АСПСП

Цитата момента



Если вы крадете у современников, вас обругают за плагиат, а если у древних - похвалят за эрудицию.
Чарлз Калеб Колтон

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо более опасны, чем фигуры противника. Кто сказал, что короля надо беречь и уводить из-под шаха? Вздор, нет таких королей, которых нельзя было бы при необходимости заменить каким-нибудь конем или даже пешкой.

Аркадий и Борис Стругацкие. «Град обреченный»

Читайте далее…


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4097/
Белое море

Запись 11-я.

Конспект: …НЕТ, НЕ МОГУ, ПУСТЬ ТАК, БЕЗ КОНСПЕКТА.

Вечер. Легкий туман. Небо задернуто золотисто-молочной тканью, и не видно: что там - дальше, выше. Древние знали, что там их величайший, скучающий скептик - Бог. Мы знаем, что там хрустально-синее, голое, непристойное ничто. Я теперь не знаю, что там я слишком много узнал. Знание, абсолютно уверенное в том, что оно безошибочно, - это вера. У меня была твердая вера в себя, я верил, что знаю в себе все. И вот -

Я - перед зеркалом. И первый раз в жизни - именно так, первый раз в жизни - вижу себя ясно, отчетливо, сознательно - с изумлением вижу себя, как кого-то "его". Вот я - он: черные, прочерченные по прямой брови; и между ними - как шрам - вертикальная морщина (не знаю, была ли она раньше). Стальные, серые глаза, обведенные тенью бессонной ночи: и за этой сталью… оказывается, я никогда не знал, что там. И из "там" (это "там" одновременно и здесь, и бесконечно далеко) - из "там" я гляжу на себя - на него, и твердо знаю: он - с прочерченными по прямой бровями - посторонний, чужой мне, я встретился с ним первый раз в жизни. А я настоящий, я - не - он…

Нет: точка. Все это - пустяки, и все эти нелепые ощущения - бред, результат вчерашнего отравления… Чем: глотком зеленого яда - или ею? Все равно. Я записываю это, только чтобы показать, как может странно запутаться и сбиться человеческий - такой точный и острый - разум. Тот разум, который даже эту, пугавшую древних, бесконечность сумел сделать удобоваримой - посредством…

Щелк нумератора - и цифры: R-13. Пусть, я даже рад: сейчас одному мне было бы…

Через 20 минут:

На плоскости бумаги, в двухмерном мире - эти строки рядом, но в другом мире… Я теряю цифроощущение: 20 минут - это может быть 200 или 200000. И это так дико: спокойно, размеренно, обдумывая каждое слово, записывать то, что было у меня с R. Все равно как если бы вы, положив нога на ногу, сели в кресло у собственной своей кровати - и с любопытством смотрели, как вы, вы же - корчитесь на этой кровати.

Когда вошел R-13, я был совершенно спокоен и нормален. С чувством искреннего восхищения я стал говорить о том, как великолепно ему удалось хореизировать приговор и что больше всего именно этими хореями был изрублен, уничтожен тот безумец.

- …И даже так: если бы мне предложили сделать схематический чертеж Машины Благодетеля, я бы непременно - непременно как-нибудь нанес на этом чертеже ваши хореи, - закончил я.

Вдруг вижу: у R - матовеют глаза, сереют губы.

- Что с вами?

- Что-что? Ну… Ну просто надоело: все кругом - приговор, приговор. Не желаю больше об этом - вот и все. Ну, не желаю!

Он насупился, тер затылок - этот свой чемоданчик с посторонним, непонятным мне багажом. Пауза. Вот нашел в чемоданчике что-то, вытащил, развертывает, развернул - залакировались смехом глаза, вскочил.

- А вот для вашего "[Интеграла]" я сочиняю… это - да! Это вот да!

Прежний: губы шлепают, брызжут, слова хлещут фонтаном.

