УПП

Цитата момента



Бог дал тебе лицо, но тебе выбирать его выражение.
Улыбнись!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



В этой жизни есть два типа людей: те, кто, входя в комнату, говорят: «А вот и я!», и те, кто произносит: «А вот и ты!»

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d542/
Сахалин и Камчатка

Глава 9. Решение смириться: зов любви

Второе главное решение внутреннего конфликта, к обсуждению которого мы приступаем, – это решение смириться. Оно представляет собой шаг, направление которого прямо противоположно направлению шагов при решении о захвате. Фактически основные черты решения смириться выясняются немедленно, если посмотреть на него в свете данного контраста. Следовательно, мы должны сделать краткий обзор некоторых основных характеристик захватнического типа, обращая все внимание на вопросы: что он прославляет в себе, а что ненавидит и презирает? Что он взращивает в себе, а что подавляет?

Он прославляет и взращивает в себе все, что означает власть. Власть по отношению к другим влечет за собой потребность превзойти их, так или иначе встать над ними. Он стремится манипулировать другими или подавлять их и сделать их зависимыми от себя. Эта тенденция отражается и в том, какой установки по отношению к себе он ждет от них. Рвется ли он всеми силами к восхищению, или почитанию, или признанию, он озабочен тем, чтобы ему подчинялись и смотрели на него снизу вверх. Ему ненавистна самая мысль о том, чтобы уступить, дать поблажку или зависеть от другого.

Более того, он гордится своей способностью справиться с любыми непредвиденными обстоятельствами и убежден, что ему это удастся всегда. Нет или не должно быть ничего, чего он не смог бы достичь. Каким-то образом он должен быть и считает себя хозяином своей судьбы. Беспомощность может ввергнуть его в панику, и он ненавидит в себе всякий намек на нее.

Господство над собой означает слияние со своим идеальным, горделивым я. Силой воли и разума он управляет кораблем своей души. Только с величайшей неохотой признает он в себе какие-то бессознательные силы, то есть силы, не подчиняющиеся контролю сознания. Это мука для него – признать, что в нем существуют конфликт или проблема, которые он не может разрешить (то есть справиться с ними) немедленно. Страдание он считает позором, который нужно скрывать. Типично для него, что в анализе ему не особенно трудно признать свою гордость, но ему тошно видеть свои. Надо, или, по крайней мере, то, что они как угодно пихают его из стороны в сторону. Ничто не должно подталкивать его. Как только можно долго он держится за иллюзию, что может сам устанавливать для себя законы и выполнять их. Собственная беспомощность перед чем-то внутри себя ему ненавистна так же, если не больше, как беспомощность перед внешними обстоятельствами.

У типа, повернувшего в направлении решения о смирении, мы находим противоположные акценты. Ему Нельзя считать себя выше других или проявлять подобные чувства в своем поведении. Напротив, он склонен подчиняться другим, зависеть от них и ублажать их. Для него наиболее характерно отношение к беспомощности и страданию, диаметрально противоположное отношению захватнического типа. Он весьма далек от ненависти к ним, он взращивает их и невольно раздувает; и, соответственно, если в отношении других к нему есть что-то, напоминающее восхищение им или признание, то это ставит его выше других и заставляет чувствовать себя неловко. Чего он жаждет, так это помощи, защиты, поглощающей любви.

Эти характеристики также преобладают в его отношении к себе. В резком контрасте с захватническим типом, он живет с расплывчатым чувством неудачи (в том, чтобы жить, как Надо) и поэтому склонен чувствовать себя виноватым, хуже и ниже других, и даже презренным. Ненависть и презрение к себе, происходящие из этого чувства неудачи, выносятся им вовне пассивно: он считает, что это другие обвиняют или презирают его. И наоборот, он склонен отрицать и устранять все свои чувства захватнического плана, такие как самовозвеличивание, гордость и самонадеянность. На гордость, неважно чем, наложены всесторонние и строгие табу. В результате она не ощущается сознательно; он отрицает ее и отрекается от нее. Он сливается со своим покорным я; он безбилетный бесправный пассажир. В соответствии с этой установкой он склонен также подавлять в себе все, что имеет оттенок честолюбия, мстительности, торжества, поиска выгоды. Короче говоря, он решает свой внутренний конфликт, подавляя все захватнические установки и влечения и давая дорогу склонностям отказывать себе и отказываться от себя. Только в курсе анализа эти конфликтующие со смирением влечения выступают вперед.

