АСПСП

Цитата момента



Граница между светом и тенью — ты.
Добрый вечер!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Есть слова - словно раны, слова - словно суд,-
С ними в плен не сдаются и в плен не берут.
Словом можно убить, словом можно спасти,
Словом можно полки за собой повести.
Словом можно продать, и предать, и купить,
Слово можно в разящий свинец перелить.

Вадим Шефнер «Слова»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009

Невроз безработицы

Экзистенциальное значение профессии становится наиболее очевидным, когда профессиональная деятельность исчезает совсем, т. е. в случае безработицы. Психологические наблюдения над безработными людьми побудили психотерапевтов выдвинуть понятие «невроз безработицы». На первое место по симптоматике здесь удивительным образом выступает не депрессия, как можно было бы предположить, а апатия. Безработные становятся все более безучастными ко всему, и их инициатива все более и более сменяется апатией. Эта апатия не безопасна. Она делает этих людей неспособными ухватиться за руку помощи, которую им протягивают. Безработный воспринимает незаполненность своего времени как внутреннюю незаполненность, как незаполненность своего сознания. Он чувствует себя ненужным, так как не занят любимым делом. Он начинает думать, что его жизнь больше не имеет никакого смысла. Но так же как в биологии имеются так называемые вакантные разрастания, так и в области психологии имеются аналогичные явления. Безработица становится питательной почвой для развития невротических заболеваний.

Апатия как главный симптом невроза безработицы является, однако, не только выражением душевного вакуума; она, как всякий невротический симптом, является также и следствием физического состояния (в данном случае чаще всего — физического истощения организма). У тех людей, у которых невроз был уже и раньше и благодаря, так сказать, привходящему фактору безработицы обострился, — факт потери работы входит как материал в невроз и «невротически перерабатывается». Безработица в таких случаях является для невротика желанным средством, чтобы оправдать себя за все неудачи жизни, т. е. не только в профессиональной сфере. Она служит, так сказать, козлом отпущения, на которого взваливается вся вина за «испорченную» жизнь. Собственные ошибки интерпретируются как предопределенные судьбой и как следствие безработицы. «Да, если бы я не был безработным, то все было бы иначе, тогда все было бы хорошо и прекрасно», заверяют эти невротические типы; жизнь безработного диктует им определенный образ жизни и способствует их деградации. Они полагают, что от них нельзя ничего требовать, но и сами они ничего не требуют от себя. Им кажется, что судьба безработного освобождает их от ответственности перед другими так же, как и от ответственности перед самими собой, освобождает их от ответственности перед жизнью. Все неудачи во всех областях бытия сваливаются на эту судьбу. Вероятно, удобно думать, что ботинок жмет лишь в одном-единственном месте. Если объяснять все лишь одной причиной и если, к тому же, этой причиной является кажущаяся судьбой данность, то это обстоятельство имеет то преимущество, что человеку представляется, будто он ничего не потерял и что и дальше не нужно делать ничего другого, как ждать воображаемого мгновения, когда все, в силу той же причины, может быть, как-нибудь и наладится.

Как и всякий невротический симптом, невроз безработицы имеет следствие, выражение и средство; в своей последней и решающей перспективе, он оказывается равным любому другому неврозу как модус существования, как духовная позиция, как экзистенциальное решение. Но невроз безработицы вовсе не диктуется неизбежной судьбой, как это представляется невротикам. Безработный отнюдь не должен быть обречен на невроз безработицы. И в данном случае можно сказать, что за человеком остается решение, подчинится ли он душевно силам социальной судьбы, или нет. Есть немало примеров, которые доказывают, что не всегда безработица однозначно формирует и определяет характер. Наряду с характерным невротическим типом есть еще и другой тип безработных. Это люди, которые, потеряв работу, также вынуждены жить в неблагоприятных экономических условиях, но тем не менее они остаются свободными от невроза безработицы, не производят впечатления ни апатичных, ни угнетенных людей, более того, даже сохраняют известную веселость. В чем же тут дело? Если присмотреться к их жизни повнимательнее, то выяснится, что эти люди хотя и не профессионально, но разносторонне заняты. Часто это — добровольные помощники в каких-нибудь общественных организациях, почетные функционеры в учреждениях народного образования, неоплачиваемые сотрудники в молодежных союзах; они слушают интересные доклады и хорошую музыку, они много читают и обсуждают со своими товарищами прочитанное. Избыток свободного времени они используют осмысленно и наполняют свои время и жизнь многообразным содержанием. Часто в их желудке урчит так же, как и у представителей другого, ставшего невротическим, типа безработного, и все же они сохраняют оптимизм и далеки от отчаяния. Они сумели дать своей жизни смысл и содержание. Они поняли, что смысл человеческой жизни раскрывается не только в профессиональной деятельности, что можно, будучи безработным, не жить бессмысленно. Для них смысл жизни не исчерпывается фактом профессионального трудоустройства. Ведь то, что делает безработных апатичными и в конечном итоге лежит в основе невроза безработицы, — это ошибочное мнение, что профессиональная деятельность является единственным смыслом жизни; ложная идентификация профессии с жизненной задачей, к которой призван человек. Это приравнивание одного к другому ведет именно к тому, что безработный страдает от ощущения ненужности и бесполезности.

