АСПСП

Цитата момента



Любитель платит за то, чтобы заниматься любимым делом. Профессионал за занятие любимым делом получает деньги.
Я люблю получать деньги.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Есть в союзе двух супругов
Сторона обратная:
Мы — лекарство друг для друга,
Не всегда приятное.
Брак ведь — это испытанье.
Способ обучения.
Это труд и воспитанье.
Жизнью очищение.
И хотя, как два супруга,
Часто нелюбезны мы,
Все ж — лекарства друг для друга.
САМЫЕ ПОЛЕЗНЫЕ.

Игорь Тютюкин. Целебные стихи

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4097/
Белое море

Проклятие неуверенности

Тревога и неуверенность — близнецы‑братья. Если вы чувствуете тревогу, то вы обязательно неуверенны, если же вы неуверенны, то смотрите внимательнее — где‑то рядом прячется тревога. Наблюдая за поведением детей разных возрастов, мы заметим общую динамику неуверенности. До тех пор пока ребенок не ходит сам или ходит, но очень плохо, он достаточно неуверен. Когда же он начинает бодро двигаться на своих двоих и еще не говорит сложноподчиненными предложениями, он, как правило, выглядит вполне уверенным. А с этой поры и до, по крайней мере, пубертата он снова страдает неуверенностью.

Что происходит с ребенком в обозначенный нами второй период неуверенности? Это как раз то время, когда он сознательно определяет, целенаправленно отстраивает свои отношения с родителями. Именно в этот период, в основном, и закладывается основной массив его будущей тревожности. И если мы сталкиваемся с неуверенностью взрослого человека, то, скорее всего, корни этой неуверенности надо искать все в том же возрасте — от трех—четырех до двенадцати—тринадцати лет. Есть, конечно, и исключения из общего правила, но это только исключения. Если на вашем психологическом счету имеются приступы неуверенности в себе, вы знаете теперь, где искать причину.

Неуверенность может проявляться в разных вещах. Например, кто‑то из нас страдает неуверенностью, связанной со своей профессиональной компетентностью, кто‑то из‑за своей внешности и привлекательности, кто‑то сомневается в своих физических возможностях, кто‑то испытывает постоянную неуверенность, связанную с финансами, кто‑то страдает от неуверенности при общении с другими людьми, для кого‑то проблемой оказывается принятие того или иного решения. В общем, способов, которыми проявляется наша неуверенность, больше, чем нужно. Формируется же она в указанном возрасте только по двум направлениям, одно — общее для всех детей, другое имеет половую специфику.

Общее для нас всех чувство неуверенности обусловлено тревогой ребенка, который не чувствует себя любимым. И это вполне логично. Если ты не чувствуешь себя любимым, то и не ожидаешь, что любое твое действие будет принято «на ура». Поскольку же никогда не известно, какая из твоих выходок пройдет с успехом и под аплодисменты, а какая вызовет бурю негодования и повлечет за собой наказание, то, соответственно, и нерешительности здесь есть где разгуляться. И тут от пола ребенка ничего не зависит — этой психологической инфекцией страдают и мальчики, и девочки.

Пол ребенка начинает иметь значение, когда дело касается ожиданий, связанных с его половым поведением (не сексуальным, а полоролевым). Девочки, по задумке, должны быть красивыми и умными, внимательными и исполнительными, чувствительными и чувственными и далее — по списку. Мальчики же должны быть серьезными, рассудительными, терпеливыми, ответственными, выносливыми, конечно, лишенными слезных желез плюс еще два‑три десятка пунктов.

Количество требований, которые предъявляются к нам как к «представителям пола» — огромно. Если же ребенку не удается выполнять данные требования, то он испытывает неуверенность, которая распространяется не на одну только половую жизнь, но и на многие другие сферы его жизни. Многие ли девочки способны отвечать всем этим требованиям на «все сто»? А мальчики? Разумеется, это почти невозможно, тем более что многие ожидания наших родителей и вовсе противоречат друг другу.

Например, от мальчика могут требовать послушания («Если папа сказал, значит, так и надо делать!») и самостоятельности («Где твоя ответственность — ты все должен делать сам!»), что иногда не так‑то просто сочетать. Можно, конечно, быть послушным и исполнительным, но в этом случае трудно отвечать за свой поступок, да и проявить самостоятельность не представляется возможным. Что делать? Что в этом случае — «правильно», с точки зрения родителей, а что — «неправильно»? Ответить на этот вопрос, мягко говоря, проблематично! А на кону — любовь родителей, и это уже не шутки!

