при этом одновременно работая и со мною. У меня не было возражений, поскольку в любом случае я мог уделить ему каждую неделю не более одного часа.

Джон выглядел, что называется, «мужественно». У него было атлетическое сложение и мускулистое тело штангиста, что сам он относил на счет занятий поднятием тяжестей в юности. Бросающейся в глаза особенностью его внешности был оттенок шика и пижонства, который он акцентировал тем, что неизменно носил ковбойские сапоги. Сам Джон осознавал, что его внешность наглядно отражает присутствие в его личности сильного нарциссического элемента, но считал это достоинством. Как я мог убедиться, наблюдая за ним на биоэнергетическом табурете, его дыхание было весьма поверхностным, и я призывал его интенсивно и многократно проделывать те упражнения, которые приписал ему для углубления дыхания, постепенного развития пульсаций в теле и приобретения навыков более явного и открытого выражения эмоций. Джон выполнял все положенные упражнения, но без особых чувств, да и без надлежащего рвения. При этом он даже немного посмеивался надо мной, словно давая понять: «Не думаю, что это поможет». Тем не менее после сеансов биоэнергетического анализа Джон всегда чувствовал себя лучше, и я надеялся, что в конечном итоге он придет к пониманию их терапевтической ценности. В это время Джон жил дома со своей матерью, хотя вообще-то уже несколько лет обретался вполне самостоятельно. У него имелся младший брат, который был женат и у которого все, казалось, обстояло хорошо. Их отец умер, когда Джон был совсем мальчиком, и оставил его в положении, где ему пришлось играть роль главы семьи.

Депрессия Джона проистекала из того факта, что, формально находясь в положении старшего мужчины и как бы главы семьи, он не мог быть им на самом деле. Причиной являлись действия доминировавшей в доме матери, к которой он был эмоционально привязан. Джон понимал и признавал, что между ними существовали сексуально окрашенные чувства. Я знал, что его депрессия рассеется, если мне удастся сделать так, чтобы он разрыдался, но нам никак не удавалось добраться до этого состояния. Однако он рассказал об одном случившемся в детские годы эпизоде, который бросал свет на его сопротивление плачу. Джон припомнил, что, когда ему было шесть лет от роду, мать за какую-то провинность заперла его в ванной комнате и продержала там целый день. Выпустила она его лишь тогда, когда он был полностью сломлен и очень сильно рыдал. Зато в течение нашего краткого периода совместной работы он ни разу не бывал сломлен и не плакал. И вот однажды он сказал мне: «Вам не добраться до меня и не достать меня. Я ни за что не буду плакать». Его депрессия не отступила, и по совету своего второго психотерапевта он добровольно лег в больницу. С того момента я его никогда больше не видел.

Я продолжаю пребывать в незыблемой уверенности, что Джону было очень трудно плакать чисто физически, но в дополнение к этому у него имелось и сильное сознательное нежелание плакать. Это было частью защитной системы, сложившейся в его эго. Когда он говорил: «Вам не добраться до меня», — то также имел в виду, что мне его не сломить. Его мать однажды проделала эту операцию, но после того как ей удалось заставить маленького Джона заплакать, его сердцевина загрубела до такой степени, что он научился сопротивляться материнской деспотии и проявлять прямо-таки железную несгибаемость. Нельзя было не принимать во внимание того, что подобное сопротивление сберегло цельность его натуры. Если бы матери удалось его сломить, Джон непременно стал бы шизофреником. Поскольку проявленное им сопротивление дало ему возможность выжить, он вовсе не собирался от него отказываться. Кроме того, необходимость сопротивляться заставила его навеки принять позу вызова и неповиновения, которая в то же время не оставляла ему ни энергии, ни свободы для какого-нибудь действия, доставлявшего удовольствие или носившего созидательный характер.