После всего сказанного становится ясным, как мало обусловлена судьбой душевная реакция на безработицу, какое обширное поле деятельности остается здесь для духовной свободы человека. С точки зрения предпринятой нами попытки экзистенциального анализа невроза безработицы, одна и та же ситуация безработицы по-разному осмысляется разными людьми, или, лучше сказать, одни позволяют социальной судьбе накладывать свой отпечаток на их характер и поведение, формируя их в душевном плане, в то время как другие сами выстраивают свою судьбу. Каждый безработный в отдельности еще может, следовательно, решить, к какому из этих двух типов он будет принадлежать — к типу внутренне оптимистичных или ставших апатичными безработных.

Итак, невроз безработицы не является непосредственным следствием безработицы. Более того, иногда мы даже видим, что безработица является следствием невроза. Ведь понятно, что невроз имеет обратное влияние на социальную судьбу и экономическую ситуацию страдающего от нее. При прочих равных условиях выстоявший безработный, в противовес ставшему апатичным, имеет больше шансов в конкурентной борьбе и скорее может получить рабочее место. Обратное воздействие невроза безработицы — не только социальное, но и витальное, поскольку структурированность, которую приобретает духовная жизнь благодаря своему характеру задачи, сказывается вплоть до биологического уровня. С другой стороны, внезапная потеря внутренней структуры, которая наступает вместе с переживанием бессодержательности и бессмысленности жизни, также ведет к органическим явлениям упадка. Психиатрия знает, например, типичный психофизический упадок в форме быстро наступающих явлений старения у людей, которые ушли на пенсию. Даже у животных встречается аналогичное явление: известно, например, что цирковые животные, перед которыми ставят определенные задачи, имеют в среднем более высокую продолжительность жизни, чем те, которые содержатся в зоологических садах и не «заняты» ничем. Из того факта, что невроз безработицы не связан напрямую с безработицей, вытекает возможность психотерапевтического вмешательства. Кто же, напротив, высокомерно полагает, что с психологической точки зрения на этом пути с безработицей не справиться, того следует отослать к нередко встречающемуся, особенно среди молодых безработных, мнению: то, чего мы хотим, — это не деньги, а содержание жизни. Однако психотерапия в более узком, нелоготерапевтическом смысле (например, с применением глубокого психологического воздействия) была бы в таких случаях бесперспективной. Все, о чем было сказано выше, — это, скорее всего, экзистенциальный анализ, который способен указать безработному путь к своей внутренней свободе и, вопреки его социальной судьбе, подвести его к осознанию той ответственности, которое поможет ему придать своей трудной жизни содержание и смысл.

Мы уже говорили, что как безработица, так и профессиональная деятельность могут быть употреблены в качестве средства для достижения невротической цели. Однако это средство для достижения цели следует отличать от той верной установки, которая состоит в том, что целью работы как средства является осмысленная жизнь. Человеческое достоинство не позволяет, чтобы человек был низведен до простого элемента рабочего процесса, до средства производства. Способность работать — это еще не все, она не является ни достаточным, ни необходимым основанием для того, чтобы наполнить жизнь смыслом. Один человек может быть работоспособным и, тем не менее, вести неполноценную, не наполненную смыслом жизнь; а другой может быть неработоспособным и, несмотря на это, наполнить свою жизнь смыслом. То же самое можно сказать и о способности человека наслаждаться. Человек ищет смысл своей жизни преимущественно на каком-то определенном поле и, следовательно, в какой-то мере ограничивает свою жизнь и самого себя; вопрос состоит лишь в том, действительно ли нужно вводить такое ограничение, или, как в случае с неврозом, оно не является необходимым. Другими словами совершенно не следует отказываться от способности к наслаждению в пользу способности работать или наоборот. Таким невротическим людям можно было бы адресовать слова героини романа Алисы Люткенс «Я не приеду к ужину»: «Если любви нет, работа становится суррогатом, если нет работы, любовь становится опиумом».

