УПП

Цитата момента



Лучше делать и каяться, чем не делать — и каяться.
А если делать, то делать — по-большому!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Устройство этой прекрасной страны было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи, все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов…

Аркадий и Борис Стругацкие. «Понедельник начинается в субботу»

Читать далее…


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009
История вторая. Гуссерль и феноменология

Действительный мир действительно существует. Но существует он по ту сторону нашего сознания. И потому наши познания о действительном мире, мягко говоря, недостоверны. Ибо наши познания лежат в пределах нашего сознания, по отношению к которому, как уже было сказано, действительный мир является потусторонним.

Таков посыл учения немецкого философа и математика Эдмунда Гуссерля — феноменологии. Дословно данное понятие означает «учение о являющемся, кажущемся», «учение о показывающем себя».

Загадочный мыслитель вкрадчиво заявляет — сознание обнаруживается всегда как «сознание о чем-то». Такое его свойство основателем феноменологии было названо интенциональностью — стремлением быть направленным на что-то и конструирующим что-то.

Таким образом, получается, что каждый акт сознания, прежде всего, служит тому, чтобы с самого начала дать всему воспринимаемому обозначение, название, определение. Поэтому изначальной функцией сознания является функция толковательная. Сознание не знает, а толкует. И поскольку оно в первую очередь занимается определениями, то тем самым устанавливает пределы. Разве это не явствует из прямого корня слова, что определение — это не что иное, как обозначение, установление предела?

Следовательно, сознание не проникает в мир и не познает его, а создает собственные конструкции. И в данном своем действе оно отождествляется с Бытием. Наше сознание — это наше бытие. И наоборот. Получается, что наше Бытие — мыслимое и, соответственно, мыслящее.

Представитель строгой научной парадигмы «объективного знания» может, однако, возразить, что имеет дело с точными научными приборами, беспристрастно фиксирующими факты. Но «фактов» для прибора не существует! Они существуют только для наблюдателя и, стало быть, присутствуют лишь в его сознании. Никакое техническое устройство само по себе ровным счетом ничего не стоит без того, кто его обслуживает. Так или иначе, цепочка замыкается на субъективном. Нет объекта без субъекта.

Поэтому подобный позитивистский образ мышления, по мнению Гуссерля, не имеет никаких оснований для того, чтобы называться исследующим реальность. И он развивает свою методику наблюдения, которая воздерживается от всякого рода утверждений и суждений касательно «действительности», уклоняется от категоричных интерпретаций и устойчивых определений. Подобное воздержание от суждений есть остановка внутреннего диалога с сознанием, что в феноменологии обозначается как эпохе' (от греч. epoche «остановка»). Такая позиция не отрицает сам мир и существование наличествующей реальности, но как бы «заключает в скобки» наше представление о реальности, не претендуя на тождественность истине. Сам же процесс подобного исключения предварительных суждений в отношении мира вещей он называет феноменологической редукцией.

Такая редукция позволяет нам быть беспристрастными, непредубежденными и непривязанными к собственным оценкам, которые по сути своей иллюзорны, и позволяет применить то, что Гуссерль называет «созерцанием сущностей».

Практика созерцания сущностей неизбежно приводит к видению чистых феноменов и явлений такими, каковы они есть на самом деле, и возвращают нас к до-рациональной области чистого созерцания, опыт которого каждый из нас несет в себе со времен младенчества.

Таким образом, опорными понятиями феноменологии являются:

  • интенциональность сознания — направленность сознания на что-то и его склонность к конструированию понятий;
  • эпохе' — прерывание и остановка внутреннего диалога;
  • феноменологическая редукция — исключение суждений в процессе описания мира.

Для того чтобы овладеть техникой «созерцания сущностей», попробуйте осуществить следующие действия.

