АСПСП

Цитата момента



Простая и приемлемая ложь полезнее сложной и непонятной истины.
Вы не поняли?

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Расовое и национальное неприятие имеет в основе своей ошибку генетической программы, рассчитанной на другой случай, - видовые и подвидовые различия. Расизм - это ошибка программы. Значит, слушать расиста нечего. Он говорит и действует, находясь в упоительной власти всезнающего наперед, но ошибающегося инстинкта. Спорить с ним бесполезно: инстинкт логики не признает.

Владимир Дольник. «Такое долгое, никем не понятое детство»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

Вся экзистенциальная философия, по большому счету — лишь ответ на этот вопрос. Не случайно Альбер Камю писал, что есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема — проблема самоубийства. «Решить, стоит или не стоит жизнь того, что бы ее прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии… Бывает, что привычные декорации рушатся — пишет Камю, — Подъем, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, все в том же ритме вот путь, по которому легко идти день за днем. Но однажды встает вопрос «зачем?.. В немногие часы ясности ума механические действия людей, их лишенная смысла пантомима явственны во всей своей тупости» (141).

Что же делать?

Ответ прост: ничего не делать. Поскольку решение проблемы экзистенциального кризиса, кроется в самой постановке проблемы. Ведь по тому «механическому» пути, который описывает Камю, Франкл, Фромм и другие представители экзистенциальной философии и гуманистической психологии «идти легко»! И по этому пути легко идет большинство людей и для них проблемы экзистенциального кризиса или ноогенного вакуума просто не существует, если только искусственно не пытаться заставить их осознать, что их нормальная жизнь (как ее ни обзови — «механическая», «бессмысленная», «винтиковая») — это неправильная жизнь. Достаточно поставить перед человеком вопрос «Зачем?», чтобы надолго лишить его радости непосредственного аутентичного существования.

Поэтому, в свою очередь мне бы хотелось поставить вопрос: «Зачем?». Зачем пытаться показать человеку, зачем пытаться довести до сознания человека, что его жизнь бессмысленна, что она абсурдна, что удел человеческий и все его существование, как писал Хайдеггер, ничтожно. Для человека, живущего в суетном мире и его развлечениях, забота выступает как краткий миг страха. Но дайте этому страху дойти до сознания, дайте ему разрастись, взлелейте и удобрите его, и он станет тревогой. Как только банальный ум предастся созерцанию смерти, тревога перерастет в ужас.

Что же дальше? Начинать проводить логотерапию, искать утраченный смысл? Может быть, все же лучше психопрофилактика? Может быть, лучше не давать человеку возможности осознать бессмысленность собственного существования, чтобы затем не призывать его существовать на грани абсурда, получая сомнительное удовольствие от жизни на краю бездны.

Поскольку сама проблема возникает только в момент осознания, может быть и не стоит осознавать?

Один из основателей гештальт-психологии K.Koffka (1935) рассказывает одну старинную шведскую легенду о путнике, заблудившемся в снегах:

«Вьюжным зимним вечером, после многих часов блужданий по продуваемой ветром равнине, все тропки и вешки которой оказались покрыты плотным слоем снега, всадник увидел освещенные окна фермы и, радуясь возможности обрести наконец кров над головой, направился к ней. Хозяин, встретивший его на пороге, с удивлением спросил незнакомца, откуда он прибыл. Путник указал вдаль, по направлению прямо от фермы, после чего фермер с ужасом и изумлением в голосе произнес: «Да знаете ли вы, что пересекли сейчас озеро Констанция?» Услышав это, путник замертво упал к его ногам».

Не уподобляемся ли мы иногда тому самому фермеру, когда пытаемся довести до сознания нормального человека, живущего своей аутентичной жизнью, пусть механической, пусть примитивной, чуждую ему проблему смысла, от которой он всеми силами и средствами бежит и прячется и прячется вполне успешно, до тех пор пока мы не поймаем его и не поставим лицом к лицу с иррациональностью, бесчеловечностью и бессмысленностью мира.

Я всегда вспоминаю одну свою умную больную, которая долго рассказывала мне о своей жизни, о том, что у нее достаточно сложный характер. Она не вышла замуж и у нее не было детей. Всю свою жизнь она отдала работе, а когда она потеряла и ее в связи с сокращением штатов, возникли определенные психологические проблемы, которые и заставили ее обратиться за психотерапевтической помощью.