Невроз выходного дня

Полнота профессиональной деятельности не идентична смысловой полноте творческой жизни. Невротик пытается подчас спастись от большой жизни бегством в профессиональную деятельность. Однако подлинная бессодержательность и пустота его жизни обнаруживаются сразу же, как только его профессиональная активность на какое-то время прерывается: а именно в выходные дни! Кому не известно безутешное выражение лиц людей, которые в указанные дни прервали профессиональную деятельность и этим самым оставили без употребления самих себя (если они к тому же упустили, например, свидание или не достали билетов в кино). Но человек, который является только человеком-рабочим и ничем другим, крайне нуждается в суете выходных дней, чтобы чем-то заполнить внутреннюю пустоту, поскольку именно в выходные, когда останавливается темп рабочей недели, бедность содержания его жизни становится очевидной. И создается впечатление, что человек бежит со скоростью, на какую только способен, чтобы не заметить бесцельности собственной жизни. Он пытается убежать от себя самого — но напрасно, потому что в выходные дни перед ним наиболее ярко предстают бесцельность, бессодержательность и бессмысленность его существования.

Чего он только не предпринимает, чтобы чем-то заполнить выходные! Он бежит в танцевальный клуб — там гремит громкая музыка, и поэтому не нужно говорить, Так что ему не приходится даже напрягаться для «бальных» разговоров. Он не напрягается даже, чтобы думать; все внимание концентрируется на танцах. Либо устремляется в другое «убежище» времяпрепровождения в выходные — в занятия спортом. Тут он может сделать, например, вид, как будто самым важным событием в мире является то, какой футбольный клуб победит в матче: две команды по 11 человек играют — миллионы людей смотрят. В поединке боксеров участвуют только двое, но здесь борьба гораздо интенсивнее и к пассивному наблюдению здесь добавляется изрядная доля садизма. Все это не следует ни в коей мере понимать как протест против здорового спорта. Следовало бы лишь критически спросить, какая внутренняя ценность существует у такого спорта. Возьмем, например, альпинизм. Альпинизм предполагает активность; пассивное наблюдение здесь отсутствует. В нем есть настоящие достижения: что касается физической способности достижения успеха, альпинист при определенных обстоятельствах (опасности для жизни) вынужден выжимать из себя последнее; в душевном плане здесь тоже нужные усилия — там, где он должен научиться преодолевать, например, страх или головокружение от высоты. Причем следует заметить, что альпинист не ищет опасность (ради нее самой), но испытывает ее. Соперничество же, которое в других видах спорта ведет к погоне за рекордами, в альпинизме имеет другую, более высокую форму, а именно «соперничество с самим собой». Другим положительным социальным моментом альпинизма является чувство товарищества «по связке».

Но и в нездоровой погоне за рекордами можно наблюдать чисто человеческую черту, поскольку она представляет собой форму человеческого стремления к неповторимости и уникальности. Подобное же можно сказать и о других массово-психологических явлениях, таких, например как мода: в ней человек стремится к оригинальности любой ценой; жаль только, что единственность и неповторимость в этом случае исчерпываются чисто внешними атрибутами.

Не только спорт, но и искусство могут быть использованы для достижения невротических целей. В то время как подлинное искусство и его восприятие обогащают человека и ведут его к реализации его внутренних возможностей, невротично используемое «искусство» лишь отвлекает человека от него самого. В этом случае оно является лишь возможностью и поводом для самоопьянения и самоотупления. Если человек пытается убежать от себя самого и от чувства экзистенциального вакуума, то он прибегает, например, к увлекательному детективному роману. В его остром сюжете он ищет в конечном счете только развязки — того отрицательного удовольствия ухода от чего-то неприятного, которое Шопенгауэр ошибочно полагал за единственно возможное удовольствие. Я уже говорил, что неудовольствие, напряжение, борьба предназначены совсем не для того, чтобы получать от них в свободное время отрицательное удовольствие. В действительности мы ведем жизненную борьбу не для того, чтобы доставлять себе этим все новые и новые ощущения; жизненная борьба скорее является чем-то целенаправленным и лишь благодаря этому осмысленным. Самой притягательной из возможных субстанций охотника за острыми ощущениями является смерть в рамках «искусства» в той же степени, что и в реальной жизни. Обыватель, сидя за завтраком и просматривая газеты, ищет репортажи о несчастных случаях, закончившихся смертью. Массовые трагические происшествия, массовые смерти не могут его, однако, удовлетворить; анонимная масса воздействует, по-видимому, слишком абстрактно. Поэтому может случиться, что этот человек уже в тот же день почувствует потребность пойти в кино, чтобы посмотреть крутой триллер. С ним происходит то же, что и с любым, страдающим какой-либо зависимостью: жажда ощущений требует возбуждения нервов, возбуждение нервов порождает новую, еще большую жажду ощущений и ведет к увеличению дозы. В конечном итоге речь идет о контрастном воздействии, основанном на том, что смерть здесь — это всегда то, что происходит с кем-то другим. Этот тип людей бежит именно от того, чего он больше всего боится: от предопределенности знания о своей смерти, то есть от того, что делает для них столь невыносимой экзистенциальную пустоту, так как определенность смерти означает нечто ужасное только при условии нечистой совести. Смерть как конечный момент жизненного времени может ужасать лишь того, кто не заполняет свое жизненное время. Лишь он не может смотреть смерти прямо в глаза. Вместо того, чтобы реализовать ограниченное время своей жизни и в нем себя самого, он спасается бегством в своего рода безумие, подобно приговоренному к смерти, который в последнюю минуту начинает верить, что его еще помилуют. Этот человек спасается бегством в иллюзию того, что с ним самим якобы не может ничего случиться, а смерти и катастрофы — это лишь то, что всегда случается с другими.