- Понимаете ("п" - фонтан) - древняя легенда о рае… Это ведь о нас, о теперь. Да! Вы вдумайтесь. Тем двум в раю - был предоставлен выбор: или счастье без свободы - или свобода без счастья, третьего не дано. Они, олухи, выбрали свободу - и что же: понятно - потом века тосковали об оковах. Об оковах - понимаете, - вот о чем мировая скорбь. Века! И только мы снова догадались, как вернуть счастье… Нет, вы дальше - дальше слушайте! Древний Бог и мы - рядом, за одним столом. Да! Мы помогли Богу окончательно одолеть диавола - это ведь он толкнул людей нарушить запрет и вкусить пагубной свободы, он - змий ехидный. А мы сапожищем на головку ему - тррах! И готово: опять рай. И мы снова простодушны, невинны, как Адам и Ева. Никакой этой путаницы о добре, зле: все - очень просто, райски, детски просто. Благодетель, Машина, Куб, Газовый Колокол, Хранители - все это добро, все это - величественно, прекрасно, благородно, возвышенно, кристально-чисто. Потому что это охраняет нашу несвободу - то есть наше счастье. Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову - этика, неэтика… Ну, да ладно; словом, вот этакую вот райскую поэмку, а? И при этом тон серьезнейший… понимаете? Штучка, а?

Ну еще бы не понять. Помню, я подумал: "Такая у него нелепая, асимметричная внешность и такой правильно мыслящий ум". И оттого он так близок мне - настоящему мне (я все же считаю прежнего себя - настоящим, все теперешнее - это, конечно, только болезнь).

R, очевидно, прочел это у меня на лбу, обнял меня за плечи, захохотал.

- Ах вы… Адам! Да, кстати, насчет Евы…

Он порылся в кармане, вытащил записную книжку, перелистал.

- Послезавтра… нет: через два дня - у О розовый талон к вам. Так как вы? По-прежнему? Хотите, чтобы она…

- Ну да, ясно.

- Так и скажу. А то сама она, видите ли, стесняется… Такая, я вам скажу, история! Меня она только так, розово-талонно, а вас… И не говорит, что это четвертый влез в наш треугольник. Кто - кайтесь, греховодник, ну?

Во мне взвился занавес, и - шелест шелка, зеленый флакон, губы… И ни к чему, некстати - у меня вырвалось (если бы я удержался!):

- А скажите: вам когда-нибудь случалось пробовать никотин или алкоголь?

R подобрал губы, поглядел на меня исподлобья. Я совершенно ясно слышал его мысли: "Приятель-то ты приятель… А все-таки…" И ответ:

- Да как сказать? Собственно - нет. Но я знал одну женщину…

- I, - закричал я.

- Как… вы - вы тоже с нею? - налился смехом, захлебнулся и сейчас брызнет.

Зеркало у меня висело так, что смотреться в него надо было через стол: отсюда, с кресла, я видел только свой лоб и брови.

И вот я - настоящий - увидел в зеркале исковерканную прыгающую прямую бровей, и я настоящий - услышал дикий, отвратительный крик:

- Что "тоже"? Нет: что такое "тоже"? Нет - я требую.

Распяленные негрские губы. Вытаращенные глаза… Я - настоящий крепко схватил за шиворот этого Другого себя - дикого, лохматого, тяжело дышащего. Я - настоящий - сказал ему, R:

- Простите меня, ради Благодетеля. Я совсем болен, не сплю. Не понимаю, что со мной…

Толстые губы мимолетно усмехнулись:

- Да-да-да! Я понимаю - я понимаю! Мне все это знакомо… разумеется, теоретически. Прощайте!

В дверях повернулся черным мячиком - назад к столу, бросил на стол книгу:

- Последняя моя… Нарочно принес - чуть не забыл. Прощайте… - "п" брызнуло в меня, укатился…

Я - один. Или вернее: наедине с этим, другим "я". Я - в кресле, и, положив нога на ногу, из какого-то "там" с любопытством гляжу, как я - я же - корчусь на кровати.

Отчего - ну отчего целых три года я и О - жили так дружески - и вдруг теперь одно только слово о той, об… Неужели все это сумасшествие - любовь, ревность - не только в идиотских древних книжках? И главное - я! Уравнения, формулы, цифры - и… это - ничего не понимаю! Ничего… Завтра же пойду к R и скажу, что - -

Неправда: не пойду. И завтра, и послезавтра - никогда больше не пойду. Не могу, не хочу его видеть. Конец! Треугольник наш - развалился.

Я - один. Вечер. Легкий туман. Небо задернуто молочно-золотистой тканью, если бы знать: что там - выше? И если бы знать: кто - я, какой - я?

Запись 12-я.

Конспект: ОГРАНИЧЕНИЕ БЕСКОНЕЧНОСТИ. АНГЕЛ. РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПОЭЗИИ.