От девочки же ждут, что она, например, будет одновременно и рассудительной («Ты должна это понимать, ты же девочка!»), и чувственной («Ты ведешь себя, как мальчик! Ты же — девочка, ты должна быть мягче!»). Но что ей делать, если ее рассудительность не предполагает «мягкости» в том или ином вопросе? Что предпочесть? Что родители посчитают правильным в данном случае? И не лишится ли она их любви, если ошибется в выборе? Архисложная задача для детской психики, доложу я вам! Если же учесть, что под вопросом оказывается самое важное в жизни ребенка — любовь и благосклонность родителей, то понятно, что напряжение здесь титаническое.

Разумеется, родители делают все это из благих побуждений, но итог зачастую противоречит изначальной цели. Ребенок — это не плюшевая игрушка, у него есть еще и чувства, и другие желания кроме тех, чтобы быть любимым. Как согласовать все это — противоречивые ожидания родителей, с одной стороны, собственные желания и представления, с другой? При условии, что ожидания родителей не содержат в себе серьезных противоречий, а собственные желания ребенка относительно малы вследствие его общей психологической слабости, возможно, малышу это и удастся. Но во всех иных случаях мы получаем идеальную схему любого невроза.

В сказке, когда витязь оказывается на распутье перед указательным знаком, на котором написано: «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо — сам не вернешься, а прямо — и не думай!» — он стоит на месте и мучается проблемой выбора. Когда же такая задачка предлагается ребенку — он встает на дыбы. И не потому что он вздорный, а потому что он в панике. Он не знает, что предпринять и как поступить, при этом что‑то делать ему нужно. Вот мы и получаем «непослушного», «нехорошего», «отвратительного» мальчика или примерно такую же девочку, которые еще сохраняют надежду быть любимыми…

Думали ли наши родители об этом внутреннем конфликте своих детей? Боюсь, что нет. Оказывали они поддержку ребенку, оказавшемуся в такой ситуации? Вряд ли. И почему мы теперь удивляемся собственной тотальной неуверенности во всем и вся? Удивляться абсолютно нечему! Тревога нашла способ своего выражения — неуверенность, причем, всеобщую — ив себе, и в других, и в окружающем мире. Таков результат, с которым всем нам приходится жить.

Природа нашей неуверенности — реакции наших родителей на наше поведение. Иногда какая‑то совершенно незначительная их реплика или просто мимическая реакция, которую мы, как нам кажется, даже пропустили мимо ушей и, вполне возможно, быстро забыли, могла поселить в нас тягостное чувство неуверенности и, соответственно, тревоги. В дальнейшем нам остается ее только развить и преумножить. Можно сказать, что родители, отказывая нам в поддержке и выказывая свое отношение к каким‑то нашим действиям и поступкам, дают направленность развитию нашему будущему неврозу.
Случаи из психотерапевтической практики: 
«Нет, не принцесса. Королевна!» 

Значение отца в жизни девочки необычайно велико, причем оно столь же существенно, даже если его физически нет (бросил, умер, растворился в воздухе). Но если он есть — это или большая удача, или катастрофа, потому что, как я уже сказал, значение его в жизни девочки необычайно велико.

Катастрофы могут быть разные. Отец способен стать для дочери прообразом идеального мужчины, которого эта женщина будет потом подсознательно искать всю свою жизнь и, разумеется, безуспешно. Тех, кого нет, как вы понимаете, найти нельзя. Но возможен и другой вариант: отец может, наоборот, дискредитировать всю мужскую братию, убедив дочь своим поведением в том, что настоящих мужчин в природе просто не существует. В общем, вариантов почти безграничное множество.

И, может быть, худший из них проявляется досадной мелочью — отец, указавший на некрасивость дочери. Когда это делает мать (а матери делают это часто и в ряде случаев даже не подозревают об этом), девочка, разумеется, страдает, но куда в меньшей степени, нежели если это делает отец. Проще говоря, мать может говорить своей дочери, что она «страшненькая», что ее «никто замуж не возьмет», что она «не получилась» и «неизвестно в кого пошла», но все эти бесчисленные унизительные шутки подчас воспринимаются ребенком не столь болезненно, как одно какое‑нибудь случайно брошенное отцом слово.

