УПП

Цитата момента



Четверть часика всегда больше чем четверть часа.
Ой, кажется — опаздываю!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Однажды кто-то стал говорить ей о неземном блаженстве, о счастье, которое ожидает нас в другой жизни. «Откуда вы об этом знаете? — пожала плечами с улыбкой Елена. — Вы же ни разу не умирали».

Рассказы о Елене Келлер ее учительницы Анны Салливан

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4330/
Мещера-2009

Напрашивается предположение: две функции — кормления и репродукции — имеют общее происхождение, подразумевающее использование выступа на брюшной поверхности тела (пенис или сосок) и рецептивной полости (рот, вагина) с целью объединения двух организмов. Так возникает концепция, звучащая достаточно поэтично: природа приспособила механизм генитальной репродукции для выращивания потомства, полученного в результате генитальной деятельности.

Гомологическая (подобная) природа соска и пениса, подтверждаемая их биологическим и топологическим родством, проясняет тесную связь между оральностью и генитальностью, наблюдаемую в психиатрической практике. Для многих женщин фелляция — это оральное желание соска, сместившееся на пенис, а для некоторых мужчин половой акт имеет дополнительное значение кормления (об этом рассказывают сами пациенты). Представление о "зубастой вагине" указывает на смешивание понятий — рта и вагины. Во время сеанса терапевтического лечения одной из пациенток представилось, что материнская грудь трансформировалась в отцовский пенис, и это видение прямо-таки потрясло ее. Все это объясняет, кстати, почему некоторые сексологи (например, X. Эллис) считают сперму питательным веществом.

Биологическая цепь событий ведет от сексуальности к зачатию и беременности и от родов — к вскармливанию. Психологически эта последовательность начинается с любви женщины к мужчине и достигает кульминации в любви к своему ребенку, выражающейся в кормлении, заботе, внимании и привязанности. Тут возникает ряд вопросов по поводу логической связи перечисленных событий, а именно: 1. В какой степени последующее событие диссоциировано с предыдущим? 2. Может ли женщина испытывать разные чувства к отцу своего ребенка и к самому ребенку, или, выражаясь точнее, может ли она, испытывая неприязнь к мужчине, перенести ее на ребенка? 3. Могут ли различаться чувства женщины, относящиеся к сексуальности (т. е. открывающие указанный цикл) — с чувствами, сопровождающими вскармливание (завершающими цикл)? Ответы на эти вопросы дать нелегко. Пожалуй, было бы наивным полагать, что нет никакой связи между чувствами, относящимися к событиям начала "цепочки", и чувствами, связанными с завершающими событиями; ведь не зря говорят, что здоровые дети рождаются у родителей, которые были счастливы в постели, — и с этим нельзя не согласиться. Клинический опыт неоднократно подтверждал эту истину, только с ее обратной стороны, поскольку неизменно прослеживалась связь детских неврозов с сексуальным несоответствием и конфликтами родителей. В общем, можно смело утверждать следующее: мать, получающая удовлетворение в сексуальной жизни, способна легко удовлетворить потребности своего ребенка, потому что обладает достаточным запасом любви для этого.

Богатый материал для понимания связи любви и секса дает изучение психосексуального развития ребенка. С точки зрения биологии, каждый ребенок — плод любви, поскольку секс — это выражение любви на телесном уровне. К сожалению, большинству людей свойственно переживать конфликты и противоречия, а секс и беременность нередко отягощены так называемыми "вторичными побуждениями" (по В. Райху). Так, секс может стать актом подчинения, с целью избежать конфликта, а не добровольным выражением любви; а беременность бывает следствием вторичного желания женщины покрепче привязать мужчину либо заполнить пустоту в своей жизни. Такие "вторичные чувства" ограничивают материнскую любовь, хотя и не отрицают ее. Всякое выражение любви и внимания, проявляемое женщиной к ребенку, показывает ее любовь к нему; но одновременно она может и ненавидеть его; об этом рассказывают многие матери, говоря, что иногда чувствуют такую злость к грудному ребенку, как будто готовы его убить. Резкий тон, холодный взгляд, язвительное замечание могут выдать неосознанную неприязнь, которую чутко улавливает ребенок. При этом, в первые дни своей жизни он, подобно всем детенышам млекопитающих, просто отвечает выражением удовольствия или страдания на удовлетворение или на отказ в удовлетворении его потребностей, не понимая эмоциональных затруднений матери.

По мере роста ребенка любовь как биологическая функция преобразуется в любовь, основанную на сознательном психологическом опыте. Это сопровождается ростом самосознания и, как следствие, пониманием других людей. В начале жизни ребенок осознает свою мать как объект, доставляющий удовольствие и удовлетворение, и начинает различать лица людей, выражая это улыбкой. Обычно это бывает примерно в трехмесячном возрасте и указывает (по Р. Шпитцу) на то, что в психике ребенка уже присутствуют память и предвкушение. Восьмимесячный ребенок способен проявлять беспокойство при приближении незнакомого лица, что является признаком способности отличать объект своего влечения от других людей (согласно Р. Шпитцу). Поведение ребенка позволяет сделать вывод, что в этом возрасте он обретает свое "Я". Нельзя с уверенностью сказать, что восьмимесячный ребенок сознает, что он любит свою мать, хотя это чувство вскоре приходит. Тем не менее понятно, что он узнает мать, осознает ее особую роль в удовлетворении его потребностей и может выражать желание близости с помощью соответствующих действий.