Внимательно выслушав больную, я задал ей совершенно идиотский (как я сейчас понимаю) вопрос, даже не задумываясь о его неуместности. Я спросил ее, собираясь подробно развить свою тему: «Как вы сами считаете, почему ваша жизнь не сложилась?» На что больная очень удивленно посмотрела на меня и обиженно спросила: «А почему вы считаете, что моя жизнь не сложилась?»

Это был умный и сильный человек, который в данной ситуации сумел отстоять свой смысл жизни и поставить меня на место с моим смыслом жизни, который я невольно собирался навязать ей, считая свое понимание жизни как нечто само собой разумеющееся. А если бы передо мной был другой человек? Своими словами я бы автоматически вызвал у него осознание, что та жизнь, которую он ведет — это неправильная жизнь, я бы вызывал у него сомнение и тревогу, и может быть надежду, что я помогу найти правильный путь.

Давно уже Шопенгауэр довольно точно обозначил всю эту проблему, написав, что «абсолютно недостижимое не порождает страданий, если только оно не подает надежды. Всякое счастье основано на отношении между нашими притязаниями и тем, чего мы достигаем» (209).

Это не только совершенно верное обозначение проблемы, но и единственно верный совет, с помощью которого можно избавится от всех психологических страданий, связанных с кризисом аутентичности. «Распознав, в чем наша сила и наша слабость, мы будем стремиться к всестороннему использованию и развитию своих очевидных природных задатков и будем всегда направлять туда, где они пригодны и ценны, — но решительно и, преодолевая себя, будем избегать таких стремлений, для которых у нас от природы мало задатков, и поостережемся пробовать то, что не удастся нам. Только тот, кто этого достиг, будет всегда и с полным сознанием оставаться всецело самим собою (т.е. аутентичным) и никогда не попадет впросак из-за самого себя, так как он всегда знает, чего может ждать от себя. На его долю часто будет выпадать радость чувствовать свои силы, и редко он испытает боль от напоминания о собственной слабости, то есть унижения, которое, вероятно, причиняет величайшие душевные страдания; поэтому гораздо легче вынести сознание своей неудачливости, чем своей неумелости» (209).

Еще более простой формуле Зенона более двух тысяч лет. «Для достижения высшего блага, то есть счастья и душевного покоя, надо жить согласно с самим собой» — учил Зенон.

6

Хотелось бы коротко остановиться для разъяснения того, почему несмотря на такие, казалось бы, простые правила психогигиены и психопрофилактики, давно предложенные великими мыслителями, кризис аутентичности не только не утратил своей актуальности, но наоборот, затрагивает все большие и большие круги населения.

Мы уже останавливались на том, что кризис аутентичности как один из главных феноменов онтогенеза личности имеет свою предысторию в филогенезе, и в частности в филогенезе личности. Когда древнегреческие софисты, можно сказать, впервые в истории эстетико-философской мысли человечества поставили во главу угла человека, его поведение, его поступки и переживания, первыми сделали попытку найти красоту в человеке как самостоятельно действующем и ответственным за свое поведение субъекте, а не в его включенности и гармонии с всеобщим мировым космосом, они признали за личностью право выбора. «Человек есть мера всех вещей» сказал греческий софист Протагор из Абдер. Тем самым они, как это сказали бы современные психологи, резко усилили интернальность личности, нарушили ее локус-контроль и привели к смене каузальной атрибуции в сторону ее личностной направленности.

Человек стал сам отвечать за свое поведение, увеличение возможностей породило желания, желания породили притязания, притязания породили надежду, а надежда, хоть и умирает последней, но все же рано или поздно умирает. Крушение же надежды в той ситуации, когда возможно отнести сей феномен на свой счет, делает возможным самообвинение.

Постараемся рассмотреть, каким образом кризис аутентичности проявляется в жизни практически каждого человека.

Основной кризис аутентичности связан с окончанием биологического созревания, которое у человеческого индивида наступает в районе двадцати лет. Он жестко связан с прекращением индивидуального созревания и роста. Биологическое развитие окончено, наступает период зрелости, стабилизации, нормализации на каком-то определенном уровне основных процессов обмена, процессов анаболизма и катаболизма с постепенным снижением общего энергетического потенциала и жизнеспособности организма. То есть, с биологической точки зрения начинается старение. Организм в целом уже не развивается, возможно дальнейшее развитие и появление каких-либо новых подсистем, но уже нет того процесса глобального развертывания, который свойственен растущему организму.