Выберите первый предмет, попавший в поле вашего зрения. На какое-то время умышленно «забудьте» его название, предназначение, функцию. Просто смотрите на него, будто видите его в первый раз. Параллельно наблюдайте за своим восприятием, чувствами и ощущениями. Возможно, вскоре вы испытаете переживание измененного сознания и в нем обнаружите непривычную для себя реальность. Это может означать прорыв в чистое «созерцание сущностей». Проведите аналогичный эксперимент, теперь используя слух. Сконцентрируйтесь на каком-либо звуке и только слушайте. Не проводите никаких ассоциаций, а если таковые возникают, мягко ускользайте от них. Игнорируйте склонность вашего ума к фантазированию и игре воображения. Следующий опыт касается сферы ощущений. Возьмите в руку любой предмет, который под эту самую руку попадется. Тщательно ощупайте его, сосредоточив внимание лишь на пальцах. Ни в коем случае не вовлекайтесь в игру «на что это похоже» или «что это мне напоминает». Тогда вы плавно перейдете в состояние «созерцания сущностей».

После освоения этой техники вы можете с легкостью приступить к исследованию человека, применяя сходные способы. Ваши постижения и открытия могут превзойти всякие ожидания.

История третья. Серф и волапюк-терапия

Джорж Серф — профессор лингвистики, в конце концов оставил преподавание в университете и занялся частной психотерапевтической практикой, которой дал название волапюк-терапия (производя термин от английского world speak — «мир говорит»). До этого он вел семинары по интерлингвистике и самозабвенно занимался изобретением собственных языков. Но однажды одна из его бывших студенток попала в психиатрическую клинику с приступом психотического расстройства. Наряду с остальными симптомами, у пациентки присутствовали непонятные для врачей словесные новообразования, характерные для шизофренического процесса. Как-то ее навестил Серф и завел с ней разговор на одном из своих искусственных языков. Лечащие врачи заметили, что подобная тактика привела к неожиданному терапевтическому эффекту. Ее состояние стало заметно улучшаться. Через некоторое время пациентка поправилась, и ее выписали, после чего ее жизненный путь изменился. Она вернулась к своему учителю и стала принимать активное участие в его интерлингвистических штудиях. Они сформировали группу студентов, которые собирались для того, чтобы поговорить на непонятных, только что изобретенных языках. Помимо удовольствия, от подобных занятий они получали и существенную психологическую помощь. Вскоре практика и метод Джорджа Сер-фа приобрели широкую известность.

Родной язык — язык обыденный, рутинный. Все беды и несчастья происходят именно на этом языке. Обилие неологизмов при шизофреническом расстройстве есть не что иное, как активизация компенсаторных механизмов самоисцеления. «Болезнь сама проделывает над языком ту работу, которую каждому следовало бы проделывать в норме. Мы передаем наши компенсаторные языковые возможности болезни, в то время как задача заключается в том, чтобы этими возможностями овладеть», — писал Джордж Серф.

Он также обратил внимание на богатое и бурное словотворчество маленьких детей. И такое явление было им расценено не только как проявление познавательного инстинкта, но и как своеобразная аутопсихотерапия. Серф полагал, что «словесные новообразования на самом деле создаются под давлением чувств, ищущих выхода наружу».

По его мнению, на общепринятом языке возможно только поверхностное условное общение, на самом деле — отчужденное и болезненное. Над индивидуумом довлеет социальный диктат языка. И социальная «дрессировка» есть, прежде всего, «дрессировка» вербальная, языковая. Общепринятым становится язык телевидения и журналов — стерилизованный, выхолощенный, «пластиковый», механический, мертвый и отчужденный, где все чаще появляются машины говорения — спикеры, воспроизводящие заранее сделанные заготовки, напоминая собой настенные часы, откуда постоянно раздается монотонное «ку-ку».

И один из путей освобождения — возвращение к неоформленной детскости языка, к изначальному, исконному словотворчеству — словотворению-«гулению», построенному на фонетических играх.

Педиатры полагают, что «гуление» совершается «между языком и молоком», когда младенец пережевывает слоги, получая от этого фонетическое наслаждение. Тем самым первое магическое удовольствие ребенка связано с возможностью услышать, как он сам бормочет. В сущности, это и есть праязык — «языковой карнавал творчества в языке».

Такая речевая феерия, близкая к праязыку младенца, присутствует и в творчестве великих поэтов. Ни один из них не пишет на своем родном языке, но переводит самого себя, переходя от материнского языка к языку трансгрессивному (своему собственному).