Психоаналитики считают, что в сознании ребенка формируются два образа матери, соответствующие ее поведению: "хорошая мама", удовлетворяющая его потребности и выполняющая его эротические желания, и "плохая мать" — грозящая и наказывающая, вызывающая тревогу и причиняющая боль. Все добрые чувства ребенка связаны с образом "хорошей мамы". Таким путем ребенок решает проблему внутреннего конфликта, отличая "добрую маму" по ее положительным действиям, а "злую" — по ее раздражительности и отказам. Пока эти два образа остаются ясно выраженными и разделенными, реакции ребенка не противоречивы, но когда (позже) они сливаются в образ одной личности — возникают трудности в формировании поведения.

Когда речь становится развитой (в возрасте примерно 3 лет), ребенок выражает чувство привязанности к "доброй маме" словами любви. Любой, слышавший слова ребенка: "Мамочка, я тебя люблю!" — не сомневается в искренности и глубине его чувств, потому что эти слова идут прямо от сердца. Так первоначальный биологический отклик на удовольствие и радость при виде "доброй мамы" превращается в психологический опыт, выражаемый ребенком с помощью слов. Использование языка позволяет ребенку отделить чувство от его базы, выражаемой действием — протягиванием рук к матери. Память и чувство предвкушения создают вместе чувство привязанности к образу "доброй мамы", воспринимаемое сознанием и выражаемое словами. Вот почему М. Пруст определил красоту как "обещание счастья". Любовь можно определить как ожидание удовольствия и удовлетворения.

Объект любви взрослого человека всегда заключает в себе черты образа "доброй мамы", а для того, чтобы познать любовь, нужно обладать знанием "плохой (отказывающей) матери". Эту мысль подтверждает и Т. Рейк, определяя любовь как "контрреакцию на скрытую зависть и враждебность". Согласно Рейку, "все начинается с желания самоопределения, самозавершенности, самосовершенствования". Указанные точки зрения на любовь вполне совместимы, поскольку обе основаны на противопоставлении чувств: нежности и враждебности, зависти и самоотверженности, любви и ненависти. Но если Рейк считает, что проблема порождается самой личностью, то я полагаю, что она берет начало в отношениях между ребенком и его матерью. Романтичная любовь просто повторяет ситуацию, имевшую место в детстве; это "мечта о любви", основанная на отрицании плохого, т. е. враждебности, заключенной в образе "злой матери". Объект любви всегда видится добрым, чистым, благородным, словом — "идеальным".

Любовь как психологическое переживание — это абстракция, чувство, отделенное от действия, ожидание, не получившее воплощения, нечто сродни надежде, желанию, мечте. Такие отвлеченные желания и переживания необходимы для существования человека; однако оценка любви как психологического явления не должна заслонять необходимости ее претворения в действия. Любовь ищет своего воплощения в получении удовольствия и удовлетворения биологической потребности в объятии и единении. Романтическая любовь — пособница сексуальности; она тоже исполняет важную функцию. Любовь усиливает напряженность, вызванную чувством сексуальной привлекательности, путем создания психической дистанции между влюбленными, которая возникает из-за обостренного стремления понять объект любви. Повышенное стремление к осознанию другой личности способно разделить двух людей, поскольку выявляет их различия и подчеркивает их индивидуальность. Объект любви — всегда единственный в своем роде, он не бывает обычным. Известное выражение "Разлука укрепляет любовь" можно понять и так, что чем больше любовь — тем больше разделены влюбленные. Здесь-то и появляется секс. Это механизм получения удовольствия, имеющий целью устранение дистанции и разрядку напряжения. Удовольствие прямо пропорционально напряжению, или, как говорил Фрейд, чем больше любовь — тем больше дистанция и тем полнее удовольствие от сексуального единения.

Важное значение имеет факт изменения позиции коитуса с обратной (как у большинства млекопитающих) на фронтальную (как у большинства людей), поскольку расположение партнеров лицом к лицу расширяет и углубляет взаимное осознание личности, помогает легко улавливать чувства другого. При этом соприкасаются более чувствительные передние поверхности тела. Существуют интересные рассуждения о том, что такое изменение позиции могло дать человеку лучшее понимание чувства любви.