Такой более или менее резкий перелом в направленности индивидуального существования не может не пройти незамеченным на психологическом уровне. В процесс роста, созревания вырабатываются достаточно устойчивые стереотипы ментальной деятельности, которые ориентированы в направлении постоянного прироста психической активности, работоспособности, адапативности. Если происходят какие-либо резкие сдвиги и колебания по типу пубертатных кризов, резкого усиления роста организма, то избыточность энергетического обеспечения растущего организма приводит к легкой психологической адаптации и переработке этой дополнительной информации. Заболеваемость неврозами в период пубертата чрезвычайно низка, и это даже вызывает удивление. Например, А. Е. Личко (1985) пытается объяснить этот феномен тем, что психогенные факторы, которые у детей и взрослых вызывают невроз, у подростков вызывают нарушения поведения (81). Однако это можно объяснить и тем, что психическая деятельность в этот период чрезвычайно пластична и все проблемы, связанные с ростом решаются достаточно легко.

Известно, что девочки, например, переносят пубертатный криз легче, чем мальчики. Происходит это потому, что у девочек половое созревание начинается существенно раньше, чем у мальчиков, когда психика еще пластична, личностные структуры окончательно не сформированы и новые ощущения, переживания, желания, новая самооценка и самосознание легко встраивается в «мягкий» каркас личности девочки-подростка. Как-то незаметно для окружающих девочка становится девушкой.

У мальчиков «поздний» пубертатный криз и «позднее» начало полового созревание протекают намного более сложно. Пубертатный криз приходиться у большинства мальчиков на возраст от 13 до 14 лет. В этом возрасте личность подростка уже более или менее сформировалась, устоялась. Он уже начинает осознавать себя как самостоятельно функционирующего человека, как личность со своими законами, правилами мальчишеской «асексуальной» жизни, со всеми войнами, драками, ножами, марками, книгами и т.п. Представьте себе компанию мальчиков с более или менее жесткой структурной иерархией. Все считают себя уже мужчинами, занимаются спортом. Девчонки для них не существуют. Девчонки — это не для мужского братства. Тот, кто дружит с девчонкой, не достоин быть членом настоящей мужской компании. С теми отщепенцами, которые ходят с девчонками в кино, мы не дружим. И вдруг на фоне этой достаточно устойчивой стабильной системы независимо от воли и желания подростка начинают появляться совершенно новые, незнакомые желания и мысли. Эта с двумя косичками, которую семь классов не воспринимал иначе, как мишень для жеваной промокашки, начинает вызывать у тебя жуткое замирание под ложечкой, хочется смотреть на нее часами, прикоснувшись к ней, домой идешь счастливый — какой кошмар. Это — я, тот, который еще вчера смеялся над такими же несчастными и обзывал их «жених и невеста», это я — несу ей портфель и изнываю под ее окном.

И все же несмотря на то, что подобные издержки биологического созревания представляют для мальчиков, а иногда и для девочек много беспокойства — они крайне редко становятся причиной возникновения психопатологической симптоматики за счет гибкости и пластичности нервно-психической деятельности в период роста. В это время еще возможна глобальная трансформация мировоззрения, и оно постоянно трансформируется в сторону все большего усложнения оценок различных жизненных ситуаций. Жизнь с каждым днем воспринимается все более сложно, все более богато. Она несет впереди массу неизведанных и неиспытанных возможностей. Подросток просто разрывается перед необозримыми перспективами: сегодня он желает стать летчиком, завтра хирургом, послезавтра писателем.

Сам объективный процесс роста и развития приучает подростка к мысли, что то, что я есть сейчас — меньше, чем то, чем я буду завтра, то что я имею сейчас — меньше, чем то, что я буду иметь завтра. И это так. Но только в процессе биологического созревания. На психологическом уровне это приводит иногда к возникновению легкой эйфории в этом возрасте от осознания собственного здоровья, энергичности, интеллектуальности. Казалось бы, пока еще не видится никаких видимых причин, что скоро всему этому придет конец, причем конец необратимый.

К. фон Монаков утверждает, что состояние под названием Klisis (радость, счастье) достижимо лишь тогда, когда все функционирование организма направлено на его развитие, — и отсюда возникает желание к повторению (продолжению) данного поведения В противоположность этому поведение, препятствующее оптимальному развитию организма, вызывает у субъекта (по теории Монакова) состояние Ekklisis (горести, депрессии, упадка).

Состояние, подобное экклизису, возникает не только, когда нечто препятствует оптимальному развитию организма, но и тогда, когда, достигнув пика, развитие оканчивается, энергия истощается и начинается процесс не только биологической, но и личностной инволюции и регресса.

А человеку-то ведь казалось, более того, ему продолжают все говорить, что у тебя все впереди, и он никак не подготовлен к тому, что после 20 лет с каждым годом все труднее и труднее усваивать новую информацию, все труднее и труднее что-то в крупном плане изменить в себе и просто страшно признать, что вот то, что ты есть сейчас — это уже навсегда и лучше не будет.