Обычно я начинаю общение с новичком с работы над телом, предоставляя пациенту возможность откинуться навзничь на биоэнергетическом табурете и дышать. Это позволяет мне наблюдать за дыханием и установить качество проходящей по телу респираторной волны. Поза, в которой пациент находится в этот момент, немного способствует стрессу, а это фактически заставляет его дышать более глубоко. Однако никогда не случается так, чтобы дыхание новоприбывшего сразу оказалось настолько полным и свободным, каким оно должно являться. Для того чтобы углубить дыхание пациента, я прошу его издать громкий звук и удерживать его настолько долго, насколько это возможно. Почти во всех случаях указанный звук оказывается слишком кратким и плоским. Ограничение или затаивание дыхания представляет собой средство, с помощью которого человек сдерживается, чтобы не поддаться своему телу и чувствам, не капитулировать перед ними. Такое «сдерживание» носит бессознательный характер. Каждый недавно обратившийся ко мне пациент, как правило, верит, что если он сделает определенное усилие, то даст воздуху возможность выходить более полно и тем самым удержит испускаемый звук дольше. Я настоятельно призываю его не отказываться от попыток продлить звучание. Повышенная продолжительность звука позволяет респираторной, или, иначе говоря, дыхательной, волне достигнуть живота — области, где располагаются чувства. Если звук тянется достаточно долго, то, как правило, удается услышать, как в голосе появляется нотка печали. Иногда голос начинает прерываться, и в нем временами слышатся рыдающие звуки. Случается и так, что пациент вдруг впадает в довольно-таки горькие рыдания. На ранней стадии терапевтического процесса они никогда не бывают настолько глубокими, чтобы по-настоящему облегчить боль и страдания человека, но подобное происшествие предоставляет терапевту возможность более детально обсудить с пациентом его отношение к разным способам выражения печали.

Поразительно, насколько много людей обращаются к терапевту и излагают ему проблемы, мешающие им нормально жить, но напрочь отрицают при этом наличие у них хоть какого-нибудь чувства печали. Это особенно справедливо применительно к пациентам, находящимся в депрессии, которые, все время подавляя свои чувства, оказываются в эмоционально угнетенном или даже умерщвленном состоянии. Если бы человек, пребывающий в депрессии, мог заплакать, его депрессия рассеялась бы, поскольку он снова почувствовал бы себя живым.

Однако печаль представляет собой далеко не единственную эмоцию, которую подавляют. Гнев подавляется в ничуть не меньшей степени. Люди могут проявлять раздражение, впадать в ярость, даже становиться агрессивными, но им по-прежнему может быть очень трудно испытывать и выражать чистую эмоцию вроде печали или гнева. Считается, что выражение раздражения или даже ярости не влечет за собой сколько-нибудь существенного изменения ситуации человека. Это всего лишь небольшие клапаны для облегчения или частичного снятия напряжения, порождаемого огорчением или фрустрацией, и их можно сравнить с «выпусканием пара» из перегретого котла. После того как напряжение разрядилось, человек чувствует себя лучше, но его ситуация на самом деле никак не изменилась. С другой стороны, гнев не спадает до тех пор, пока болезненная или вредоносная ситуация не перестанет быть таковой. То же самое можно сказать и по поводу печали. Если кто-то чувствует себя глубоко опечаленным, он будет пытаться внести в свою жизнь какие-либо изменения. Когда человек знает, что он опечален или разгневан, то это помогает, но этого мало. Чтобы полностью прочувствовать печаль или гнев, человек должен быть способен выразить их. Грудные младенцы и маленькие дети умеют делать это с легкостью, едва успев ощутить себя хотя бы в некоторой степени задетыми. Каким же образом происходит блокирование подобной естественной реакции у взрослых?

Джоан была замужней женщиной в возрасте за тридцать, которой несколько лет посещений психотерапевта мало что дало для облегчения испытываемых ею чувств фрустрации, разочарования и депрессии. Глядя на ее тело, я мог понять владевшие ею чувства. Головка у нее была маленькой, и она несла ее в напряженном положении. Лицо у этой женщины было стянуто в горькой гримасе. А вот тело Джоан было мягким и гармоничным, но мальчишеским и незрелым по своему складу и формам. Разрыв, существовавший между ее головой и телом, ясно указывал, что ее эго не отождествляло себя с телом, в котором оно обитало. Мальчишеский характер тела свидетельствовал о желании Джоан отрицать свою женственность. Так как она не могла принять свою истинную природу как данность или же полностью отказаться от нее, то являла собой тип женщины, испытывающей неизменные мучения, разочарования и фрустрацию. Во время нескольких предыдущих сеансов мы вели работу над ее неспособностью выразить любые сколько-нибудь глубокие чувства. С помощью упражнений на заземление и дыхательных упражнений в запрокинутой позе на табурете она добилась того, что ее ноги начали пульсировать, давая ей какое-то ощущение собственного тела, но никакие эмоции за этим не стояли. Какая-то часть ее фрустрации и горечи находила свое выражение в нанесении сильных ударов по кровати, причем в это время она пронзительно кричала: «Оставьте меня в покое!»