Можно так представить себе отношения между сексом и любовью. Секс, поскольку он отделен от корреляции со стороны сознания, является подсознательным побуждением и подчиняется принципу получения удовольствия. Рост сексуального напряжения ведет поэтому к немедленной попытке разрядки с использованием ближайшего доступного объекта. Когда же появляется любовь, то начинает действовать принцип "понимания реальности", поскольку человек, познавший любовь, начинает сознавать, что удовольствие от сексуальной разрядки может быть выше с одним объектом, чем с другим. Узнав любовь, человек сдерживает свои действия, сознательно ограничивая стремление к разрядке сексуального напряжения до достижения наиболее благоприятной ситуации, которой является, конечно, встреча с объектом любви. Утверждение избирательности и разборчивости при выборе сексуального объекта с целью получения большего сексуального удовольствия — одна из главных функций любви. В поисках "своего" объекта любви человек лучше осознает свои стремления, становится более восприимчивым к чувству любви вообще, как и к любви своего партнера. Любовь имеет как духовное, так и физическое выражение, причем одно не исключает, а скорее дополняет другое. У здорового человека духовное выражение любви вызывает напряжение, разряжаемое физическим актом любви, а получаемое при этом удовольствие способствует росту сознательного и духовного элемента чувства. Одно влечет за собой другое и усиливает его значение.

Если человек не страдает от неврозов, то его духовность способствует сексуальности, и наоборот. При отсутствии диссоциативных тенденций, расщепляющих личность, большая духовность означает и большую сексуальность. В связи с этим можно сказать, что сексуальность цивилизованной личности вообще превосходит (в качественном и в количественном смысле) эту же способность примитивного индивидуума: качественно она отличается большей нежностью, обостренной чувствительностью и более глубоким уважением к партнеру, а количественно — большей частотой и интенсивностью сексуального импульса. Однако это верно только при отсутствии неврозов, потому что у невротика сексуальная свобода и удовольствия, переживаемые примитивными людьми, вызывают только зависть.

В прежние времена примитивные люди завидовали цивилизованным, считая их более сексуальными. Индивидуализм и эгоизм цивилизованного мужчины подавляли примитивных мужчин и восхищали примитивных женщин. К сожалению, мышление примитивного человека оказалось неподготовленным к восприятию невротического поведения цивилизованных людей, к их хитростям и лжи.

Пример того, как сексуальные обычаи белых людей влияли на индейцев, описан в рассказе Оливера Ла Фарга "Смешной паренек". Герой рассказа, индеец из племени Навахо, встречает индейскую девушку, воспитанную белыми людьми и соблазненную одним из них, и влюбляется в нее. Она вовлекает его в любовную игру, с поцелуями, ласками и с алкоголем. Парень без ума от любви и чувствует, что не сможет оставить девушку и вернуться к своему племени, но понимает, что его родня ее не примет. Все же он решает попытаться, но на пути к индейцам девушка погибает. После этого герой не может найти себе жену, потому что все девушки-индианки кажутся ему серыми и скучными, и он решает жить один, храня в сердце память о промелькнувшей яркой любви.

Конечно, здесь приведена односторонняя картина любви цивилизованных людей. Ее обещания не так-то легко сбываются, к тому же культура несет с собой не только надежды, но и проблемы, не только восторги, но и конфликты. Любовь — союзник секса, но она может оказаться и его предательницей. Опасность любого диалектически развивающегося взаимодействия состоит в том, что один партнер может выступить против другого. Ведь именно во имя любви подавляется детская сексуальность. Мать, запрещающая ребенку мастурбировать, уверена, что действует в его лучших интересах. Сексуальность взрослых тоже ограничивается и подрывается — и тоже во имя любви. Немало женщин говорят: "Если ты меня любишь — ты не должен требовать от меня "таких вещей!" Правда, теперь такие взгляды не слишком распространены, но они отнюдь не исчезли. Мужчинам тоже свойственно применять двойной стандарт, отражающий антагонизм любви и секса: "Нельзя спать с любимой; нельзя любить ту, с которой спишь". Для искушенного уха это звучит, как отголосок прошлого, но и многие современные писатели подчеркивают разницу между сексом и любовью. Такая разница, несомненно, есть, но подчеркивать ее — значит разделять любовь и секс, как это делает Т. Рейк, заявивший: "Я уверен в том, что любовь и секс различны по своей природе и происхождению". Секс, по его словам, — это биологический инстинкт, имеющий целью только разрядку физического напряжения, а любовь — порождение культуры, ставящее целью достижение счастья путем утверждения очень близких личных отношений. Секс без любви Рейк определял как "непосредственный секс". Такая позиция упрощает и принижает сексуальность, сводя ее к животной страсти, к низменному вожделению, не идущему ни в какое сравнение с благородной любовью.

Подобная диссоциация любви и секса проистекает от привычки разделять единую природу человека на противоположные категории: дух и тело, культуру и природу, интеллигентный разум и животный организм. И хотя различия, конечно, существуют, но игнорировать неотъемлемое единство биологической природы человека — значит, создавать шизоидное состояние. Культуру можно противопоставлять природе только в ситуации опасности. Разумный человек контролирует тело только для улучшения его функционирования и для обогащения своих чувств. Человек может проявлять человечность только в той мере, в какой это позволяет делать его животная природа, а секс — это часть его животной природы.