В этом плане тот оптимистический педагогический настрой, который существует в обществе не без участия гуманистической психологии с ее дурными теориями бесконечного личностного роста, вызывает у меня крайнюю настороженность. Именно в этих тенденциях, в подобном подходе к личности, я вижу причину того, что в настоящее время главный кризис аутентичности, связанный с окончанием биологического созревания, протекает у многих людей в обостренной форме.

Даже гуманистические психологи и психотерапевты, что, конечно, для них крайне нехарактерно иногда признают некоторые перегибы в этом направлении. «Общество говорит его члену, что он свободен, независим, может строить свою жизнь в соответствии со своей свободной волей; «великая игра жизни» открыта для него, и он может получить то, что хочет, если он деятелен и энергичен. В действительности для большинства людей все эти возможности ограничены» — пишет, например, Франкл (150).

«Перед тобой открыты все просторы» — внушается молодому человеку. «Ты всего можешь добиться, если приложишь усилия» — беззаботно и благодушно обманывают его. И наивный доверчивый человечек набирает скорость и на парусах надежды врезается в рифы жизни и чем быстрее скорость, тем сокрушительнее удар. Как писал Перлз: «Мечты юности становятся подобными ночному кошмару, отравляющему существование».

Не случайно все сказки кончаются на свадьбе и том, что «стали они жить долго и счастливо». Потому что после этого ничего больше и не было. Принц становится королем, принцесса королевой (или не становятся), потом все медленно стареют. Грустная картина. Не для сказок.

У Евгения Шварца есть совершенно замечательная сказка для взрослых «Обыкновенное чудо». Волшебник превратил медвежонка в человека с условием, что если тот когда-нибудь полюбит и поцелует принцессу, то снова превратится в медведя. Юноша влюбляется в прекрасную принцессу, целует ее и… не превращается в медведя — в этом и заключается настоящее чудо. Юноша не превращается в медведя, который сидит у телевизора, пьет пиво, шляется по кабакам, читает газеты, ходит на выборы и не занимается всей той ерундой, которую люди называют жизнью, и от которой так тошнит, что и слов нет.

Но чудеса, к сожалению, случаются редко. Крайне редко личностное развитие человека не останавливается после двадцати лет. В большинстве случаев происходит постепенная остановка развития и незаметно осознаешь, что еще вчера ты только собирался на ярмарку, а сегодня ты уже едешь с ярмарки.

Само по себе в этом процессе нет не только ничего патологического, но и даже болезненного. Более того, я смею заверить, что процесс регресса и инволюции сам по себе, особенно в начальном периоде доставляет массу удовольствия.

В норме к 25 годам зрелая личность достигает уже того или иного социального положения, она достаточно хорошо интегрируется в систему социальных отношений, занимая в оптимальном случае то место, которое максимально соответствует имеющемуся потенциалу. Человек замечает, что если он и не достиг всего того, о чем мечталось, однако то, что имеется, не лишено приятности. Он чувствует свою «нужность», социальную полезность, он становится одним из многих, он становится полноценным членом общества, первоначальное чувство недовольства начинает проходить, с каждым днем он начинает открывать все преимущества спокойной жизни, в которой необходимо прилагать минимальное количество усилий, чтобы не выпасть из общей упряжки. Делай свое дело, не высовывайся, и если ты не совсем дурак, карьера будет идти сама собой. Свои прежние порывы юности воспринимаются со смехом и улыбкой. Возникает чувство самоуважения. И общество предлагает массу готовых вариантов, чтобы повысить это самоуважение: от орденов и медалей до званий и регалий.

Кризис аутентичности благополучно преодолен. Мы имеем перед собой образцовый вариант примитивной, нормальной личности.

В романе Гете «Страдания юного Вертера» такой тип личности замечательно выведен в лице Альбера — мужа Шарлотты. Альбер, по признанию самого героя романа Вертера, человек «милый», «славный», «вполне заслуживающий уважения», он честен, порядочен, но ограничен рамками общих ценностей, его больше беспокоит соответствие своего поведения общепринятым нормам, чем собственным желаниям и побуждениям. Да их и не возникает у него. Вся жизнь его расписана и запланирована на много лет вперед — служба, женитьба на Лотте, и он не понимает совершенно противоположного ему по складу характера Вертера. Он не одобряет индивидуализм Вертера, так как в каждом поступке Альбера интересует именно то, как на это посмотрят окружающие. Альбер идентичен и аутентичен.