Невротическое бегство в мир романов, в мир их героев, с которыми невротик себя каким-то образом идентифицирует, дает ему еще один шанс. В то время как спортсмен, установивший рекорд, добился этого своими собственными силами и имеет право почивать на лаврах, этот тип любителей романов довольствуется лишь тем, чтобы кто-то другой, пусть это будет лишь вымышленный образ, действовал за него. В жизни, однако, никогда не бывает так, что можно почивать на лаврах или довольствоваться чем-то достигнутым; жизнь, с ее все новыми и новыми вопросами и проблемами, никогда не дает нам покоя. Лишь путем самоотупления мы можем сделать себя невосприимчивыми к тому вечному «жалу», которое постоянно сверлит нашу совесть, предъявляя к нам все новые и новые требования. Того, кто останавливается, обгоняют, а тот, кто самодоволен, теряет самого себя. Следовательно, мы не должны удовлетворяться достигнутым ни как созидающие, ни как воспринимающие; каждый день, каждый час несут с собой необходимость и возможность новых дел и новых переживаний.

О смысле любви

Осмысленность человеческого существования зиждется на единственности и неповторимости человеческой личности. Известно, что ценности творчества реализуются в виде успехов или достижений, которые всякий раз взаимообусловлены социально. Сообщество как объект, на который направлено человеческое творчество, придает человеческой единственности и неповторимости экзистенциальный смысл. Но сообщество может быть и тем, на что направлено человеческое переживание, — союзом двух любящих людей. Давайте отвлечемся от любви более широком смысле этого слова, а обратимся к эротической любви; в этом случае она представляет собой то поле, на котором особенно хорошо реализуемы ценности переживания: любовь является переживанием человека во всей его единственности и неповторимости.

Кроме пути, на котором неповторимость и единственность человеческой личности выражаются через реализацию ценностей творчества, т. е. более или менее активно, есть еще и второй путь, пассивный, на котором все то, что человек, как правило, должен добывать благодаря затраченному труду, дается ему в руки просто так. Этот путь — быть любимым. Без того чтобы человек делал что-то сам, на этом пути человеку дается возможность реализации его единственности и неповторимости как милость. Как человеческая личность он становится для любящего его незаменимым и неповторимым, не сделав ничего для этого. Человек, которого любят, «не виноват» в том, что в состоянии любимого реализуется его личностная ценность, единственность и неповторимость его личности. Любовь — не заслуга, а милость.

Но любовь — не только милость, но и волшебство. Для любящего человека она придает миру дополнительную ценность. Любовь повышает у любящего восприятие всей шкалы ценностей. Она раскрывает человеку мир во всей его ценностной полноте. В своей преданности любимому любящий внутренне обогащается: весь мир становится для него шире и глубже, он расцветает под лучами тех ценностей, которые видит лишь любящий; ведь известно, что любовь делает человека не слепым, а зрячим — ценностно зрячим. Наряду с милостью быть любимым и волшебством любви существует еще и третий момент: чудо любви. Ведь благодаря ей совершается нечто непостижимое, а именно то, что на окольном пути через биологическое в жизнь вступает новая личность, в свою очередь также полная тайны, единственности и неповторимости своего существования: ребенок!



Страница сформирована за 0.64 сек
SQL запросов: 191