Все эти рассуждения представляют собой не более чем философское объяснение антагонизма любви и секса. Сам же динамический механизм этого антагонизма формируется в детстве (как об этом говорилось выше). Дитя или ребенок может испытывать по отношению к матери два отчетливо различающихся чувства: эротическое удовольствие, получаемое от ее груди или от близости ее тела, и сознавание матери как объекта любви и существа, обещающего удовольствие и исполняющего обещанное самим своим существом. При нормальных условиях эти два чувства сплавляются, образуя единый образ матери. Однако часто бывает и так, что этот образ расщепляется на два: "хорошей мамы" и "плохой матери". Первая обещает счастье, и ребенок переносит свою любовь на этот образ. "Плохая мать" — фигура, несущая с собой расстройство чувств (фрустрацию) и отрицающая потребность ребенка в эротическом удовлетворении. Неприязнь ребенка концентрируется на образе "плохой матери". Таким образом, в уме ребенка любовь ассоциируется с надеждой на счастье, но не с его достижением.

Чем больше надежда — тем меньше шансов на ее исполнение. Невозможно отказаться от впечатления, что все истории о великой любви заканчиваются трагедией и смертью. Классические примеры: любовь Ромео и Джульетты, Тристана и Изольды; современный вариант — "Смешной парень" (о котором говорилось выше), и этот список не имеет конца. Может быть, любовь — не более чем иллюзия, теряющая краски в безжалостном свете современной реальности? Или наш мир — такое жестокое место, где не может выжить великая любовь?

У меня лечилась пациентка, интеллигентная молодая женщина; она была сильно влюблена и так описывала свои чувства: "Я сказала ему — я люблю тебя так сильно, что ничто не сможет меня удовлетворить; я хотела бы тебя поглотить, выпить, чтобы чувствовать в себе каждую твою частицу!" Такую любовь можно назвать как угодно: невротической, инфантильной, иррациональной — но невозможно отрицать искренность и подлинность чувств этой женщины. Она сказала, что даже самые потрясающие сексуальные переживания не приносили ей полного удовлетворения, и заметила: "Когда я сильнее всего переживаю любовь, я чувствую себя особенно беспомощной, слабой и зависимой". Она была достаточно умна, чтобы понимать, что брак не может быть основан на таких чувствах. В конце концов и эта женщина, и ее возлюбленный создали свои семьи, но их взаимная привязанность так и не исчезла.

Любой аналитик, прочтя эти заметки, отметит в чувствах этой пациентки проявление детского желания "есть" свою мать, ставшего продолжением неудовлетворенного стремления к ее груди. В первые недели жизни младенца мать для него — это грудь. Любовь этой женщины стала выражением ее потребности "заполнить себя". Когда она не любила, она чувствовала себя подавленной и опустошенной. Поэтому она и не находила удовлетворения в сексе и не искала генитальной разрядки. Ведь генитальность действует только на основе избытка энергии, когда организм наполнен и жаждет разрядки. Ей было нужно оральное удовлетворение, поскольку она бессознательно отождествляла пенис с соском. Счастье, которое она искала, заключалось не в сексуальном удовлетворении, а представляло собой блаженство ребенка, засыпающего в объятиях матери. Возможно, было бы правильнее сказать, что ее подсознательным желанием было возвращение в утробу матери, где все ее потребности исполнялись автоматически. Так что можно сказать: любовь — это поиски утерянного рая.

Эта пациентка была подвержена неврозу; но разве не содержится элемент указанного поиска во всяком чувстве любви? Рай возвращается, когда мы находим возлюбленного; такова магия любви, преображающей обычное в нечто замечательное, переносящей с земли в небеса. Где же тут невроз, незрелость и иррациональность? По-моему, их нет. Женщина страдала от невроза не из-за своей глубокой любви; любовь — это было лучшее из того, чем она владела, а невроз возник из-за неспособности (невозможности) удовлетворить свою любовь сексуально зрелым способом. Ее фиксированность на оральном уровне мешала ей получить генитальное удовлетворение. Проблема заключалась не в неспособности любить, а в неспособности выразить любовь так, как это должна сделать зрелая женщина. Любовь выражает детскую сторону нашей души; мы все любим как дети, но выражаем любовь — как взрослые. Этой пациентке помогло не выявление несообразности ее любви, а разрешение ее сексуального конфликта.