Тревожное избегание гордости, торжества или превосходства видно во многом. Характерен и прост для наблюдения страх перед выигрышем в игре. Например, пациентка со всеми признаками болезненной зависимости могла иногда блестяще начать партию в теннис или в шахматы. Пока она не отдавала себе отчета о том, что ее позиция сильна, все шло хорошо. Но как только она понимала, что опережает противника, то неожиданно теряла подачу или упускала из виду очевидный ход, сулящий выигрыш. Еще до анализа она вполне понимала, что дело не в том, что она не заботится о выигрыше, а в том, что она не осмеливается выиграть. Но хоть она и сердилась на себя за унизительный страх, процесс шел настолько автоматически, что она была не в силах его остановить.

В точности та же установка сохраняется и в других ситуациях. Для этого типа характерно неумение осознавать выгодность своего положения и неумение пользоваться ею. Привилегии в его глазах превращаются в обязанности. Он часто не осознает превосходство своего знания и в решительный момент оказывается неспособен показать его. Он приходит в растерянность в любой ситуации, в которой его права определены нечетко, например, в отношении помощи по дому или услуг секретаря. Даже предъявляя совершенно законные требования, он чувствует себя так, словно нечестно пользуется невыгодным положением другого. Он или совсем отказывается просить других, или просит, извиняясь за свою "бессовестность". Он может быть беспомощен даже перед теми, кто на самом-то деле зависит от него, и не может защититься, когда они обращаются с ним просто оскорбительно. Не удивительно, что он становится легкой добычей для желающих им попользоваться. Тут он просто беззащитен, но часто осознает это много позже и тогда может ужасно рассердиться на себя и на эксплуататора.

Его страх перед собственным торжеством в вопросах более серьезных, чем игра, приложим к успеху, одобрению, появлению на сцене. Он не только боится любых публичных выступлений, но не может воздать себе должное даже тогда, когда его деятельность оказалась успешной. Он пугается этого, принижает успех или приписывает его удаче. В последнем случае, вместо чувства "Я сделал это" у него появляется только "Это случилось". Успех и ощущение безопасности для него обратно пропорциональны. Повторные достижения в своей области приносят ему не спокойствие, а тревогу. А она может достичь такого размера, что музыкант или актер в панике отклоняют многообещающие предложения.

Хуже того, он должен избегать любой "самонадеянной" мысли, чувства, жеста. Путем бессознательного, но систематического процесса самоумаления он доходит до крайности – избегает всего, что кажется ему высокомерием, тщеславием или бесцеремонностью. Он забывает о своих знаниях, достижениях, о всем хорошем, что им сделано. Самонадеянно с его стороны было бы думать, что он может сам справиться со своими делами, что люди захотят прийти к нему в гости, если он их позовет, и что он может понравиться красивой девушке. "Все, что я хочу сделать – одно нахальство с моей стороны". Если у него что-то получается – это везение или один обман. Он может считать самонадеянностью уже одно только собственное мнение или суждение, а потому легко уступает, не принимая даже во внимание своих убеждений, любому энергично выраженному предложению. Следовательно, он, как флюгер, с той же легкостью уступит и противоположному влиянию. Самое законное самоутверждение кажется ему дерзостью – ответить на несправедливый упрек, отдать распоряжение официанту, попросить о повышении, проследить за соблюдением своих прав при заключении контракта, проявить внимание к приятной особе противоположного пола.