Серф цитирует известное изречение немецкого мыслителя Мартина Хайдеггера — «язык есть дом бытия», и прибавляет: «Печальная судьба человечества распорядилась так, что все живут всю жизнь в домах, построенных не ими, часто даже не имея возможности подогнать их под себя».

Стало быть, осознанное языковое творчество можно представить как «медленное возвращение домой».

Примечание. Может ли быть, на самом деле, бессмыслица бессмысленной? И насколько абсурден индивиду, ально изобретенный язык? Любое слово состоит из слогов. Слог же является ядерным носителем смысла. Какие бы варианты новояза мы не изобретали, при их анализе мы все равно получаем в качестве конечного продукта известные и нерасщепляемые атомы предзаданных значений — слоги. Получается, что любой наш неологизм, на первый взгляд самый нелепый и эксцентричный, в действительности, представляет собой рестимуляцию традиционного, самого что ни на есть естественного, целительного языка, к которому мы прорываемся через собственное речевое преображение.

Глава 5. Техника расслаивания смыслов

Соотношение очевидного и непостижимого, понимаемого и ускользающего приводит к осознанию того факта, что психотерапевт является профессионалом, имеющим дело с человеческими фантомами.

Допустим, на прием ко мне является пациент со страхами. Он достаточно детально описывает свое состояние, и вскоре мне кажется, что я начинаю его понимать. Но что-то внутри меня сопротивляется, и в конце концов оказывается, что это что-то — не что иное, как сомнение. Сомнение порождает целую систему цепных реакций мысли: а что, собственно, такое страх? Я пробую представить его себе, или ощутить его, но все подобные попытки оказываются неудачными. Тогда я извлекаю материал из своего прошлого опыта, вспоминая опасные или рискованные ситуации, в которых когда-то оказывался, и в какой-то степени воспроизвожу реакции, испытанные мною тогда. Однако по мере более тонкого сравнения подобных сопоставлений ко мне приходит постепенное понимание того, что наши опыты переживаний оказываются качественно различными.

К примеру, я достаточно отчетливо могу воспроизвести ощущение полета.

По мере того как самолет набирал высоту и я наблюдал в иллюминатор за удаляющейся землей, во мне нарастало тихое чувство сомнения в безопасности того, что мне предстоит сделать. Сердцебиение несколько участилось, и во рту я ощутил сухость. Вскоре, однако, зазвенел сигнальный звонок. Мне предстояло прыгать первым, и инструктор уже сделал жест по направлению к открытой дверце. Стараясь казаться спокойным, я подошел к зияющей дыре, куда мне через несколько секунд предстояло вывалиться с парашютом. Было прохладно, пасмурно. Сквозь сероватую пелену далеко внизу виднелась земля, разлинованная зелеными квадратиками лужаек, ниточками дорог и спичечными коробками домов, — высота почти километр. Я выглянул в открытую дверцу самолета, и в этот момент меня охватило ощущение одиночества. Оно длилось всего лишь миг, потому что в следующую секунду надо было уже прыгать. Но этот миг был заполнен до предела. Одиночество новой волной накатило на меня, оттуда, из открывшейся подо мной и передо мной пропасти. Естественно, я не мог тогда сформулировать все свои мысли, да я и не мыслил — я переживал. И когда резковатый окрик инструктора «Пошел!» вонзился в мое ухо, то почти сразу же я ощутил холодный порыв ветра и промелькнувший борт самолета в опрокинувшемся небе. Затем хлопающий звук раскрывшегося парашюта резко дернул меня, и теперь я уже плавно летел в подвешенном состоянии.