Одна из моих пациенток — пятнадцатилетняя девушка, страдавшая анорексией — Анна, оказалась жертвой именно одного такого отцовского слова. Ее мать сама мучилась излишней требовательностью к себе и передала это свойство дочери. Впрочем, дети, как правило, перенимают родительские черты, существенно видоизменив их под себя. И если Анина мать была требовательна по отношению к себе, но пыталась, по мере сил, не слишком докучать своей требовательностью остальным, то Аня же совместила как требовательность к себе, так и требовательность к окружающим. Это превратило девочку в очень напряженного и вместе с тем агрессивного ребенка.

Правда, Анина агрессия была не прямой, а, как это часто бывает у женщин, пассивной (мы говорим в таких случаях о «пассивно‑агрессивных» чертах характера). Аня проявляла свое недовольство окружающими не открытыми скандалами, не истериками, а обидами, высокомерностью, подчас грубостью, но всегда и неизменно «правильной». То есть она не была хамкой в привычном понимании этого слова, нет. Скорее напротив — в свои пятнадцать‑шестнадцать лет была «воплощенной добродетелью», но не доброжелательной, а «со щитом и мечом».

Отец Ани был требовательным, но мягким. Такое случается, когда человек придерживается целой армады разных «правильно», но не диктует при этом свою волю, а пытается увлекать личным примером. У Ани с отцом часто возникали конфликты, но они, в большей степени, были просто средством общения. Девочка не умела проявить свою заинтересованность в человеке иначе, кроме как ссорой, через претензии, борьбой самолюбий. В общем, конструкция этих отношений сверху донизу была патологической и даже уродливой, но все трое — и мать, и отец, и дочь — были в одной лодке, которой, каждый по‑своему, дорожили.

И все, в целом, было в этой истории нормально, пока однажды отец Ани не обеспокоился ее весом (девочке было тогда чуть больше двенадцати лет). Избыточный вес девочки уходил корнями в его — отцовскую — линию (ожирением страдала его мать — бабушка Ани, и он сам был не из тех, кого называют «двумя метрами сухостоя»), поэтому беспокойство отца в этом вопросе было весьма естественным. Как‑то за обедом он сказал дочери: «Что‑то ты слишком много стала есть. Ты что, не видишь — ты же становишься толстой!» Прозвучало это наставление доброжелательно, без всякого желания обидеть или даже «поставить на вид», просто прозвучало… Аня испытала шок, но не показала этого, просто достаточно резко ответила в своей манере.

Интересно, что «толстой» ее и до этого дразнили в школе. Но всякий раз подобная колкость одноклассников стоила им здоровья: Аня отвешивала им тумаки и выкручивала руки. При этом она не чувствовала себя ни униженной, ни неправой. Сейчас же все в один миг переменилось. Следующим утром Аня, как и обычно, пошла в школу, но ощущала себя в классе не как всегда. Ей стало казаться, что все на нее смотрят и замечают, что она толстая.

В детстве формируются и закладываются манеры поведения человека в будущем, несущие на себе печать окружения. Принципиальные изменения происходят лишь вследствие высокой степени самосознания или на стадии невроза благодаря индивидуально‑психологическому подходу врача, когда пациент начинает понимать ошибочность своего стиля жизни.
Альфред Адлер

В школьной столовой, куда она обычно ходила на большой перемене, это состояние только усилилось. Она купила обед, ела его без обычного аппетита, а когда дело дошло до десерта — компота с плюшкой, ни с того ни с сего расплакалась. Спустя три года, когда мы с ней встретились в моем кабинете, она уже, конечно, не могла вспомнить точно то свое состояние. Сначала, как вспоминала Аня, она чувствовала себя растерянной, потом показалась себе отвратительной и, наконец, испытала стыд.

Но стыд — это было совсем не то чувство, с которым могла мириться девочка. Нужно было принимать решение, и она его приняла — она перестала есть. Почти буквально! То, что она называла «поесть», для обычного человека не значит даже «перекусить», скорее «попробовать на язык». С 63 килограммов, которые составляли ее массу тела в двенадцать с половиной лет, она похудела к пятнадцати до 34, причем умудрилась вырасти за это время почти на 20 сантиметров! Это была настоящая дистрофия, разумеется, месячные отсутствовали, а анатомию костей можно было изучать без предварительного вскрытия.