Существующие ценные качества или достижения могут косвенно признаваться, но не переживаются эмоционально. "Мои пациенты, кажется, думают, что я хороший доктор". "Мои друзья говорят, что я хороший рассказчик". "Мои учителя считают меня очень умным, но они ошибаются". Та же установка сохраняется по отношению к денежным вопросам. У такого человека может быть чувство, что деньги, заработанные его собственным трудом, ему не принадлежат. Если он человек обеспеченный, он все же воспринимает себя как бедняка. Любое обыкновенное наблюдение или самонаблюдение обнажает страхи, стоящие за такой сверхскромностью. Они появляются, стоит ему чуть поднять опущенную голову. Что бы ни запускало процесс самоумаления, поддерживают его могущественные табу на выход из тесных рамок, в которые он сам себя поместил. Надо довольствоваться малым. Не надо желать большего или стремиться к нему. Любое желание, любое стремление, любой порыв к большему ощущается им, как опасный или безрассудный вызов судьбе. Нельзя хотеть улучшить свою фигуру диетой или гимнастикой или свой внешний вид красивой одеждой. Нечего улучшать себя, занимаясь анализом. Он может все это делать, только если это Нужно, если он обязан. В противном случае – у него просто не будет времени для этого. Я не говорю здесь о страхе, который испытывает любой человек, затрагивая свои особые проблемы. Есть нечто, больше и превыше обычных трудностей, что удерживает его от того, чтобы вообще это делать. Часто в резком контрасте с его сознательным убеждением в ценности самоанализа "терять столько времени на себя" кажется ему "эгоистичным".

То, что он презирает как "эгоизм", почти так же всеобъемлюще, как и то, что для него "нахальство". А "эгоистично" для него вообще что-либо делать для себя. Он мог бы наслаждаться многим, но было бы "эгоистично" наслаждаться этим в одиночку. Он часто не осознает, что находится под действием запретов, и принимает их за "естественное" желание разделить радость с другим. На самом деле, делить удовольствия – его приказ. Будь то еда, музыка, природа – все теряет вкус и смысл, если он не делит это с кем-то еще. Он не может тратить деньги на себя. Его скупость на личные траты может доходить до абсурда, что особенно поражает в сравнении с тем, что на других он тратится просто расточительно. Когда он нарушает свое Нельзя и все-таки тратит что-то на себя, то, будь это даже объективно оправдано, он впадает в панику. То же самое относится к тратам времени и сил. Он часто не может читать книжку в свободное время, если она не нужна для его работы. Он не может выделить специальное время, чтобы написать личное письмо, и украдкой втискивает это между двумя деловыми встречами. Он часто не может держать свои вещи в порядке или навести у себя порядок, если только не для кого-то, кто это оценит. Точно так же он может пренебрегать тем, как он выглядит, если только у него не назначено свидание, деловая встреча и то прием – то есть, если это не для других. И напротив, он может проявить достаточно энергии и искусства, чтобы устроить что-то для других, например, помочь им наладить между собой контакт или устроить их на работу, но он "устает" с головы до ног, когда доходит до того, чтобы позаботиться о том же самом для себя.

Хотя в нем немало враждебности, он не может выразить ее, разве что находясь в очень сильном расстройстве. В других случаях он пугается столкновений и даже трении по различным причинам. Отчасти это происходит потому, что тот, кто сам окоротил себе руки, не может и не сможет драться. А отчасти – он боится, как бы кто-то не рассердился на него, и предпочитает уступить, "понять" и простить. Мы лучше поймем его страх, когда будем обсуждать его межличностные отношения. В полном соответствии с другими табу, и на самом деле под их нажимом, у него есть табу на "агрессивность". Он не может защищать свое право на неприятие какого-либо человека, идеи, мотива, не может бороться с ними, если это необходимо. Он не может сознательно долгое время оставаться враждебным к человеку или даже недовольным им. Следовательно, мстительные влечения остаются бессознательными и могут найти выражение только косвенно и в замаскированной форме. Он не может ни открыто требовать, ни упрекать. Труднее всего для него – критиковать, делать выговоры, обвинять, даже когда это представляется оправданным. Он не может и шутя сделать колючее, остроумное, саркастическое замечание.