Вначале, когда меня спрашивали о моих ощущениях, я рассказывал о чувстве страха на пороге открытого люка. Однако история с пациентом, состояние которого я не мог понять, заставила меня еще раз вспомнить о своем прыжке, и теперь я уже осознаю, почему мое восприятие оказалось неадекватным его описанию. Дело в том, что каждый из нас пережил разный опыт. Внезапно я обнаружил, что начал понимать нечто ценное для себя — страх, как и любой другой аффект, нельзя почувствовать, его нельзя ощутить, его можно только пережить. Возвращаясь к своему небольшому приключению, я обнаружил, что испытанное мною тогда переживание в пиковый момент не являлось переживанием страха. Это было переживание одиночества. Быть может, то же самое испытывает и младенец, появляющийся на свет? Салон самолета мог легко ассоциироваться с материнской утробой, где чувствуешь себя в полной безопасности и знаешь, что о твоем существовании заботятся. Но по мере того, как самолет приближается к определенной высоте, нарастает внутренняя тревожность — так же как она нарастает в эмоциональной жизни плода, который предчувствует, что вскоре ему придется покинуть это теплое и уютное место. Звонок, приглашающий к прыжку, символически связывается с сигналом, возвещающим о приближении родовых схваток, и, наконец, необходимость прыгать в пустоту может напомнить о другой необходимости, пережитой нами когда-то в момент рождения, — раскрытый люк и простирающееся за ним чужое пространство, куда мы вынуждены выскочить.

…Я напрягаю мышцы, тяжело отталкиваюсь, и в следующий миг пуповина троса, на котором крепился мой парашют, оказывается оторванной от меня, а я в полном одиночестве погружаюсь в новый мир, где моя безопасность зависит теперь исключительно от того, насколько правильно я в нем сориентируюсь.

Впрочем, своими ассоциациями я не поделился с пациентом, но проведенный мною анализ собственного опыта изменил тактику психотерапевтического процесса. Ту работу, которую я проделал над самим собой, я обозначил как технику расслаивания смыслов. Теперь мне оставалось только перенести ее на другого человека.

Сущность метода заключается в том, чтобы отделить обозначения переживания от самого переживания.

Например, кто-то может рассказать, что в какой-то момент почувствовал страх. Техника расслаивания начинается с сопоставления того состояния, в котором оказался субъект, и того понятия, которым он обозначил данное состояние.

С этой целью я требую все более и более детального описания пережитого опыта — до тех пор, пока пациент не начнет вводить другие обозначения в своем рассказе.

Как только я услышу от него новые слова, эпитеты или метафоры, я могу предполагать процесс внутренней трансформации. Это означает, что он неосознанно подошел к своему истинному переживанию и теперь получил возможность его словесной экстериоризации, т. е. внешнего выражения внутренней психической жизни.

Зачастую так и бывает — первое описание не соответствует изначальному переживанию и представляет собой лишь попытку квалифицировать свое состояние в соответствии с общепринятыми стандартами.

Так, например, пациент, который жалуется на страх, может на самом деле испытывать совершенно другое чувство, которое по инерции определяется им как страх.

В качестве иллюстрации при вожу случай, с которого и начал эту главу.

— Доктор, меня одолевают страхи.

— Что вы подразумеваете под страхами?

— Что значит—подразумеваю?

— Вы можете их описать, или вы всего лишь утверждаете, что они вас одолевают?

— Описать? Гм… Пожалуй. Я просыпаюсь утром, встаю с постели и на полпути к туалету чувствую какое-то непонятное волнение.

— Пробовали ли вы сразу после того, как проснетесь, идти не к туалету, а к ванной, например, или к кухне?

— Н-нет. А причем здесь ванна или кухня?

— А причем здесь туалет?

— Я просто сразу по пробуждении направляюсь в туалет. Это вполне естественно. Разве вы делаете не то же самое?

— Нет. Сразу по пробуждении я, прежде всего, встаю с постели и надеваю тапочки.

— Ну да, это само собой разумеется. (Делает паузу. Я тоже выдерживаю паузу. Пациент начинает ерзать в кресле, при этом смотрит вниз и в сторону. Затем, несколько повышая интонацию, говорит). Так вы мне поможете?

— В чем?

— Снять мои страхи.

— Как и откуда я могу снять ваши страхи, если я до сих пор еще не знаю, что у вас за страхи?

— Но я же сказал — меня одолевают страхи.

— Откуда вы знаете, что это страхи? К примеру, вы только что сказали о том, как вы чувствуете какое-то непонятное волнение, когда доходите до середины пути к туалету.

— Ну да, волнение. А разве это не одно и то же?

— Я могу испытывать каков-то непонятное волнение, когда оказываюсь рядом с девушкой, которая мне нравится, или картиной, которая потрясает мое воображение. Разве это одно и то же, что страх?

— Нет, но разве страх не может сопровождаться волнением?