Во время следующего сеанса Джоан описала то, что испытала неделей раньше во время группового занятия биоэнергетикой. Она заметила, что другие участники ее группы плакали. Часть из них говорила, что испытывает сексуальные чувства. А Джоан в этой связи сказала вот что: «Мое тело тоже вибрировало, таз двигался, но я ровным счетом ничего не чувствовала. И вообще — я не доверяю людям. Я им не поддаюсь и не поддамся. Я не сдамся никому и не капитулирую ни перед чем. Пожалуй, я не доверяю даже самой себе». Тем самым она очень отчетливо сформулировала природу своих проблем. Джоан была не в состоянии капитулировать перед своим телом. В некотором смысле капитуляция перед собственным телом представляла собой угрозу для ее выживания. Она заставила свое сознание отделиться от тела, что породило разрыв между этими двумя элементами ее естества. Терапия должна была помочь ей понять, что именно с ней случилось и почему.

Лежа откинувшись на табурете и стараясь хорошо дышать, Джоан ощущала напряжение в спине, что служило зримым представлением ее ригидности и неспособности дать выход своим чувствам. Ведь ее установка такова: я не должна ни согнуться, ни сломаться. Она чувствовала боль и сказала: «Это очень неприятно и болезненно, но я ни за что не стану плакать. Только сосунки и слабаки плачут. Я в силах это вытерпеть». Немного погодя последовало: «Вам не удастся меня сломить. Плевала я на все это. Вам не удастся меня сломить. Я не собираюсь поддаться или капитулировать. Вам придется сломать свой треклятый стул прежде, чем вы сломаете меня. Это очень больно». Еще чуть позже она сказала: «Вы пытаетесь заставить меня поддаться или вообще капитулировать, но пусть я буду проклята прежде, чем сделаю это». Джоан понимала, что проблема была вовсе не между нею и мной; она знала, что настоящий конфликт существовал между ее матерью и нею. Она как-то сказала по этому поводу: «Между нами было настоящее силовое противостояние. Она владела большей частью меня. Я делала все, что она хотела. Я отдала ей все, кроме моих чувств. Если бы я отказалась и от них, то превратилась бы в ее вещь, в ее игрушку. Когда я не давала ей того, что ей хотелось, она буквально впадала в безумие».

Другой мой пациент, Майк, рассказывал историю, во многих отношениях похожую на историю Джона (о нем я уже говорил раньше), за исключением того, что он не страдал от депрессии. Майк достиг в своей профессиональной деятельности определенных успехов и положения, но считал, что его жизнь лишена смысла или удовольствия. Его тело было в сильной степени расщеплено: верхняя половина никак не состыковывалась с нижней. У него были широкие, чуть приподнятые плечи и объемистая, крупная грудь. Талия Майка была узкой и сильно стянутой, а вот нижняя часть тела — какой-то маленькой и недоразвитой. Указывая на его широкие плечи, я заметил: «Вы хорошо подготовлены к тому, чтобы на ваши плечи были возложены какие-нибудь тяжелые обязанности». В ответ он сдержанно улыбнулся и произнес: «Всю свою жизнь я тащу на себе разных людей». Другое дело, что я, разумеется, не сказал Майку, насколько меня поразил в нем вид явно сломленного человека. Во время разговора голос у него оказался слабым и совершенно бесчувственным.

История, которую он рассказал, состояла в следующем. Майк был самым старшим из троих детей у матери, которую он описал, с одной стороны — как безумную, а с другой — как женщину, страшно боявшуюся жизни. «Чтобы сломить меня, она избивала меня всеми возможными способами, которые могла придумать, — говорил он. — Мне не позволялось плакать. Я должен был терпеть». Своего отца он охарактеризовал как человека, совершенно не доступного для других членов семьи, который или трудился, или пил горькую. Но если Джон выработал в себе очень сильное сопротивление своей матери, то Майк всегда находился в подчиненном положении. Он превратился в ее маленького мужчиночку, который прислуживал ей, поскольку отец этого не делал. Результатом такого подневольного положения явилось то, что Майк потерял значительную часть своей мужественности и своего Я. Сопротивление, которое оказывал матери Джон, позволило тому сохранить хоть какое-то ощущение мужских качеств; эти черты он, кстати, пытался как-то проявить в своем пижонстве, своих ковбойских сапогах и в притязаниях стать актером. Майк же, напротив, отказался от всякого сопротивления. Таков был его способ выживания. Еще одно важное отличие между ними состояло в том, что в то время, как Джон сознательно не желал плакать, Майк был просто не в состоянии это делать: у него пропадал голос.