Мне все же кажется - я выздоровею, я могу выздороветь. Прекрасно спал. Никаких этих снов или иных болезненных явлений. Завтра придет ко мне милая О, все будет просто, правильно и ограничено, как круг. Я не боюсь этого слова - "ограниченность": работа высшего, что есть в человеке - рассудка - сводится именно к непрерывному ограничению бесконечности, к раздроблению бесконечности на удобные, легко переваримые порции - дифференциалы. В этом именно божественная красота моей стихии - математики. И вот понимания этой самой красоты как раз и не хватает той. Впрочем, это так - случайная ассоциация.

Все это - под мерный, метрический стук колес подземной дороги. Я про себя скандирую колеса - и стихи (его вчерашняя книга). И чувствую: сзади, через плечо, осторожно перегибается кто-то и заглядывает в развернутую страницу. Не оборачиваясь, одним только уголком глаза я вижу: розовые, распростертые крылья-уши, двоякоизогнутое… он! Не хотелось мешать ему - и я сделал вид, что не заметил. Как он очутился тут - не знаю: когда я входил в вагон - его как будто не было.

Это незначительное само по себе происшествие особенно хорошо подействовало на меня, я бы сказал: укрепило. Так приятно чувствовать чей-то зоркий глаз, любовно охраняющий от малейшей ошибки, от малейшего неверного шага. Пусть это звучит несколько сентиментально, но мне приходит в голову опять все та же аналогия: ангелы-хранители, о которых мечтали древние. Как много из того, о чем они только мечтали, в нашей жизни материализовалось.

В тот момент, когда я ощутил ангела-хранителя у себя за спиной, я наслаждался сонетом, озаглавленным "Счастье". Думаю - не ошибусь, если скажу, что это редкая по красоте и глубине мысли вещь. Вот первые четыре строчки:

Вечно влюбленные дважды два,
Вечно слитые в страстном четыре,
Самые жаркие любовники в мире -
Неотрывающиеся дважды два…

И дальше все об этом: о мудром, вечном счастье таблицы умножения.

Всякий подлинный поэт - непременно Колумб. Америка и до Колумба существовала века, но только Колумб сумел отыскать ее. Таблица умножения и до R-13 существовала века, но только R-13 сумел в девственной чаще цифр найти новое Эльдорадо. В самом деле: есть ли где счастье мудрее, безоблачнее, чем в этом чудесном мире. Сталь - ржавеет; древний Бог - создал древнего, т. е. способного ошибаться человека - и, следовательно, сам ошибся. Таблица умножения мудрее, абсолютнее древнего Бога: она никогда - понимаете: никогда - не ошибается. И нет счастливее цифр, живущих по стройным вечным зако нам таблицы умножения. Ни колебаний, ни заблуждений. Истина - одна, и истинный путь - один; и эта истина - дважды два, и этот истинный путь - четыре. И разве не абсурдом было бы, если бы эти счастливо, идеально перемноженные двойки - стали думать о какой-то свободе, т. е. ясно - об ошибке? Для меня - аксиома, что R-13 сумел схватить самое основное, самое…

Тут я опять почувствовал - сперва на своем затылке, потом на левом ухе - теплое, нежное дуновение ангела-хранителя. Он явно приметил, что книга на коленях у меня - уже закрыта и мысли мои - далеко. Что ж, я хоть сейчас готов развернуть перед ним страницы своего мозга: это такое спокойное, отрадное чувство. Помню: я даже оглянулся, я настойчиво, просительно посмотрел ему в глаза, но он не понял - или не захотел понять - он ни о чем меня не спросил… Мне остается одно: все рассказывать вам, неведомые мои читатели (сейчас вы для меня так же дороги, и близки, и недосягаемы - как был он в тот момент).