Подводя итоги, мы можем сказать, что табу ложатся на все, что самонадеянно, эгоистично и агрессивно. Если мы в деталях представим себе, что именно и до какой степени ему Нельзя, мы увидим, что эти Нельзя крепкими цепями сковывают его способности к захвату, борьбе, защите себя и своих интересов все, что могло бы сделать свои вклад в его развитие и повышение самооценки. Нельзя и самоумаление организуют процесс "усушки", который искусственно снижает его статус и заставляет его чувствовать себя так, как чувствовала себя во сне та моя пациентка, которой приснилась ферма, где в результате беспощадного наказания она "усохла" вдвое и дошла до совершенной нищеты и слабоумия.

Смиренный тип личности поэтому не может предпринять никакого агрессивного, экспансивного или ведущего к самоутверждению шага без того, чтобы не нарушить свои запреты. А их нарушение вызывает в нем самоосуждение и презрение к себе. Он реагирует на них или всеохватывающей, не имеющей конкретного содержания паникой, или же чувством вины. Если на переднем плане – презрение к себе, он может реагировать страхом быть смешным. Один шаг за свои же тесные рамки у него, такого мелкого и незначительного (по собственному самоощущению), легко вызывает страх быть смешным. Если даже этот страх сознателен, он обычно выносится вовне. Люди сочтут, что это смешно, если он вступит в дискуссию, выставит свою кандидатуру на какую-либо должность или дерзнет написать что-либо. Большая часть этого страха, однако, остается бессознательной. В любом случае, личность, кажется, никогда не отдает себе отчета в его чудовищном давлении. Тем не менее, это именно он придавливает человека к земле. Страх быть смешным особенно указывает на склонность к смирению. Он чужд захватническому типу. Тот может быть до крайности самонадеянным, даже не догадываясь, что может быть смешным, или что его считают смешным другие.

Лишенный возможности преследовать любые свои интересы, смиренный тип личности не столько свободен делать что-то для других, но, в соответствии со своими внутренними предписаниями. Должен быть беспредельно щедрым, полезным, внимательным, понимающим, жалостливым, любящим и жертвенным. Фактически, любовь и жертва в его сознании тесно переплетены: он должен всем пожертвовать ради любви – любовь и есть жертва.

Пока мы видели, что Надо и Нельзя весьма последовательны. Но рано или поздно противоречия между ними заявят о себе. Мы можем наивно ожидать, что у этого типа агрессивность, наглость или мстительность других людей будет вызывать скорее неприятие. Но на самом деле у него здесь двойственная установка. Он действительно ненавидит их, но еще и тайно или открыто восхищается ими, весьма неразборчиво – не отличая искренней уверенности в себе от наглости, внутренней силы – от эгоцентрической жестокости. Мы легко догадываемся, что натерев себе шею нарочитым смирением, он восхищается чужой агрессивностью, недостающей или недоступной ему. Но постепенно мы понимаем, что наше объяснение неполно. Мы видим, что в нем живет скрытая система ценностей, полностью противоположная только что описанной, и что он восхищается в агрессивном типе его захватническими влечениями, которые он должен подавить в себе как можно больше – ради интеграции. Он отрекается от собственной гордости и агрессивности, но восхищается ими в других, и это играет огромную роль в его болезненной зависимости, о возможности которой мы поговорим в следующей главе.

По мере того как пациент становится достаточно сильным, чтобы повернуться лицом к своему конфликту, его захватнические влечения резче фокусируются перед нами. Он Должен быть еще и абсолютно бесстрашным; еще ему Надо из кожи вон вылезти ради своего процветания, и еще Надо дать сдачи каждому обидчику. Поэтому он в глубине души презирает себя за любой намек на "трусость", неудачливость и уступчивость. Таким образом, он находится под постоянным перекрестным огнем. Он проклят, если он действительно сделает что-то, и проклят, если не сделает. Если он отказывает в просьбе дать в долг или в услуге, он чувствует себя гадким и ужасным; если он удовлетворяет такие просьбы, то считает себя "лопухом". Если он ставит обидчика на место, то пугается и считает себя крайне неприятным человеком.