Однажды Вертер перед прогулкой верхом в горы зашел к Альберу, и на глаза ему попались висящие на стене пистолеты. Шутки ради он внезапным движением прижимает дуло пистолета ко лбу.

- Фу! К чему это? Даже представить себе не могу, как это человек способен дойти до такого безумия, чтобы застрелиться; сама мысль противна мне, — возмущается Альбер.

- Странный вы народ, — отвечает ему Вертер. — Для всего у вас готовы определения: то безумно, то умно, это хорошо, то плохо! А какой во всем этом смысл? Разве вы вникли во внутренние причины данного поступка? Можете вы с точностью проследить ход событий, которые привели, должны были привести к нему? Если бы взяли на себя этот труд, ваши суждения были бы не так опрометчивы.

Но примитивная личность и общество примитивных личностей и раньше, и сейчас редко когда дает себе труд вникнуть во внутренние психологические переживания конкретного человека. Экономически выгоднее и проще мыслить и действовать по раз и навсегда выработанным правилам, не задумываясь, какой в этом смысл. Это не должно звучать как осуждение или упрек — общество не может функционировать иначе.

В одном из самых лучших и самых малоизвестных романов 20-го века «Человек без свойств» Роберт Музиль блестяще описывает острый кризис аутентичности, связанный с остановкой личностного развития, и процесс его преодоления на примере Вальтера — друга главного героя Ульриха.

Кризис аутентичности Вальтера усугубляется не только тем, что он имеет изначально большие задатки, то есть кривая личностного развития изначально круто уходит вверх (чем выше потенциал личности, тем тяжелее переживается кризис аутентичности), но и тем, что рядом с ним находится его жена, которая этот кризис замечает, то есть видит остановку в развитии Вальтера, но не собирается с ней мирится и ведет себя подобно жене моего пациента, случай с которым я описал выше.

Когда-то Ульрих и Вальтер были друзьями юности, вместе мечтали и восхищались красотой и бесконечными возможностями мира, но когда друзья встречаются вместе в начале романа, Ульрих — все еще «человек без свойств», «человек возможностей», идущий рядом с жизнью, а Вальтер испытывает мучительные переживания из-за невозможности осуществить свои творческие замыслы и планы. Причем ситуация такова, что у него нет формальной возможности обвинить кого-либо в препятствии реализовать собственные потенции.

Вальтеру тридцать пять лет. В молодости он увлекался живописью, музыкой и поэзией. Находились специалисты, которые прочили Вальтеру великое будущее и он, как это часто бывает, сам привык мыслить себя в перспективе своего великого будущего. Преодолев сомнения родственников жены, которые здраво полагали, что у молодого человека нет воли, если он не может заниматься определенной профессией, которая приносит деньги, Вальтер в конце концов обосновался в своем доме вместе с женой и тихой должностью, не требующей много времени и усилий, но и не приносящей существенного дохода.

Казалось бы, он создал себе все условия для творчества. «Но когда не осталось ничего, что нужно было преодолевать, случилось неожиданное: произведений, которые так долго сулило величие его помыслов, не последовало». Вальтер в ужасе осознает, что он не может больше работать, каждое утро с надеждой на вдохновение он запирается на несколько часов дома, совершает многочасовые прогулки с закрытым мольбертом, но то немногое, что он создает в эти часы, он никому не показывает и уничтожает. Достаточно было установить холст на мольберте или положить чистый лист бумаги на стол и уже возникало ощущение ужасной пропажи в душе. Замученный безнадежностью во всех своих решениях и побуждениях, он страдал от горькой грусти, и его неспособность превратилась в боль, которая часто, как носовое кровотечение, возникала у него где-то во лбу, едва он решался за что-то взяться.

Это типичный кризис аутентичности.

Во время своего прихода Ульрих беседует с Клариссой (женой Вальтера), а сам Вальтер играет в доме Вагнера, за что Кларисса (в наказание) неделями отказывала ему в близости.

- Ты, значит, не веришь, — говорит она Ульриху, — что он еще чего-то достигнет.

- Нет второго такого примера неизбежности, как тот, что являет собой способный молодой человек, когда он суживается в обыкновенного старого человека — не от какого-то удара судьбы, а только от усыхания, заранее ему предназначенного! — отвечает ей Ульрих.

Музиль не только блестяще показывает сущность кризиса аутентичности (настоящий писатель для психолога — все равно, что микроскоп для гистолога), но и показывает как личность защищает себя от, казалось бы, неминуемого в этой ситуации осознания.