— Может. Но в таком случае, что же вас беспокоит сильнее — страх или волнение?

— Гм, я не задумывался. Кажется, конкретно я ничего не боюсь…

— А в чем, по-вашему, заключается разница между страхом и «боюсь»?

— Ну… страх — это страх… Когда мне страшно, я боюсь. По-моему это одно и тоже.

— Хорошо. Я, к примеру, не боюсь высоты. Но когда я оказываюсь на большой высоте и при этом не уверен в своей безопасности, я невольно начинаю испытывать некоторый страх. Или другой случай — мне показывают какую-нибудь красивую вещь. Я любуюсь ею, но боюсь до нее дотронуться, потому что не знаю, как с ней обращаться. Я боюсь ее испортить, хотя при этом не испытываю никакого страха перед ней самой.

— Что же я тогда, по-вашему, испытываю?

— Я пока не знаю. Опишите, и мы попробуем разобраться.

— Хорошо. Я просыпаюсь, встаю, надеваю тапочки, иду в туалет и вдруг начинаю чувствовать… что же я начинаю чувствовать?

— Что же вы начинаете чувствовать в этот момент? Вы останавливаетесь?

— Нет, я продолжаю идти, но с таким ощущением, будто переступаю какую-то незримую черту, за которой мое состояние сразу меняется.

— Какое состояние у вас было до этой черты?

— Обычное. Я не задумывался над ним.

— Существует ли разница между тем состоянием, которое у вас возникает в момент перехода этой «черты» и уже за этой «чертой»?

— Погодите, сейчас попробую вспомнить… Есть! Когда я перехожу черту, я словно ощущаю какой-то внутренний толчок… Как будто что-то во мне мгновенно меняется. А затем это ощущение притупляется. Становится как-то неуютно. Будто я сам не свой. Вроде бы ничего не произошло, и в то же время что-то начинает угнетать. Что значит — угнетать?

— Угнетать? Настроение какое-то угнетенное.

— Можете ли вы его описать?

— Это проявляется в ощущении того, что день будет тянуться бесконечно и при этом нужно делать какие-то дела, наполовину бессмысленные… (Пауза).

— А наполовину?

— В каком смысле?

— Вы сказали — наполовину бессмысленные. А наполовину?

— А наполовину, может, и осмысленные. (Улыбается).

— А какая разница между бессмысленным и осмысленным?

— Ну… бессмысленное никогда не приносит удовлетворения.

— А осмысленное?

— А осмысленное приносит.

— Теперь давайте разберемся. Откуда осмысленное приносит вам удовлетворение? И каким образом оно приносит его вам?

— Откуда? Я не знаю… Быть может, из меня самого?

— Вы меня спрашиваете?

— Я понимаю, что ответить на этот вопрос — моя задача.

— Вот именно.

— Что ж, я попытаюсь. (Пауза). (Продолжает). Иногда мне кажется, что я переполнен энергией, и в эти минуты я полностью собой доволен. Тогда я удовлетворен.

— Самим собой?

— Вот именно.

— А иногда?

— А иногда я чувствую себя вымотанным до предела. В таком состоянии я почти ненавижу себя.

— И испытываете страх перед собой?

— (Задумавшись). Да нет.

— Но тогда боитесь ли вы себя?

— Н-нет.

— А что же с вами происходит?

— Просто мне хочется куда-то спрятаться.

— От кого?

— Возможно, от себя самого.

— А куда спрятаться?

Не знаю. Просто спрятаться.

— Не за черту ли?

— За какую черту?

— Ту, незримую, которая разделяет расстояние от кровати до туалета.

Пациент посмеивается. Ничего не отвечает.

— Итак? — снова спрашиваю я.

— Что итак?

— По какую сторону черты вам хотелось бы остаться?

— Конечно, по ту, где я просто иду и ничего не испытываю.

— В таком случае, можете ли вы, не доходя черты, повернуть обратно, а затем начать все сначала?

— Я попробую.

— Но чувствуете ли вы, что готовы к этому?

— Думаю, что да.

— Теперь вы можете прийти ко мне через неделю и сообщить о своих результатах.

Проходит неделя. Пациент снова приходит на прием.