Пока он не может глядеть в лицо своему конфликту и работать над ним, потребность сдерживать подспудную агрессивность вынуждает крепко держаться за привычный образец смирения и тем самым усиливает его ригидность.

Основная картина, которая у нас сложилась, это образ человека, который сам держит себя в тисках до такой степени, что усыхает телом, лишь бы избежать экспансивных шагов. Более того, как указывалось раньше и уточнялось в дальнейшем, он чувствует, что по-прежнему вечно готов обвинять и презирать себя; он легко пугается, и, как мы увидим, тратит много сил, чтобы смягчить все эти болезненные чувства. Прежде чем обсуждать дальнейшие детали и следствия его базисного состояния, давайте разберемся в развитии этого состояния, рассмотрев факторы, влекущие личность в данном направлении.

Люди, которые позднее склоняются к решению о смирении, обычно разрешили свой ранний конфликт с людьми, выбрав движение к людям. (См. К.Хорни. "Невротическая личность нашего времени". Главы 6-8: "Невротическая потребность в привязанности", "Наши внутренние конфликты". Глава 3: "Движение к людям"). Окружение их детства в типичных случаях имело характерные отличия от окружения захватнического типа, где на ребенка сызмальства изливали восхищение, или сдавливали жесткими рамками норм, или просто плохо обращались – эксплуатировали и унижали. Смиренный тип, напротив, взращивался в чьей-то тени: любимчика брата или сестры, родителя, которым все восхищались, красавицы-матери или благодушно-деспотичного отца. Это было очень шаткое положение, возбуждающее массу страхов. Но некоторой доли любви ребенок все-таки добился – ценой самоотверженного поклонения и преданности. У ребенка могла быть, например, страдалица-мать, которая заставляла его чувствовать себя виноватым при малейшем снижении уровня исключительной заботы и внимания. Это могли быть отец или мать, становившиеся дружелюбными или щедрыми, когда ими слепо восхищались; это могли быть властный брат или сестра, чью ласку и покровительство можно было снискать, угождая и угукая (См. К.Хорни. "Самоанализ". Глaвa 8: "Систематический самоанализ болезненной зависимости". (Детство Клары было типичным в этом отношении). И вот через несколько лет, пока желание взбунтоваться боролось и сердце ребенка с его потребностью в любви, он подавил свою враждебность, смирил дух борьбы, и потребность в любви победила. Вспышки гнева прекратились, и он стал уступчивым, приучился всех любить и припадать в беспомощном восхищении к тем, кого больше всего боялся. Он стал сверхчувствительным к враждебному напряжению, вынужденный смягчать его и сглаживать острые углы. Поскольку завоевывать других стало делом сверхважным, он старался развить в себе те качества, которые делают его приятным и внушающим любовь. Иногда, в подростковом возрасте, начинался новый период бунта, в сочетании с лихорадочным и судорожным честолюбием. Но он снова отступался от этих захватнических влечений ради любви и защиты, иногда – при первой же влюбленности. Дальнейшее развитие типа во многом зависит оттого, насколько были подавлены бунт и честолюбие, или насколько полным стал возврат к подчиненности, привязанности или любви.