Взгляды Вальтера на глазах начинают меняться. Он начинает «подводить черту, в музыке, например, после Баха, в литературе — после Штифнера, в живописи — после Энгра, и объявляет все последующее вычурным, упадочническим, утрированным и вырождающимся; мало того, он с каждым разом все запальчивей утверждает, что в такое отравленное в своих духовных корнях время, как нынешнее, чистый талант (к которому он продолжает относить себя) должен вообще воздерживаться от творчества». И все чаще из его комнаты раздаются звуки Вагнера — музыки, которую он в прежние годы учил свою жену презирать как образец мещанства, но перед которой теперь сам не мог устоять.

Кларисса, его жена, молода и всеми силами сопротивляется личностному регрессу Вальтера. Она, считающая гениальность вопросом воли, с пятнадцати лет мечтала выйти замуж за гения, и она не разрешает Вальтеру не быть гением, и, «увидев его несостоятельность, она стала бешено сопротивляться. Как раз когда Вальтеру необходимо было человеческое тепло, когда Вальтера мучило его бессилие, она не поддавалась ему…"

Мудрый Ульрих, как подозревает Кларисса, все понимает, но она не хочет признать для себя его жестокую правоту и предпочитает продолжать мучить Вальтера. «Причину таинственных изменений, которые, пожирая гений, составляют болезнь, Ульрих считал самой обыкновенной глупостью. Совсем не в обидном смысле. В глупости, — размышляет он, — есть что-то необыкновенно располагающее и естественное и чистейшая банальность всегда человечнее, чем новое открытие, чем Ван Гог, Шекспир или Гете."

Тем временем состояние Вальтера (не без помощи Клариссы) все ухудшалось, пока он не нашел великолепной защиты в мысли, которой он никогда прежде не ценил. Мысль эта заключалась в том, что Европа, где он был вынужден жить, безнадежно выродилась.

«Многим людям, — пишет Музиль, — явно проще верить в какую-то тайну, отчего они и провозглашают неудержимый упадок чего-то, что не поддается точному определению и обладает торжественной расплывчатостью. Да и совершенно, в сущности, безразлично, что это — раса, сырая растительная пища или душа: как при всяком здоровом пессимизме, тут важно найти что-то неизбежное, за что можно ухватиться. И хотя Вальтер в лучшие годы способен был смеяться над такими теориями, он тоже, начав прибегать к ним, быстро увидел великие их преимущества. Если дотоле был неспособен к работе и плохо чувствовал себя он, то теперь неспособно к ней было время, а он был здоров. Его ни к чему ни приведшая жизнь нашла вдруг потрясающее объяснение, оправдание в эпохальном масштабе, его достойное».

Одна только Кларисса мучила его. Как только Вальтер начинал патетическим тоном сетовать, что «нынче все развалилось», Кларисса «тоном заботливой мамочки» с издевкой спрашивала:

- Хочешь пива?

- Пива? Почему бы нет? Я ведь не прочь… Немножко погулять, перекинуться словом с соседями и спокойно закончить день. Это и есть человеческая жизнь…

Да, это и есть нормальная человеческая жизнь примитивной личности. Ах, как хорошо это знала советская власть, которая только в театре свободно продавала пиво…

ГЛАВА 6. ПСИХОЛОГИЯ ПРИМИТИВНОЙ ЛИЧНОСТИ

1

Все, что касается психологии примитивной личности, достаточно хорошо известно, и я не думаю внести в этот раздел что-либо существенно новое, за исключением, быть может, рассмотрения некоторых уже известных феноменов в свете индивидуального и личностного онтогенеза. Подобный подход к личности преследует две основные цели. Во-первых, хорошо представляя себе в онтогенетической динамике онтологическую сущность примитивной личности, мы сможем на этом фоне более отчетливо понять феномен креативной личности. Во-вторых, четкое понимание того, что в онтогенетическом плане примитивная и креативная личность представляют собой два самостоятельных феномена, различие между которыми обусловлено в первую очередь временными и энергетическими факторами, позволит нам в дальнейшем обрисовать некоторые принципиальные подходы к проблемам психопатологии и психотерапии примитивной личности.

Поскольку психотерапия по своей сути есть личностно ориентированная терапия, психотерапевту обязательно и в первую очередь следует учитывать особенности личности пациента, и поскольку основную массу населения составляют примитивные личности, психотерапия по своему основному приложению (хотим мы этого или не хотим) есть психотерапия примитивной личности или примитивная психотерапия. Можно блестяще овладеть сложнейшими ювелирными методами анализа личности, можно с помощью этих методов добиваться блестящих результатов у ограниченного числа пациентов, можно прослыть «мастером» в ограниченном кругу людей, но нужно понимать и помнить, что все эти методы и все наше мастерство никогда не найдут широкого признания и широкого применения. В отличие от других специалистов, мы не просто должны учитывать личностные аспекты пациента в своей работе, вся наша работа по своей сути есть работа с личностью.