— Какие у вас теперь проблемы?

— О! Доктор! Это было крайне интересно. Начнем с того, что в тот же день, как я только вышел от вас, то сразу почувствовал, что в чем-то изменился. Я не знал, в чем именно. Я просто чувствовал это. И мне даже не пришло в голову дать название этому. Стало ли мне хорошо? Да нет, пожалуй. Поднялось настроение? Появилась надежда? Нет. Все не то. Быть может, я неправильно сделал, что не подумал, как же определить то состояние?

— Нет, вполне правильно. Просто опишите его.

— Попробую. Я вышел из кабинета, покинул здание, где вы принимаете, и направился к метро. Я шел и пытался разобраться в смысле нашей беседы. Я воспроизводил ее от начала до конца, вспоминая Наиболее значимые для меня эпизоды. Но в это же время где-то на краю моего сознания вертелась идея черты. И я, скорее всего, ощущал ее, чем думал о ней.

— Что ощущали — идею или саму черту?

— Точнее всего это можно было обозначить…

— Не надо обозначать. Только описывайте. Это крайне важно — то, что вы сейчас рассказываете.

— Я ощущал, как эта идея, почти на грани образа, то отдалялась и почти исчезала, то становилась более гибкой и внедрялась в мои мысли, впрочем, не слишком назойливо. Я потерял ощущение времени…

— Стоп. Вы потеряли ощущение времени или просто не думали о нем?

— Просто не думал.

— Вы понимаете, почему я внес это уточнение?

— Конечно, да. Если бы я потерял ощущение времени, то находился бы в состоянии транса. Когда же я просто не думал о нем — это значит, что я просто не думал о нем. Как я не думаю о своих ботинках, когда иду. Правильно я понял?

— Да. Продолжайте.

— Итак, я упомянул про время лишь потому, что заметил изменения в своем состоянии только тогда, когда уже подходил к метро. У метро я ощутил пустоту в голове — словно выкинул из нее какой-то напряженный груз. И дальше уже в полном спокойствии добрался до дома. Интереснее всего было то, что никаких ассоциаций с понятием или самим словом «страх» у меня не возникало. Я совершенно спокойно провел остаток дня и уже не думал о нашей с вами встрече. В одиннадцать, почувствовав сонливость, я лег спать. Проснувшись раньше обычного, впрочем, всего на десять минут, я вдруг испытал чувство неуверенности. Несколько минут я лежал, глядя в потолок и пытаясь разобраться в этом чувстве… Вернее, я пробовал его описать. Я не анализировал, а именно описывал. Вот что у меня получилось: «Сейчас я лежу в постели и смотрю в потолок, но между тем подспудно думаю о том, что сейчас мне предстоит вставать, и одновременно я пытаюсь немного заглянуть в будущее, ожидая ответа на внутренний вопрос — что сулит мне грядущий день? Тут же я начинаю мысленно прокручивать все предполагаемые события, ожидающие меня сегодня. Эта пленка проигрывается быстро, образы нечеткие и неясные. Это, скорее всего, не картинки, а мысли о картинках. Идея на грани образа. Вот я отправляюсь на работу, встречаюсь с людьми… Надоело», В этот момент моя неуверенность переходит в раздражение. Я резко вскакиваю и, ни о чем не думая, направляюсь к туалету. Внутри меня что-то похожее на агрессивность и возбужденность.

— А что с чертой?

— С чертой? Да, она была, но в тот момент я как бы разорвал ее, сам того не желая… И только уже на улице, когда вышел из дома, поймал себя на мысли, что ни разу все утро не подумал о страхе… Неужели у меня его и не было?

— Не было. Все дело заключается в следующем: вы переживали что-то иное, но называли это страхом. И вы начали думать о том, что это страх. И вы стали думать, что это страх. И вы стали думать о страхе. И вы думали о страхе. Но не переживали его. А страх только тогда страх, когда его переживают. Я со своей стороны всего лишь отучил вас квалифицировать, оценивать, давать обозначения и научил описывать.

— Что же, теперь у меня нет никаких проблем?

— Проблемы есть у каждого. Все дело в том, умеем ли мы их эффективно решать. Но если вы всю неделю провели спокойно, то можно считать, что тех проблем, с которыми вы пришли, уже нет.