Когда мы начали лечение, Аня была замкнута и не понимала, чего от нее хотят. «Ведь я же ем! — говорила она. — И совсем не худая, просто стройная». Она панически боялась полноты, ложка каши вызывала у нее тягостное чувство давления в области живота, она знала до единиц калорийность продуктов и чувствовала приступ тошноты при одном только виде жирной пищи.

Прежние врачи оставили у нее смешанные чувства, но все негативные — раздражение, недоверие и т. п. Так что мне было достаточно трудно завоевать ее доверие. Но альтернативы не было, поскольку Аня уже не могла адекватно оценивать свое состояние и, если бы наше лечение не имело успеха, могла просто умереть. Что было делать?.. Я не критиковал ее, не пытался с ней спорить, ни на чем не настаивал, просто рассказывал о еде. Так, пространно.

Она слушала, сколько могла (первое время она быстро истощалась), и постепенно, в течение полутора недель почти каждодневных встреч мы прошли целый курс биологии и физиологии пищеварения, его роли, значения и т. п. Но я понимал, что моя задача сводится лишь к одному — она должна была перестать меня бояться. Причем не просто как врача, но как человека, мужчину. И с каждым днем ее взгляд, до того обращенный лишь только ввнутрь, стал выглядывать во внешний мир, где она встретила доброжелательное отношение и поддержку.

Где‑то через полторы недели Аня спросила у меня: «Мне, наверное, нужно есть?» «Важно, чтобы ты себя хорошо чувствовала, — ответил я, не раздумывая. — Твоему организму сейчас просто не хватает сил. И, мне кажется, нам имеет смысл ему помочь». И мы стали помогать, причем очень успешно. Из клиники Аня выписалась с весом 42 килограмма, еще через месяц весила 48, а потом 54.

Теперь можно с уверенностью говорить, что это был нетипичный случай анорексии. Анорексия обычно развивается у девушек чуть постарше и, как правило, связана с первыми сознательными проявлениями сексуальности. Молодая женщина боится, что будет выглядеть непривлекательной в глазах молодых людей, и этот страх перевешивает ее инстинкт самосохранения. Она начинает худеть и в какой‑то момент уже просто не может остановиться. Но здесь ситуация была совсем другой.

Аня выглядела воинственным ребенком, но ведь это была наигранная воинственность, и кроме того, воинственность человека, который чувствовал за собой мощный тыл. Этим тылом у Ани был ее отец. Конечно, она могла вступить в схватку с обзывающими ее мальчишками, потому что чувствовала, что сила на ее стороне. Отец — главный человек в ее жизни — воспринимался Аней как абсолютная защита. Ей и в голову не приходило бояться — ведь за ней ее папа, который любит, который поддерживает и который всегда прав.

Личностаый идеал создается защитной тенденцией как путеводная звезда и фиктивно несет в себе все достижения и таланты, в которых предрасположенный ребенок полагает себя ущербным.
Альфред Адлер

Но за тем обедом случилось страшное. После фразы, брошенной отцом, Аня почувствовала, что стена, на которую она всю свою жизнь опиралась, была на самом деле фикцией. Оказалось, что отец ею недоволен, причем по тому же самому поводу, что и злые мальчишки из класса. Ей вдруг стало понятно, что ожидать поддержки неоткуда. И тот, кто был «всегда прав», произнес то, что всегда казалось Ане чудовищной несправедливостью. Ее словно бы попрекнули куском хлеба, и сделал это человек, который, как казалось, был ей наиболее близок.

Иными словами, в тот миг Аня пережила самое жестокое предательство и испытала самый сильный в своей жизни страх. Дальше все развивалось, как и в большинстве других случаев, — ощущение отчаяния, бессилия и, наконец, «единственно правильно решение»: не есть! Вот почему все наше с Аней лечение было построено на формировании чувства доверия, чтобы девочка перестала защищаться и смогла увидеть жизнь такой, какой она была на самом деле. А действительность была такой: никаких внешних угроз, требующих каких‑то чрезвычайных защитных мер, не было и в помине, а вот организм Ани отчаянно нуждался в пище.