Любовь, утерявшая связь со своим биологическим первоисточником, становится "блуждающим чувством". Это хорошо видно на примере "явления переноса", объектом которого становится врач-психоаналитик. Многие пациентки влюбляются в своего аналитика. С точки зрения психоанализа это рассматривается как бессознательный перенос чувств, предназначавшихся отцу (матери). Тем не менее, бывает (и нередко), что такое чувство длится годами. Пациентка мечтает о своем целителе, живет от одной встречи до другой. Это затрудняет решение ее проблем. Можно сказать по опыту, что ситуация "переноса чувства" возникает, когда врач-аналитик предстает в виде недоступной фигуры, личность которой скрыта от пациента. Поскольку физический контакт невозможен, любовь принимает одухотворенный характер, когда фигура врача идеализируется, а пациентка живет в мире иллюзий. Явления "блуждания и переноса чувства" можно избежать, если врач-аналитик выступает как доступное человеческое существо, до которого можно дотронуться, за которым можно наблюдать, на поступки которого можно реагировать. Тогда чувство влюбленности быстро преобразуется в сексуальное влечение, которое пациентка выражает в виде отвлеченных рассуждений, намеков, флирта, а то и говорит о нем прямо. Чувство, принявшее такую форму, можно подвергнуть анализу и этим разрешить ситуацию.

Любовь, получившая биологическое исполнение, перестает быть иллюзией. В ней заключена некая "субстанция", проистекающая из чувства физического удовлетворения, вызванного осуществлением взаимоотношений. Она приобретает глубину, поскольку проходит испытание реальностью и усиливается удовольствием, и широту — благодаря добрым чувствам, связанным с ней, и распространяется на весь мир. Так что говорить о любви отвлеченно, вообще — все равно, что рассуждать о еде с голодным: какова бы ни была ценность идеи, но она не может непосредственно изменить физическое состояние человека. Жизнь и благосостояние живых существ зависят от их биологических действий, а не от абстрактных чувств. Секс дает удовлетворение, кормление приносит радость, прикосновение поддерживает уверенность, близость согревает, тело дает ощущение надежности.

Если же любовь разлучена со своей биологической функцией, то она становится трагедией. Если искать рай где-нибудь не на Земле и не в реальности повседневной жизни, то результат будет один — смерть. Экстаз оргазма — вот то божественное, что заключено в человеке. В ином виде божественность воплощается только в качестве святых, ангелов и мучеников. Святым стать невозможно, а мучеником — не хочется; поэтому стоит быть человеком, в полном смысле этого слова, т. е. с учетом и своей животной природы. Сексуальная искушенность выступает за секс без любви; если же провозгласить любовь без секса — то это будет обещанием царства, которого не существует на земле. Реальность состоит в том, что жизнь и любовь произошли из секса, который, в свою очередь, стал средством выражения любви. Сексуальная любовь — великая тайна жизни. Любовь обещает исполнение сексуальных надежд.

Глава 4. Секс и смерть. Смерть и индивидуальность

Сознание любви заключает в себе воспоминание об утерянном рае. Чтобы понять значение любви, нужно пережить ее утрату. Это еще один пример проявления общего принципа, гласящего: сознание возникает через узнавание противоположностей — света и тьмы, верха и низа, мужского и женского, удовольствия и боли. Другой пример: осознание связей секса с его противоположностью — со смертью. Тесная психологическая связь между сексом и смертью состоит в общности их символики, заключающей некую конечную основу или полость, представляемую в виде материнской утробы или в виде могилы. Чувство тревоги, связанное с оргазмом — не что иное как боязнь распада собственного "Я", овладевающая невротической личностью при приближении к полной сексуальной кульминации и воспринимаемая как страх смерти. Возникает вопрос: является ли ассоциация между сексом и смертью результатом невротической тревоги, или же она имеет связи с основными биологическими процессами?

Обычно предполагается, что смерть настигает все живые организмы. Однако это верно лишь в отношении тех из них, которые имеют фиксированную телесную организацию. Например, насколько известно, амеба не умирает от естественных причин. Но она и не имеет определенной телесной структуры и не является индивидуальностью (в общепринятом смысле), а также не размножается половым путем. Феномен естественной смерти присущ только организмам, которым свойственны сексуальный способ репродукции и индивидуальность структуры тела. Поэтому можно сказать, что смерть неотделима от секса и индивидуальности.

Амеба, наверное, простейшее из одноклеточных животных, размножающихся путей деления клетки. Достигая определенного размера или состояния зрелости, она делится на две дочерних клетки, каждая из которых равна половине материнской. Две новые образовавшиеся амебы снова растут и созревают до достижения полного размера, а потом делятся пополам, образуя четыре дочерних клетки. Считается, что этот процесс может продолжаться неопределенно долго, пока существуют благоприятные условия для жизни и роста амеб.

Сказанное верно и по отношению к таким низшим формам жизни, как бактерии и дрожжевой грибок. На этой стадии развития на первый план выступают два свойства — рост и размножение. Установлено, что одна бактерия, если ей создать условия для непрерывного роста и размножения, могла бы покрыть (своим потомством) всю поверхность земли за 1 месяц.