— Всю неделю я провел спокойно.

— Почувствовали ли вы, что ваша личность в чем-то изменилась?

— Да, определенно. Правда, я не знаю, в чем, но я чувствую это.

— Все в порядке. Знать необязательно, главное чувствовать. На этом закончилась наша вторая и последняя встреча.

Весь диалог, как в первом, так и во втором случае, построен на технике расслаивания. Каждый раз, когда пациент употреблял какое-нибудь слово, пытаясь им обозначить некое состояние, я предлагал ему заняться «смысловым расщеплением» этого понятия. Получилось что-то вроде игры с сюжетом на тему о расщеплении атома, с той лишь только разницей, что в качестве этого атома здесь выступало значение слова. Таким образом, мы постепенно продвигались к тому опыту, который на самом деле оказывался актуальным для субъекта. Как выяснилось, у моего пациента этим опытом оказалась внутренняя агрессия, причин которой мы сейчас не затрагиваем, ибо речь идет о другом.

Весьма важно отметить, кстати, что в процессе такого расслаивания личность действительно часто подвергается бессознательной трансформации. В нашей ситуации пациент, к примеру, смог нейтрализовать избыток своей агрессивности. О подобной трансформации говорят и достаточно характерные высказывания тех, кто подвергся процессу техники расслаивания: «Я чувствую, что в моей личности произошли изменения. Я не знаю, какие именно, но я это чувствую».

Однако описанный пример не ставит своей целью представить эту технику как способ быстрого разрешения проблемы. В данном случае это произошло именно так — практически за одну встречу. Но во многих остальных требуется время и достаточное количество сеансов. Встречаются и такие пациенты, ригидность которых столь же высока, сколь и их внутреннее сопротивление. Но если проявить необходимое упорство, то и здесь можно добиться успеха, ибо применение подобной техники так или иначе способствует включению каскада ассоциативных реакций, что приводит к расширению контекста внутреннего осознавания и стимулирует более активный поиск средств словесного самовыражения.

Еще одним, не менее значимым, аспектом данной процедуры является экстериоризация, о которой упоминалось выше. Сама по себе экстериоризация способна оказывать мощное трансформирующее воздействие, механизмы которого, однако, еще не ясны и почти загадочны. Тем не менее, история изобилует примерами, демонстрирующими возможности такого воздействия, — это и исповедь, и откровение первому встречному попутчику, и ведение интимных дневников.

Хотя и в этом случае следует сделать ряд оговорок. На самом деле подобные варианты исповедальной практики грешат недостатками — неполной откровенностью и некоторой долей артистизма. Исповедующийся, с одной стороны, исповедуется, а с другой стороны, как бы смотрит на себя со стороны — как он при этом выглядит и достаточно ли эффектно он преподносит свои внутренние кошмары. Таковы, например, излияния Жан-Жака Руссо, которые, несмотря на свою оголенную, доходящую до эксгибиционизма, натуралистичность, все же насквозь литературны. В своем бессмертном произведении «Исповедь» мастер Руссо опоэтизировал монстра, и откровения в устах исступленного гения превратились в поэму. Далеко не каждый гениален, но почти каждый, кто исповедуется, поступает, как и великий писатель. Зачастую кающийся кается лишь наполовину. Остальную половину он наблюдает за тем, как он это делает. Любой дневник, сколь бы интимным и тайным он не был, все равно ведется с бессознательной оглядкой на потенциального читателя. А большинство таких владельцев дневников в глубине души даже надеются, что подобный читатель каким-нибудь образом отыщется. Все эти случаи только подтверждают действенность расхожего совета: «Выскажись, и тебе станет легче». Здесь, безусловно, присутствует элемент экстериоризации, то есть проецирования вовне своих внутренних процессов. Действительно, можно предположить, что терапевтический эффект в данных примерах достигается за счет экстериоризации. Но также можно предположить, и это предположение более чем очевидно, что, для того чтобы получить облегчение, не достаточно просто высказаться — для этого необходимо четко и ясно высказаться, на что, в сущности, и ориентирована техника расслаивания смыслов.



Страница сформирована за 0.74 сек
SQL запросов: 191