Как и любой другой невротик, смиренный тип разрешает проблему своих потребностей, развивавшихся в нем с детства, путем самоидеализации. Но он может это сделать одним единственным способом. Его идеальный образ самого себя в первую очередь – сплав "достойных любви" качеств, таких, как отсутствие эгоизма, доброта, щедрость, смирение, святость, благородство, сострадание. Беспомощность, страдания, жертвенность подлежат прославлению уже вторично. В контрасте с высокомерно-мстительным типом личности поощряются также чувства: радости и страдания, чувства не только к отдельным людям, но ко всему человечеству, к искусству, природе, всевозможным "общечеловеческим" ценностям. Глубокие чувства – часть его образа самого себя. Он сможет выполнять внутренние предписания, только если он укрепит тенденции к пренебрежению собой, выросшие из его способа решения своего базального конфликта с людьми. Он должен поэтому развивать амбивалентное отношение к собственной гордости. Поскольку безгрешные и достойные любви качества его псевдо-Я – это все, что у него есть, он не может не гордиться ими. Одна пациентка, поправляясь, сказала о себе: "Я смиренно принимала свое нравственное превосходство как данность". Хотя он и отрекается от своей гордости, и хотя она не кричит о себе в его поведении, она проявляется во множестве неявных форм, в которых обычно и заявляет о себе невротическая гордость, – в уязвимости, в различного рода избеганиях, в защитных механизмах, позволяющих "сохранить лицо" и т.п. С другой стороны, самый его имидж святого и уловителя сердец запрещает любое сознательное чувство гордости. Он должен удариться в другую крайность, чтобы уничтожить любой ее след. Так начинается процесс "усушки", превращающий его в маленькое и беззащитное существо. Для него было бы невозможно отождествлять себя со своим горделивым и достославным я. Он может ощущать себя только своим подчиняющимся, принесенным в жертву я. Он чувствует себя не только маленьким и беззащитным, но и виноватым, нежеланным, нелюбимым, глупым, некомпетентным. Он – половая тряпка и охотно отождествляет себя с теми, кого попирают ногами. Следовательно, исключение гордости из осознания входит в его способ решения внутреннего конфликта.

Слабость этого решения, в той мере, в какой мы исследовали его, двоякая. Одна сторона – это процесс "усушки", который влечет за собой библейский грех против себя самого – зарывание своего талана в землю. Другая сторона касается того способа, которым табу на захват делает его беспомощной жертвой ненависти к себе. Мы можем наблюдать это у многих смиренных пациентов в начале анализа, когда они застывают от ужаса если находится, в чем себя упрекнуть. Этот тип, часто не осознающий связь между самообвинением и ужасом, просто переживает факт того, что он испуган или паникует. Он как правило сознает, что склонен упрекать себя, но не особенно задумываясь об этом, считает это признаком того, что он кристально честен перед самим собой.

Он может также знать, что принимает обвинения со стороны окружающих слишком готовно, и только позже понимает, что они были безосновательны, но ему проще было объявить виноватым себя, чем обвинять других. Фактически, он реагирует на критику признанием своей вины или ошибки так быстро и автоматически, что его рассудок просто не успевает вмешаться. Но он не сознает того, что прямо оскорбляет себя, и еще меньше – до какой степени доходят эти оскорбления. Его сны переполнены символами презрения к себе и самоосуждения. Типичны сновидения о казни он осужден на смерть, он не знает почему, но принимает это, никто не проявляет ни милосердия, ни даже интереса к нему. У него бывают сновидения и фантазии, где его пытают. Страх перед пытками может проявиться в ипохондрических страхах: головная боль означает опухоль мозга, запершило в горле – туберкулез, заболел живот – значит у него рак.

По мере продвижения анализа проясняется, какова сила этих самообвинений и самомучительства. Любое его затруднение, которое становится предметом обсуждения, может быть использовано, чтобы лишний раз себя лягнуть. Проблеск осознания своей враждебности заставляет его чувствовать себя потенциальным убийцей. Открытие того, сколь многого он ждет от окружающих, превращает его в хищного эксплуататора. Понимание, что он плоховато распоряжается своим временем и деньгами, возбуждает в нем страх "полного упадка". Самое существование тревоги может заставить его чувствовать себя совершенно неуравновешенным типом, на грани сумасшествия. В том случае, когда такие реакции не скрываются, в начале анализа может показаться, что он только ухудшает состояние пациента.

У нас может сперва создаться впечатление, что ненависть или презрение к себе в этом случае более сильны, чем при других видах невроза. Но узнавая нашего пациента лучше и сравнивая его ситуацию с другим нашим клиническим опытом, мы отбросим такое предположение и поймем, что он лишь более беспомощен перед своей ненавистью к себе. Большинства эффективных средств защиты от нее, которыми пользуется захватнический тип, в его распоряжении нет. А он старается все же оставаться верным своим особым Надо и Нельзя, и, как при всяком неврозе, его рассудок и воображение помогают ему затемнить и приукрасить картину.



Страница сформирована за 0.62 сек
SQL запросов: 190