Почему же амеба обязательно должна разделиться? Почему бы ей не продолжать расти, становясь все больше и больше? Среди ученых нет единого мнения по этому вопросу. Предполагается действие нескольких факторов: наступление момента несбалансированности массы ядра и плазмы клетки, а также объема организма и его поверхности, и достижение "критического размера". Надо сказать, что рост живых организмов существенно отличается от роста кристаллов в мире неорганических веществ. Кристалл, растущий в растворе соли, прибавляет в размерах за счет добавления молекул к его поверхности Добавление осуществляется снаружи, путем приращения, направленного к центру. Живые организмы растут изнутри, в направлении от центра наружу. Когда амеба достигает "критического размера", то дальнейший рост увеличивает внутреннее давление до тех пор, пока оно не превзойдет в какой-то точке силу поверхностного натяжения оболочки. Амеба ищет способ уменьшения внутреннего давления, чтобы оно ее не разорвало, и такое уменьшение достигается путем снижения поверхностного натяжения, в результате чего общая масса делится на две части, а общая поверхность увеличивается.

Жизнь характеризуется способностью производства избыточной энергии, т. е. выработки такого количества энергии, которое превосходит потребности организма, удовлетворение которых необходимо для его выживания. Примеры производства избыточной энергии дают существующие способы размножения живых существ: рыба может произвести миллион икринок; дерево дает тысячу яблок; кошка (за свою жизнь) способна привести сотню котят. Указанный избыток энергии обеспечивает функцию роста, которую можно рассматривать как способ вложения избыточной энергии, обеспечивающей существование организма. Жизнь — это процесс роста, размножения и эволюции, сопровождающийся ростом степени организации и сложности структуры.

Итак, для продолжения жизни требуется энергия, которую организм получает в виде пищи и кислорода. Но жизнь не сводится к поддержанию "состояния жизни", ей свойственны способности к продолжению, расширению, разрастанию; ее сущность не ограничивается сохранением "статус-кво". Нельзя сказать, что организм вырабатывает избыточную энергию для того, чтобы расти; нет, он растет, потому что производство избыточной энергии составляет суть его существования. Если понимать рост как функцию, а не рассматривать его с позиций телеологии, то можно уяснить себе и роль сексуальности в жизни. Когда рост достигает естественных пределов, то про изведенная избыточная энергия должна найти себе новое применение. В случае с амебой она расходуется на неполовой способ размножения путем деления клетки. У высших животных избыток энергии разряжается с помощью сексуальной функции (как показал Райх). Интересно отметить, что сексуальная функция высших животных не действует в полную силу до окончания роста организма. Зрелость как раз и означает, что энергия, которая расходовалась на осуществление процесса роста, теперь может разряжаться через сексуальную функцию.

Амеба омолаживается в результате деления клетки, так как при этом образуются две молодые амебы, и этот процесс может быть продолжен. Один исследователь насчитал 3019 успешных делений клетки, которые пережило потомство одной амебы; после этого он прекратил наблюдения. Похоже, что амеба просто бессмертна, если существуют благоприятные условия для ее жизни. Поскольку в процессе деления клеток ничего не убывает и не прибавляется, то можно сказать, что первоначальная амеба продолжает свою жизнь в виде дочерних клеток. Фрейд задумался над вопросом бессмертия амебы, исследуя инстинкт смерти, и пришел к выводу, что этот факт не опровергает существование инстинкта смерти у живых существ, поскольку амебу можно сравнить с клетками эмбриона высших животных, которые тоже обладают этим качеством бессмертия. Естественная смерть — это непременная принадлежность индивидуума; жизнь же, сама по себе — бессмертна (насколько это известно).

Вопрос о бессмертии амебы так и не решен. В примере, рассмотренном выше, каждое новое поколение помещалось в свежую питательную среду. Если такое обновление не делать, то амеба погибает в результате истощения питательного раствора или накопления продуктов выделения. Как ведет себя амеба в естественных условиях (в лужах и прудах со стоячей водой) — никто не знает. Известно, однако, что амеба переживает еще одно явление, способствующее обновлению ее жизненных сил. Время от времени две амебы сближаются, сливаются в одну, так что их протоплазма смешивается, затем делятся и расходятся. Это явление, помогающее обновлению жизненных сил амебы, называется конъюгацией. Оно свидетельствует о возобновлении энергии, переходящей к последующим поколениям, и является прототипом сексуальности более высоко развитых животных (конечно, с учетом того факта, что конъюгация не обнаруживает существования половых различий), поскольку содержит элементы взаимного влечения, возбуждения, слияния и конвульсивной реакции, приводящей к обновлению двух отдельных существ.

Другой представитель простейших, имеющий более развитое строение тела, чем амеба, находится на следующей ступени эволюции, совершив первый шаг к половой дифференциации. Это так называемый "веретенник" или "вольвокс" (лат.), названный так за вращательные движения, с помощью которых он передвигается в воде. Отталкиваясь, как лодка, своими многочисленными ресничками, он похож на красивую круглую жемчужину, вращающуюся во время передвижения вокруг своей оси; а интересен он, во- первых, тем, что в строении его тела уже намечены признаки перехода к многоклеточной структуре, а во-вторых, тем, что в нем обозначено начало перехода к половой дифференциации и репродукции. В-третьих, это смертное существо. Пройдя свой жизненный цикл, он умирает естественной смертью. Возникает вопрос: есть ли какая-либо связь между всеми этими явлениями?