Упражнения по дыханию и вокализации в позе лежа поверх биоэнергетического табурета способствовали тому, что голос Майка немного окреп, но не до такой степени, когда он смог бы зарыдать. Майк — в противоположность Джону или Джоан — испытывал чисто бессознательное сопротивление плачу. Эго Майка отождествляло себя со способностью «перетерпеть все это», а также с возложенной на него ролью человека, который нес на своих плечах ответственность за других. Плач явился бы признанием неудачи, которую Майк потерпел в своей личной жизни, и приятием — на эмоциональном уровне — ее пустоты и печального характера. Однако его обращение ко мне за помощью ясно свидетельствовало о наличии у этого человека некоторой воли и желания взглянуть данной проблеме в лицо.

Существенно отметить, что все мои пациенты выражали протест против того, как их трактовали в детстве. Без такого сильного протеста человек не может освободиться от кошмара прошлого. Я заставлял Майка ложиться на кровать и наносить по ней сильные пинки, громко и с остервенением выкрикивая при этом следующие слова: «Я больше не в состоянии это выносить». С моей поддержкой и одобрением он стал этим заниматься, причем бил по кровати с бешенством и вопил истошным голосом: «Я больше не в состоянии это выносить!» А потом вдруг добавил: «О, Боже! Как это все печально и как больно», — и начал плакать.

Иногда просто теряешься в попытках понять материнское поведение, которое может оказать столь разрушительное воздействие на ее собственного ребенка. Что заставляло мать Джона столь безжалостно избивать его? Какая непонятная и чуждая сила влекла ее действовать против собственных глубинных чувств с целью сломить своего сына и порушить его дух? Почему мать Джона нуждалась в том, чтобы безраздельно владеть его телом и душой? Психологическое, физическое и сексуальное злоупотребление детьми в настоящее время широко распространено и хорошо известно. Все мои пациенты страдали от какой-то формы плохого отношения со стороны одного или обоих родителей. Особенно огорчительной я считаю жестокость, проявляемую по отношению к детям теми родителями, которые сами побывали в свое время жертвами подобной или иной жестокости. Кое-кто из них был даже узником нацистского концлагеря. Похоже, что в таком поведении отражается один из всеобщих законов человеческой природы: «Поступай с другими так же, как поступали с тобой». Родители воспитывают своих детей точно так же, как в свое время воспитывали их самих. Многие пациенты рассказывали мне, что к их родителям в свое время относились так же грубо, как эти родители сами потом относились к своим детям, обратившимся сейчас за помощью ко мне. Я уверен, что мать Джона подвергалась избиениям со стороны своего отца, и я точно так же убежден, что она чувствовала законность и оправданность своих наскоков на сына. В этой цепочке поколений должен, наконец, появиться хоть один просвещенный родитель, который прекратит дальнейшую эскалацию подобных деструктивных действий, направленных против собственных детей. Что именно требуется для такого просвещения, будет рассмотрено в следующей главе.