Если психотерапевт, по тем или иным причинам не желает приспосабливать свою деятельность к личностному уровню пациентов, с которыми он работает, он не должен обижаться, если завтра его профессиональное место займут примитивные психотерапевты-дилетанты в лице экстрасенсов, астрологов, колдунов или знахарей. Эти люди не читают толстых трактатов по психологии и психотерапии, они не знают что такое «суггестия» и «аутосуггестия», «трансфер» и «контртрансфер», «пародоксальная интенция» и «каузальная атрибуция», но зато они великолепно от природы знают психологию примитивной личности и блестяще используют свои знания на практике, добиваясь в процессе своей работы не только личного обогащения (на что так любят указывать их невольные противники — профессиональные психотерапевты), но и вполне сносных терапевтических результатов. В противном случае немеркнущая слава экстрасенсов и знахарей должна быть объяснена уже не просто глупостью и доверчивостью населения, но уже какой-то разновидностью мазохизма. Но это не так. Примитивную личность никто не может обвинить в избытке мазохизма и даже в недостатке сообразительности, особенно, когда дело касается денежных вопросов. Методы примитивной психотерапии эффективны и в этом плане эти методы не грех и знать, им не грех и научиться. Примитивная личность нуждается в примитивной психотерапии и за это адекватное, конгруэнтное личности, психологически правильное лечение она согласна платить большие деньги.

Примитивным психотерапевтам многие завидуют. Они богаты и окружены любовью пациентов, они довольны жизнью и собой и весело посмеиваются над злопыхательством своих остепененных и дипломированных «коллег». Они регистрируют в государственном комитете по делам открытий и изобретений свои «складни» (книжечка с целебной фотографией, заговорами и наговорами) и готовы в суде отстаивать свои, государством подтвержденные, права на лечение.

Этот абсурд, достойный Гофмана и Кафки, является абсурдом, к сожалению, только для нас. Бесполезно бить в колокола. Бесполезно издавать вопли отчаяния в пустыне. Бесполезно бороться с ветряными мельницами. Нужно просто понимать в чем суть дела. Нужно просто понимать сущность примитивной личности.

Но, даже если очень хорошо понимать, что представляет собой примитивная личность и почему так эффективна примитивная психотерапия, невозможно полностью разрешить все проблемы, встающие перед профессиональным психотерапевтом. Основная проблема заключается в том, что если мы хотим оказывать эффективную психотерапевтическую помощь примитивной личности, мы должны овладеть способами оказания этой помощи, мы должны овладеть способами и методами примитивной психотерапии. Сделать это не так сложно практически (благо курсы и семинары проводятся в каждом городе и каждый месяц), сколько психологически.

Получить навыки примитивной психотерапии несложно. Но, честное слово, я не могу никого (и в первую очередь себя) призвать и заставить в полной мере использовать эти знания в своей психотерапевтической практике, потому что это означает призыв к овладению методами снятия сглаза и порчи, «проверке» у пациента его биополя, «прочистке» чакр и тому подобным безобразиям. Что реально делать — я не знаю. Может быть, целесообразно ввести в штатный состав психотерапевтических отделений ставку «примитивного психотерапевта». Может быть, следует все оставить так, как есть. Может быть, следует сделать что-то еще. Пока же, как я знаю, в некоторых весьма солидных психотерапевтических и психиатрических отделениях приходится назначать по очереди одного врача «махать руками» вокруг пациента, «прочищая» ему биополе и катать вареные яйца с воткнутыми иглами по зубам пациента для снятия сглаза. Со слов врачей и пациентов — это очень эффективный метод. И дай им всем бог здоровья.

 Есть еще один «обнадеживающий» симптом. Среди молодых людей, которые собираются стать психиатрами и проходят в этой связи курсы обучения в интернатуре и ординатуре по психиатрии, за последние годы стало все больше появляться лиц, которые более интересуются белой магией и астрологией, нежели трудами Крепеллина, Корсакова, Гиляровского и Ганнушкина. Это в какой-то степени отрадно и быть может в дальнейшем поспособствует решению возникшей проблемы.