Вольвокс осуществляет репродукцию как половым, так и неполовым путем. Большая часть его потомства образуется неполовым способом, посредством так называемого "внутреннего почкования". Внутри тела у него имеется группа особых клеток ("дочерние вегетативные клетки"), которые в нужный момент исторгаются, превращаясь в новые организмы. Каждая дочерняя клетка представляет собой точную копию родительской клетки, частью которой она является. Однако, после порождения таким путем нескольких поколений возникает половой способ размножения. Некоторые особи производят группу клеток, очень напоминающих клетки спермы высших животных. Это мужские половые клетки. Другие особи производят клетки-икринки, содержащие питательный материал. Те и другие клетки исторгаются из организма, и когда мужская клетка находит женскую и сливается с ней — начинается развитие нового организма, который (и это важно! ) не является точным повторением родительского, содержит материал, унаследованный от обоих родителей, отличаясь от каждого из них. Таким образом, половая репродукция создает нечто новое, отличное от старого.

Родительские клетки, исторгнувшие половые клетки из своего тела, на этом заканчивают свою жизнь. Они прекращают движение, падают на дно и умирают. Как заметил один зоолог, это "первое явление смерти в царстве живых, и совершается оно ради секса". Невольно встает вопрос: а стоит ли приобретение такой цены?

Вольвокс умирает естественной смертью: он доходит до конца жизненного пути и прекращает свое существование. Поскольку его жизнь ограничена во времени и в пространстве, то она неповторима, а сам он, по этой же причине, может считаться индивидуальным существом. Однако было бы ошибкой полагать, что смерть — это цена, которую организм платит за секс. Пожалуй, правильно будет сказать, что смерть выходит на сцену жизни из-за одной кулисы, а сексуальность — из-за другой, а процесс, выводящий их на сцену, — это сама жизнь, создающая индивидуальность. Так, со смертью Вольвокса его потомство продолжает явление жизни; поэтому жизнь бессмертна, только индивидуальность смертна. Так что смерть — это цена, которую мы платим за индивидуальность, а секс — это средство развития и сохранения индивидуальности.

Смерть связана с утратой сексуального чувства — "либидо". Пока в процессе жизни продолжает вырабатываться избыточная энергия, обеспечивающая побуждение к сексуальной функции, естественная смерть не происходит. Если же в конце сексуальной жизни наступает смерть — то это потому, что организм не может давать достаточно энергии для поддержания своих жизненных функций. Можно сказать, что сексуальность — это переживание, способствующее жизни индивидуальности и существованию вида. Она обеспечивает физическое обновление и психологическое возрождение, подобные эффекту обновления, порождаемому конъюгацией у простейших. Не зря один американский индеец, проживший 104 года, так ответил на вопрос о причинах своего долголетия: "Побольше тяжелой физической работы, и не терять интереса к женщинам!" Своего последнего ребенка он заимел в возрасте 91 года.

В широком смысле, смерть — это результат неспособности организма поддерживать и приводить в движение индивидуальную структуру, созданную жизнью. Большой возраст характеризуется утратой гибкости и упругости. Жизненные переживания сказываются на состоянии тканей организма, уменьшается их подвижность и сокращается приток энергии. Это хорошо видно на примере дерева, вырастающего от саженца до деревца, а потом и до гиганта леса. С каждым годом увеличивается его общая масса, но уменьшается подвижность и плотность жизненных сил. Так возраст приближает старость и увеличивает ригидность. Чтобы оценить этот простой факт, достаточно сравнить тело молодого человека и старика. Смерть — это "ригор мортис" — "неживая структура", т. е. структура, лишенная энергии.

Итак, мы умираем, потому что мы индивидуальны, а индивидуальны мы потому, что обладаем развитой и неповторимой стойкой структурой, сохраняющей свое функционирование на всем протяжении существования организма. Сексуальность помогает нам сохранять это непрерывное функционирование, поскольку она обращает вспять процесс индивидуализации. Сливаясь с другим существом во время полового акта, мы утрачиваем ощущение себя, для того, чтобы через переживания возродиться и обновиться как индивидуальность. Сексуальность — антитезис структурности; она воспринимается как расплавление, перетекание и слияние. Она возвращает нас к истокам нашего существования, к той единственной клетке, от которой мы произошли.

Можно по-разному рассматривать описанные отношения. Так, Норман Браун в работе "Жизнь против смерти" утверждает, что индивидуальность возникает как результат смерти; при этом он исходит из концепции Фрейда об инстинкте смерти (которую, впрочем, довольно трудно понять). Взгляды Брауна противоречивы. Так, он говорит: "Если смерть придает жизни индивидуальность, и если человек — это организм, подавляющий старость, то человеческий организм подавляет собственную индивидуальность". Между тем понятно, что смерть — это "великий уравнитель", приводящий все индивидуальности к их общему знаменателю — к праху. Знание о смерти возвышает представление об индивидуальности, а страх смерти подавляет индивидуальность. Если человек — это организм, подавляющий свою сексуальность, то он угнетает свою индивидуальность и увеличивает свой страх перед смертью.