Сейчас я не обсуждаю вопрос — правильно или неправильно поступил ее отец. И я абсолютно уверен в том, что если бы он знал, какими будут последствия той его фразы, он никогда бы этого не сказал, более того, зашил бы себе рот и для верности вырвал бы себе язык. Но он не знал, более того — хотел дочери добра! Как же недальновидны родители, не отдающие себе отчета в том, сколь важные они люди в жизни ребенка! Впрочем, наших родителей можно понять — мы так часто их не слушались. С чего им думать, что они для нас столько значат?

Однако же непослушание ребенка, по сути, подобно дружеской потасовке, устроенной им на коленях у собственных родителей. И лишь изредка возникают ситуации, когда значение события оказывается совершенно отличным от этого «состязания», принципиально другим. Родитель не знает об этом, но он способен ударить своего ребенка туда, где у него не предусмотрена защита, и так сильно, как ребенок этого не ожидал, не думал, не предполагал, что такое возможно. И это шок. Ребенок вдруг понимает, что это не игра, И в действительности он один, а его родитель — чужой человек.

С этого момента в нем поселяется глубинная тревога. И именно о ней рассказывал один из учеников Фрейда — Карл Юнг, когда описывал чудовищные образы «Страшной Матери» и «Ведьмы». По его мнению, она находится где‑то в так называемом «коллективном бессознательном», но на самом деле она живет в наших квартирах, где взрослые не всегда задумываются о том, сколь важную и значительную роль они играют в жизни своих детей.

Дискриминация всех, но по половому признаку

Классическим случаем неуверенности мужчин является страх не произвести на женщину должного впечатления. Полагаю, что об этом многие женщины даже не догадываются, но в действительности мужчины чудовищно не уверены в себе и в своей способности производить на женщину желаемое впечатление.

Они тревожатся и защищаются от этой своей тревоги самыми разнообразными способами — девальвируют умственные и иные способности женщин (говорят, что они «безмозглые», «примитивные»), отмечают их недостатки (прежде всего физические — «страшная», «толстая»), ищут женщин, над которыми могли бы установить свою власть, отказывают им в праве принятия решений. Способов множество, но цель одна — заглушить свой страх, оказавшись неспособным пробудить интерес женщины к собственной персоне.

Откуда родом эта неуверенность и эти страхи? В самом общем смысле, источник данных чувств состоит в зачастую полной неспособности понять женскую психологию , а также страх признаться себе в этом (но это уже касается второй главы этой книги). Но это только «в общем смысле», а фактически здесь все тот же, детский конфликт. Чаще всего подобный комплекс возникает у мужчин, которые без конца путались в материнских инструкциях и не могли умудриться соответствовать всем тем ожиданиям, которые возлагала на них мать, то есть постоянно ее «разочаровывали», о чем она регулярно и сообщала своему сыну.

Есть, впрочем, и вторая причина. Чаще всего подобная неуверенность и подобный стиль поведения встречаются у мужчин, матери которых унижали их отцов. В детском возрасте отец воспринимается ребенком как идеальный мужчина — «самый сильный и самый умный». И если даже такой мужчина оказывался неспособным произвести на женщину (мать мальчика) должного впечатления, то уверенность в своих способностях у детей мужского пола оказывалась подорванной в самом своем основании. Хотя бывают случаи, когда и отец играет в этом деле не последнюю роль.

Если он ведет себя, как деспот в семье, и его жена (мать мальчика) его боится, то ситуация получается аналогичная. Ведь сына‑то она не боится, то есть отец производит должное впечатление, а он — сын — не может. Добавим сюда еще и уничижительные реплики отца: «Да какой из тебя мужик!», «Ты же размазня!», «У тебя никогда ничего не получится!», и мы получаем полную картину бедствия — мальчик, а в будущем — мужчина, будет чувствовать себя неуверенным в отношениях с представительницами слабого пола.

Но оставим мальчиков и их трагедии. Обратимся к девочкам, у которых ситуация, мягко говоря, ничем не лучше. Девочка, как и мальчик, находится между молотом и наковальней, только если для мальчика, как правило, молотом в этой аллегории оказывается отец, то для девочки — мать. Дочь для отца — это воплощение мечты : женщина, которая его беззаветно любит, женщина, которая одобряет все его поступки, женщина, которой он по‑настоящему интересен. Даже мать часто не выполняет той роли в жизни мужчины, которую может исполнить его дочь. И он платит ей взаимностью — она для него самая красивая, самая умная, самая чуткая, «самая‑самая».