Мы должны хорошо понимать для себя неконгруэнтность многих методов современной психотерапии особенностям личностного функционирования примитивной личности, чтобы понимать почему столь многие пациенты уходят от нас в состоянии неудовлетворения и озлобления к примитивным психотерапевтам. Если мы это поймем, то, быть может, будем более терпимо относиться к вышеупомянутым представителям примитивной психотерапии и прекратим именовать их жуликами и шарлатанами. Иного не дано. Или мы должны сами овладевать этими методами, чтобы лечить больных эффективно, или мы не должны злобиться, когда за нас это делают другие.

2

Что представляет собой примитивная личность? С какого момента мы имеем право диагностировать данный феномен и имеем ли мы право рассматривать примитивную личность в рамках клинической психопатологии как вариант «не нормы"?

Примитивная личность ни в коем случае не представляет собой патологию. Это нормальный биологически зрелый индивид, чье онтогенетическое личностное становление завершилось примерно в том же возрасте, когда завершается и нормальное биологическое созревание, то есть, в возрасте 20 — 25 лет. Перейдя этот «рубикон», личность в целом (но не ее отдельные подструктуры), подчиняясь общей тенденции биологической инволюции, начинает утрачивать свой адаптационный потенциал по отношению к окружающей среде. Это не означает, что снижается или нарушается реальная адаптация личности в обществе. Как раз наоборот, социальная адаптация может даже улучшаться, но собственный индивидуальный, базовый потенциал личности начинает уменьшаться.

Снижается способность к ассимиляции информации, происходит кристаллизация ранее сформированных когнитивно-поведенческих матриц, нарастает ригидность психической деятельности. Вся вновь воспринимаемая информация, потребность в которой в результате снижения способности к ее усвоению, существенно снижается, начинает проходить жесткую цензуру оформленного мировоззрения, и та ее часть, которая не соответствует уже имеющимся представлениям, отвергается, потому что в противном случае восприятие новой информации потребует перестройки всей системы мировоззрения, а это уже принципиально невозможно.

Примитивная личность — это совершенно нормальная личность, исходя даже из статистического распределения вообще любого признака в популяции. Примитивная личность — это не какой-то феномен, располагающийся на границе между психическим здоровьем и психической болезнью, примитивная личность психически здорова и полноценна, и прежде всего, как уже неоднократно подчеркивалось, я настаиваю на отсутствии какого-либо намека на патологичность, неполноценность или ущербность примитивной личности.

В самом термине «примитивная личность» нет ничего нового. Кречмер в свое время писал о «примитивных людях» и «средних людях». Широко распространены понятия «обычный человек», «средний человек», «банальный человек». Многими психиатрами понятие «примитивная личность» используется в обиходе более чем широко и поэтому никакого «ню» в этом термине нет.

Примитивные личности — это те «нормальные» люди, о которых Кюльер (Cullere) говорил, что в тот самый день, когда больше не будет полунормальных людей (demi-fous), цивилизованный мир погибнет и погибнет не от избытка мудрости, а от избытка посредственности. Это те «нормальные люди», которых Ферри (Ferri) сравнивал с готовым платьем из больших магазинов. Это тот «средний тип», о котором писал Лебон: «Все более и более дифференцируясь в течение веков, индивиды какой-нибудь расы постоянно стремятся вращаться вокруг среднего типа этой расы, не будучи в состоянии удалиться от него надолго. К этому-то среднему типу, который возвышается очень медленно, принадлежит значительное большинство известной нации» (179). Этот средний тип покрыт по словам Лебона «очень тонким слоем выдающихся умов, важным с точки зрения цивилизации, но не имеющим никакого значения с точки зрения расы».

Я называю их «креативными личностями», исходя из существеннейшей (по моему мнению) особенности их функционирования: способности и потребности в креативной деятельности — деятельности, связанной с необходимостью ассимиляции и переработки большого количества информации, что дает им возможность утилизировать избыток психической энергии, которой они обладают.

Если статистически по признаку креативности распределить всех людей в популяции, мы получим классическую колоколообразную кривую, в которой основную площадь нормы и будут занимать примитивные личности.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 1. Соотношение малоумных, примитивных и креативных личностей в популяции: 1 — малоумные личности (2,5 %), 2 — примитивные личности (95 %), 3 — креативные личности (2,5 %)

С одной стороны масса примитивных личностей плавно и незаметно переходит в область патологии (малоумные личности), а с другой стороны (также плавно и незаметно) — в область отклонений от нормы (креативные личности). При большом желании можно попытаться рассмотреть и креативную личность, как патологию, например, как это было сделано в работах Ломброзо «Гениальность и помешательство» или Макса Нордау «Вырождение».



Страница сформирована за 1.3 сек
SQL запросов: 192