Вот был мой путь: от части к целому; часть - R-13, величественное целое - наш Институт Государственных Поэтов и Писателей. Я думал: как могло случиться, что древним не бросалась в глаза вся нелепость их литературы и поэзии. Огромнейшая великолепная сила художественного слова - тратилась совершенно зря. Просто смешно: всякий писал - о чем ему вздумается. Так же смешно и нелепо, как то, что море у древних круглые сутки тупо билось о берег, и заключенные в волнах силлионы килограммометров - уходили только на подогревание чувств у влюбленных. Мы из влюбленного шепота волн - добыли электричество, из брызжущего бешеной пеной зверя - мы сделали домашнее животное: и точно так же у нас приручена и оседлана когда-то дикая стихия поэзии. Теперь поэзия - уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия - государственная служба, поэзия - полезность,

Наши знаменитые "Математические Нонны": без них - разве могли бы мы в школе так искренне и нежно полюбить четыре правила арифметики? А "Шипы" - это классический образ: Хранители - шипы на розе, охраняющие нежный Государственный Цветок от грубых касаний… Чье каменное сердце останется равнодушным при виде невинных детских уст, лепечущих как молитву: "Злой мальчик розу хвать рукой. Но шип стальной кольнул иглой, шалун - ой, ой - бежит домой" и так далее? А "Ежедневные оды Благодетелю"? Кто, прочитав их, не склонится набожно перед самоотверженным трудом этого Нумера из Нумеров? А жуткие красные "Цветы Судебных приговоров"? А бессмертная трагедия "Опоздавший на работу"? А настольная книга "Стансов о половой гигиене"?

Вся жизнь во всей ее сложности и красоте - навеки зачеканена в золоте слов.

Наши поэты уже не витают более в эмпиреях: они спустились на землю; они с нами в ногу идут под строгий механический марш Музыкального Завода; их лира - утренний шорох электрических зубных щеток и грозный треск искр в Машине Благодетеля, и величественное эхо Гимна Единому Государству, и интимный звон хрустально-сияющей ночной вазы, и волнующий треск падающих штор, и веселые голоса новейшей поваренной книги, и еле слышный шепот уличных мембран.

Наши боги - здесь, с нами - в Бюро, в кухне, в мастерской, в уборной; боги стали, как мы: эрго - мы стали, как боги. И к вам, неведомые мои планетные читатели, к вам мы придем, чтобы сделать вашу жизнь божественно-разумной и точной, как наша…

Запись 13-я.

Конспект: ТУМАН. ТЫ. СОВЕРШЕННО НЕЛЕПОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ.

На заре проснулся - в глаза мне розовая, крепкая твердь. Все хорошо, кругло. Вечером придет О. Я - несомненно уже здоров. Улыбнулся, заснул.

Утренний звонок - встаю - и совсем другое: сквозь стекла потолка, стен, всюду, везде, насквозь - туман. Сумасшедшие облака, все тяжелее - и легче, и ближе, и уже нет границ между землею и небом, все летит, тает, падает, не за что ухватиться. Нет больше Домов: стеклянные стены распустились в тумане, как кристаллики соли в воде. Если посмотреть с тротуара - темные фигуры людей в домах - как взвешенные частицы в бредовом, молочном растворе - повисли низко, и выше, и еще выше - в десятом этаже. И все дымится - может быть, какой-то неслышно бушующий пожар.

Ровно в 11.45: я тогда нарочно взглянул на часы - чтоб ухватиться за цифры - чтоб спасли хоть цифры.

В 11.45, перед тем как идти на обычные, согласно Часовой Скрижали, занятия физическим трудом, я забежал к себе в комнату. Вдруг телефонный звонок, голос - длинная, медленная игла в сердце:

- Ага, вы дома? Очень рада. Ждите меня на углу. Мы с вами отправимся… ну, там увидите куда.

- Вы отлично знаете: я сейчас иду на работу.

- Вы отлично знаете, что сделаете так, как я вам говорю. До свидания. Через две минуты…

Через две минуты я стоял на углу. Нужно же было показать ей, что мною управляет Единое Государство, а не она. "Так, как я вам говорю…" И ведь уверена: слышно по голосу. Ну, сейчас я поговорю с ней по-настоящему…

Серые, из сырого тумана сотканные юнифы торопливо существовали возле меня секунду и неожиданно растворялись в туман. Я не отрывался от часов, я был - острая, дрожащая секундная стрелка. Восемь, десять минут… Без трех, без двух двенадцать…

Конечно. На работу - я уже опоздал. Как я ее ненавижу. Но надо же мне было показать…

На углу в белом тумане - кровь - разрез острым ножом - губы.

- Я, кажется, задержала вас. Впрочем, все равно. Теперь вам поздно уже.

Как я ее - == впрочем, да: поздно уж.