Кем же для дочери оказывается мать? Ее мать, с одной стороны, своеобразный поведенческий шаблон, то есть тот алгоритм, та форма поведения, которая, до определенного момента, является для девочки единственно возможной, а потому «правильной». С другой стороны, мать — это извечная соперница, о чем мы еще скажем ниже. Для матери ее дочь также является соперницей, потому что для ее мужа эта маленькая женщина значит больше, чем она сама. С ней, с матерью дочки, муж может развестись, они могут стать друг другу чужими людьми, но с дочерью ее муж не разведется никогда — он ее вечный мужчина.

И потому все, что отец одобряет в своей дочери, его жена и ее мать подвергает серьезной ревизии. Если он говорит, что она умница, то мать проверяет — так ли это на самом деле. Если он восклицает, обращаясь к своей дочери: «Какая ты красавица!», мать проводит осмотр — так ли это? Если ему кажется, что его дочь — «молодец», ее мать инспектирует «объект» и, разумеется, приходит к обратным выводам. Потому что если отец выискивает в своей дочери достоинства, то она, неизменно и с завидным усердием, высматривает в ней недостатки. В результате — он видит прелести, она видит весьма сомнительные достоинства.

Мать, словно бы та мачеха‑царица из сказки о спящей красавице и семи богатырях, раз за разом переспрашивает зеркальце, «кто на свете всех милее, всех румяней и белее», словно бы ждет, что зеркальце, наконец, одумается и перестанет поминать растущую где‑то рядом, по соседству, красоту. Разумеется, во всем этом нет злого умысла, более того, мать считает, что она поступает правильно, когда указывает своей дочери на те или иные недостатки — «А иначе кто из нее вырастет!» Эта логика кристально чиста, и в ней есть здоровое зерно. Однако сейчас речь о другом: как девочке, оказавшейся в такой ситуации, определить «правильную» форму своего поведения? Как ей понять — что она делает действительно хорошо, а чего делать не следует?

Эта странная, как правило, скрытая от глаз, разворачивающаяся подспудно ситуация конфликта целей и ориентиров, стандартов и правил играет с маленькой девочкой злую шутку. Она вынуждает ее лгать, приучаться к тому, что вести себя надо по‑разному — в одних случаях так, а в других — иначе. И все это вместе порождает в ней невыразимую, чудовищную неуверенность в себе. Право, трудно рассчитывать на себя, если с одной стороны у  тебя — одобряющий отец, который если и видит недостатки своей дочери, то пытается их не замечать, нивелировать, а с другой стороны — мать, которая выискивает ее недостатки и иногда даже с жестокостью выносит их на всеобщее обозрение.

Возникший своего рода двойной стандарт — это не просто разные точки зрения. Это разные точки зрения молодой, а впоследствие и зрелой, женщины на саму себя. Ей то кажется, что она все делает правильно, что так и нужно, а с другой стороны, у нее возникает ощущение, что она, напротив, все делает неправильно и сама никуда не годится. Такой внутренний раздрай, такое внутреннее противоречие, знакомое подавляющему большинству женщин, делает их нерешительными, неуверенными в себе и слабыми перед ударами обстоятельств.

В женщине словно бы постоянно спорят два человека: один говорит: «Ты все делаешь правильно! Ты все делаешь хорошо! У тебя все получится! Ты молодец», а другой немедля в ответ произносит прямо противоположное: «Ты не права! То, что ты делаешь, и то, как ты это делаешь, ужасно, никуда не годится, отвратительно!» И это внутреннее метание, эти душевные сомнения, это внутреннее смятение лежат здесь — в ее детстве, в ее отношениях с родителями.

Причем даже если родители вели бы себя иначе, то есть не так именно, как я описал, то общая формула была бы такая, потому что в подсознании женщины отец — это тот, кто одобряет и может простить; а мать — та, кто будет всегда осуждать и видеть «дурную сторону», а если поддержит, то только почувствовав, что дочь сдалась.



Страница сформирована за 0.14 сек
SQL запросов: 191