Тесную связь секса и смерти, свойственную некоторым животным, можно понять, если рассматривать и секс, и структуру как выражение базовой жизненной силы организма. Например, трутень (мужская особь у пчел), спаривающийся с пчелиной маткой, погибает сразу после спаривания. Можно подумать, что его жизнь тратится на половой акт, но и другие трутни ненадолго его переживают. Их жизненный срок ограничен одним сезоном; спариваются они, или нет, их время проходит. Другой пример вида, жизнь которого ограничивается одним спариванием: лосось, который, став взрослым, направляется к месту нереста и умирает вскоре после метания икры. Эти животные умирают не ради секса; напротив, они живут ради него. Секс означает для них зрелость и конец собственного существования. Однако у других животных жизненный цикл содержит много брачных сезонов, и каждое спаривание представляет для них не частичную смерть, а обновление. Вопреки утверждению Бриджит Брофи, я не думаю, что всякий раз, порождая ребенка, мы сами частично умираем; наоборот, рождение ребенка — это новое побуждение к жизни, форсирующее выработку энергии.

Все же существует связь между сексом и смертью, присущая только людям. Отречение от собственного "Я", связанное с оргазмом, можно приравнять к смерти, если личность исчерпывается собственным "Я". Брофи смотрит на оргазм как на "временную кастрацию", как на "маленькую смерть". Но если это так, то можно и к потере эрекции, наступающей после полового акта, отнестись как к смерти, если, опять же, отождествить личность с пенисом. Еще одно высказывание из этого же ряда принадлежит Г Р. Тэйлору: "Сексуальное опустошение — это малая смерть, а женщина всегда является, в определенном смысле, "кастратором" мужчины. Можно и согласиться с тем, что в основе боязни секса лежит страх смерти, но отождествление секса и смерти на основе общности этих страхов берет свое начало в развитии сознания, т. е. в том, что психоаналитики называют "Эго" — собственное "Я". Ни одно животное не проявляет противоречивого отношения к сексуальности, свойственного невротическому человеческому существу. Есть ли ключ к пониманию такой противоречивости?

Приоткрыть тайну помогает рассказ о сотворении человека (содержащийся в Библии), повествующий о его грехопадении. Существует два варианта этой истории. В первой главе говорится так: "Господь создал их, мужчину и женщину, по своему образу и подобию". Здесь оба пола являются на сцену одновременно, сопровождаемые напутствием: "Плодитесь и размножайтесь!" Во второй главе говорится, что Бог первым создал мужчину, а потом, чтобы дать ему компаньона и помощника, создал и женщину, взяв для этого ребро у мужчины. Провозглашение первоочередности появления мужчины говорит о его превосходстве. Но здесь содержится и указание на изначальную бисексуальность природы жизни, т. е. на наличие двуполости, имевшее место до осуществления половой дифференциации. В этом рассказе нет никакого намека на неудовольствие Бога фактом сексуальности. Адам и Ева жили в Райском саду в блаженстве и неведении, не зная, что это Рай, пока Змей не подговорил Еву отведать плод с запретного дерева. Дальше говорится, что Адам и Ева, съев плод с Древа познания, "прозрели и поняли, что они наги; тогда они сделали себе передники, скрепив для этого фиговые листья". Итак, до случая неповиновения Адама "мужчина и его жена были наги и не стыдились этого". После акта познания Адам спрятался от Бога, оправдывая это так: "Я испугался, потому что был наг". Вопрос Бога дает ключ к пониманию мифа: "Но кто сказал тебе, что ты наг? Пробовал ли ты плоды с дерева, которые я запретил тебе есть?"

Здесь подчеркивается, что знание, полученное Адамом и Евой в результате поедания плодов, было знанием о собственной наготе. Это кажется таким незначительным приобретением в сравнении с тяжестью наказания, назначенного Богом! Разве не странно, что до грехопадения Адам и Ева не видели своей наготы? И как мог человек стать подобным Богу ("Смотрите, человек стал, как мы, познав добро и зло!"), если все, чему научился Адам, заключалось лишь в знании очевидного факта своей наготы? Какова же связь между наготой и добром и злом?

Рассказ гласит, что "глаза их открылись, и они поняли, что они наги", т. е. подчеркнуто, что знание получено в результате наблюдения; Адам увидел свое тело и понял значение наготы. В его прежнем состоянии блаженства и неведения отношение Адама к своему телу было подобно отношению животного, поскольку он не думал о нем, как об объекте наблюдения. Он был един со своим телом и с природой, т. е. он был животным, и не знал различий, существующих между добром и злом, между мужским и женским, между "Я" и "мне". Различия существовали, и он действовал в соответствии с ними, но так, как это делают животные — по инстинкту, а не сознательно. Он не стал "человеком разумным" ("Гомосапиенс") до тех пор, пока не начал сознавать свое тело и свою наготу.



Страница сформирована за 0.15 сек
SQL запросов: 191