Я молча смотрел на губы. Все женщины - губы, одни губы. Чьи-то розовые, упруго-круглые: кольцо, нежная ограда от всего мира. И эти: секунду назад их не было, и только вот сейчас - ножом, - и еще каплет сладкая кровь.

Ближе - прислонилась ко мне плечом - и мы одно, из нее переливается в меня - и я знаю, так нужно. Знаю каждым нервом, каждым волосом, каждым до боли сладким ударом сердца. И такая радость покориться этому "нужно". Вероятно, куску железа так же радостно покориться неизбежному, точному закону - и впиться в магнит. Камню, брошенному вверх, секунду поколебаться - и потом стремглав вниз, наземь. И человеку, после агонии, наконец вздохнуть последний раз - и умереть.

Помню: я улыбнулся растерянно и ни к чему сказал:

- Туман… Очень.

- Ты любишь туман?

Это древнее, давно забытое "ты", "ты" властелина к рабу - вошло в меня остро, медленно: да, я раб, и это - тоже нужно, тоже хорошо.

- Да, хорошо… - вслух сказал я себе. И потом ей: - О ненавижу туман. Я боюсь тумана.

- Значит - любишь. Боишься - потому, что это сильнее тебя, ненавидишь - потому что боишься, любишь - потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Да, это так. И именно потому - именно потому я…

Мы шли двое - одно. Где-то далеко сквозь туман чуть слышно пело солнце, все наливалось упругим, жемчужным, золотым, розовым, красным. Весь мир - единая необъятная женщина, и мы - в самом ее чреве, мы еще не родились, мы радостно зреем. И мне ясно, нерушимо ясно: все - для меня, солнце, туман, розовое, золотое - для меня…

Я не спрашивал, куда мы шли. Все равно: только бы идти, идти, зреть, наливаться все упруже - -

- Ну вот… - I остановилась у дверей. - Здесь сегодня дежурит как раз один… Я о нем говорила тогда, в Древнем Доме.

Я издали, одними глазами, осторожно сберегая зреющее - прочел вывеску: "Медицинское Бюро". Все понял.

Стеклянная, полная золотого тумана, комната. Стеклянные потолки с цветными бутылками, банками. Провода. Синеватые искры в трубках.

И человечек - тончайший. Он весь как будто вырезан из бумаги, и как бы он ни повернулся - все равно у него только профиль, остро отточенный: сверкающее лезвие - нос, ножницы - губы.

Я не слышал, что ему говорила I: я смотрел, как она говорила, - и чувствовал: улыбаюсь неудержимо, блаженно. Сверкнули лезвием ножницы-губы, и врач сказал:

- Так, так. Понимаю. Самая опасная болезнь - опаснее я ничего не знаю… - засмеялся, тончайшей бумажной рукой быстро написал что-то, отдал листок 1; написал - отдал мне.

Это были удостоверения, что мы - больны, что мы не можем явиться на работу. Я крал свою работу у Единого Государства, я - вор, я - под Машиной Благодетеля. Но это мне - далеко, равнодушно, как в книге… Я взял листок, не колеблясь ни секунды; я - мои глаза, губы, руки - я знал: так нужно.

На углу, в полупустом гараже мы взяли аэро, I опять как тогда села за руль, подвинула стартер на "вперед", мы оторвались от земли, поплыли. И следом за нами все: розово-золотой туман; солнце, тончайше-лезвийный профиль врача, вдруг такой любимый и близкий. Раньше - все вокруг солнца; теперь я знал, все вокруг меня - медленно, блаженно, с зажмуренными глазами…

Старуха у ворот Древнего Дома. Милый, заросший, с лучами-морщинами рот. Вероятно, был заросшим все эти дни - и только сейчас раскрылся, улыбнулся:

- А-а, проказница! Нет чтобы работать, как все… ну уж ладно! Если что - я тогда прибегу, скажу…

Тяжелая, скрипучая, непрозрачная дверь закрылась, и тотчас же с болью раскрылось сердце широко - еще шире: - настежь. Ее губы - мои, я пил, пил, отрывался, молча глядел в распахнутые мне глаза - и опять…

Полумрак комнат, синее, шафранно-желтое, темно-зеленый сафьян, золотая улыбка Будды, мерцание зеркал. И - мой старый сон, такой теперь понятный: все напитано золотисто-розозым соком, и сейчас перельется через край, брызнет - -

Созрело. И неизбежно, как железо и магнит, с сладкой покорностью точному непреложному закону - я влился в нее. Не было розового талона, не было счета, не было Единого Государства, не было меня. Были только нежно-острые, стиснутые зубы, были широко распахнутые мне золотые глаза - и через них я медленно входил внутрь, все глубже. И тишина - только в углу - за тысячи миль - капают капли в умывальнике, и я - вселенная, и от капли до капли - эры, эпохи…

Накинув на себя юнифу, я нагнулся к I - и глазами вбирал в себя ее последний раз.