Человека, которому удалось выжить, обычно характеризует сильная воля, которая, собственно, и позволила ему выжить. Во многих случаях она же дает ему возможность в достаточной степени преуспеть в жизни. Мне довелось работать с целым рядом людей, которые смогли дорасти до важных должностей в профессиональном или деловом мире благодаря применению стратегий, которые основывались на воле и стремлении выжить. Одна из таких стратегий заключается в том, чтобы полностью отрицать чувства и во всем полагаться на трезвый и все просчитывающий интеллект. Это может показаться большим достоинством в мире, где чувствами пренебрегают, где доминирующими ценностями являются власть, деньги или престиж и где всеми людьми владеет сильное стремление к успеху, а конкуренция за его достижение велика. В такой окружающей среде человек подчиняет почти все чувства своим стараниям преуспеть. Однако, хотя некоторым и удается в результате достигнуть определенного успеха, выраженного в терминах денег, власти или престижа, их жизнь оказывается эмоционально пустой: никакой близости с другими людьми, никаких доставляющих удовлетворение отношений, никакого реального удовольствия от работы и никакой радости. Последнее прекрасно видно по их тусклому взгляду и по отсутствию высокой энергетической заряженности в их движениях. Многие из таких преуспевающих людей страдают от какой-либо разновидности депрессии, а большинство жалуется на хроническую усталость и повышенную утомляемость. Основным динамическим проявлением внутреннего состояния у этих индивидов выступает их отделенность от собственного тела. Один из таких людей, которого я консультировал, сказал о себе следующие знаменательные слова: «Я отождествлял себя со своей работой. У меня был пост консультанта по менеджменту в весьма крупной фирме. Здесь я мог ощущать вкус власти, и на службе на меня было возложено множество обязанностей, а также груз большой ответственности, которые давали мне ощущение собственной ценности. Но я работал слишком много и слишком упорно, так что в результате впал в депрессию».

А вот похожая история, которую рассказала мне одна женщина: «После окончания колледжа я занялась выстраиванием своей карьеры. Благодаря прилежанию мне удалось пройти в своей корпорации изрядный путь вверх по различным должностным ступенькам. Дойдя до высокого руководящего поста, я получила приятную и полезную возможность работать с профессионалами в моей сфере по всему миру. Все шло прекрасно до тех пор, пока в возрасте тридцати шести лет первая и единственная близкая связь, которую я себе позволила, завершилась тем, что мой избранник отверг и бросил меня. Впервые в моей жизни я познала, что значит страдать от депрессии». И это оказалось всего лишь началом полного развала ее нарциссической «второй натуры». Она оставила прежнюю работу, чтобы начать новую карьеру в области, связанной с оказанием помощи нуждающимся. Это был позитивный шаг, но шесть месяцев спустя моя пациентка попала в серьезную автомобильную аварию. Она выздоровела, но осталась пребывать в состоянии сильного беспокойства. Внешним проявлением этого явилось у нее серьезное кишечное расстройство, известное под названием «слизистый колит» или «синдром раздраженной толстой кишки», симптомами которого выступали кишечные колики и диарея, или попросту понос. Истоки этого синдрома лежали в хроническом напряжении, существовавшем в толстом кишечнике, что, по моему убеждению, вызывалось перманентным страхом. Сама она описывала влияние этого расстройства на собственную личность следующими словами: «Мне всегда удавалось держать разум под контролем; сейчас я была вынуждена признать свою беспомощность в попытках контролировать собственное тело. Данная ситуация была для меня ужасающей и внушала страх. В течение всего периода болезни я каждую ночь принимала в постели буквально "внутриутробное", эмбриональное положение, поскольку была безмерно напугана тем, что происходит в моем теле. Впервые в жизни я не могла ни отрицать, ни утаивать свою уязвимость».

У всех тех, кто стремился и сумел выжить, имеется сильное сопротивление тому, чтобы капитулировать перед своим телом, поскольку последнее несет в себе наиболее болезненные и пугающие чувства. Если вспомнить ранимость и уязвимость такого человека, то горьким плачем он на самом деле проявляет недюжинную отвагу, поскольку чувством, которое устойчиво ассоциируется с плачем, кажется беспомощность. Энн потеряла свою мать, будучи совершенно беспомощной пятилетней девочкой. После смерти матери ее воспитывал целый ряд женщин, которые по идее должны были бы заменить мать, но на самом деле издевались над ней как эмоционально, так и физически. К сожалению, в течение всего этого кошмарного периода боли и утрат, страха и беспомощности ее отец относился к ней критически. Он укорял ее за то, что она не была такой симпатичной и привлекательной, как ее покойная мать, такой сообразительной и ловкой, как мать, такой милой и обаятельной, как мать, и тому подобное. Его основной жизненный принцип звучал так: «Выживает только сильный». В результате Энн научилась, что человек не должен внешне проявлять эмоциональную боль, и она сделала то же самое, чему обучается каждый из стремящихся выжить, — отделилась от своего тела и вся ушла в голову.



Страница сформирована за 0.15 сек
SQL запросов: 191