- Я знала это… Я знала тебя… - сказала I, очень тихо. Быстро поднялась, надела юнифу и всегдашнюю свою острую улыбку-укус.

- Ну-с, падший ангел. Вы ведь теперь погибли. Нет, не боитесь? Ну, до свидания! Вы вернетесь один. Ну?

Она открыла зеркальную дверь, вделанную в стену шкафа: через плечо - на меня, ждала. Я послушно вышел. Но едва переступил порог - вдруг стало нужно, чтобы она прижалась ко мне плечом - только на секунду плечом, больше ничего.

Я кинулся назад - в ту комнату, где она (вероятно) еще застегивала юнифу перед зеркалом, вбежал - и остановился. Вот - ясно вижу - еще покачивается старинное кольцо на ключе в двери шкафа, а I - нет. Уйти она никуда не могла - выход из комнаты только один - и все-таки ее нет. Я обшарил все, я даже открыл шкаф и ощупал там пестрые, древние платья: никого…

Мне как-то неловко, планетные мои читатели, рассказывать вам об этом совершенно невероятном происшествии. Но что ж делать, если все это было именно так. А разве весь день с самого утра не был полон невероятностей, разве не похоже все на эту древнюю болезнь сновидений? И если так - не все ли равно: одной нелепостью больше или меньше? Кроме того, я уверен: раньше или позже всякую нелепость мне удастся включить в какой-нибудь силлогизм. Это меня успокаивает, надеюсь, успокоит и вас.

…Как я полон! Если бы вы знали: как я полон!

Запись 14-я.

Конспект: "МОЙ". НЕЛЬЗЯ. ХОЛОДНЫЙ ПОЛ.

Все еще о вчерашнем. Личный час перед сном у меня был занят, и я не мог записать вчера. Но во мне все это - как вырезано, и потому-то особенно - должно быть, навсегда - этот нестерпимо холодный пол…

Вечером должна была ко мне прийти О - это был ее день. Я спустился к дежурному взять право на шторы.

- Что с вами,- спросил дежурный. - Вы какой-то сегодня…

- Я… я болен…

В сущности, это была правда: я, конечно, болен. Все это болезнь. И тотчас же вспомнилось: да, ведь удостоверение… Пощупал в кармане: вот - шуршит. Значит - все было, все было действительно…

Я протянул бумажку дежурному. Чувствовал, как загорелись щеки; не глядя видел: дежурный удивленно смотрит на меня.

И вот - 21.30. В комнате слева - спущены шторы. В комнате справа - я вижу соседа: над книгой - его шишковатая, вся в кочках, лысина и лоб - огромная, желтая парабола. Я мучительно хожу, хожу: как мне - после всего - с нею, с О? И справа - ясно чувствую на себе глаза, отчетливо вижу морщины на лбу - ряд желтых, неразборчивых строк; и мне почему-то кажется - эти строки обо мне.

Без четверти 22 в комнате у меня - радостный розовый вихрь, крепкое кольцо розовых рук вокруг моей шеи. И вот чувствую: все слабее кольцо, все слабее - разомкнулось - руки опустились…

- Вы не тот, вы не прежний, вы не мой!

- Что за дикая терминология: "мой". Я никогда не был… - и запнулся: мне пришло в голову - раньше не был, верно, но теперь… Ведь я теперь живу не в нашем разумном мире, а в древнем, бредовом, в мире корней из минус-единицы.

Шторы падают. Там, за стеной направо, сосед роняет книгу со стола на пол, и в последнюю, мгновенную узкую щель между шторой и полом - я вижу: желтая рука схватила книгу, и во мне: изо всех сил ухватиться бы за эту руку…

- Я думала - я хотела встретить вас сегодня на прогулке. Мне о многом - мне надо вам так много…

Милая, бедная О! Розовый рот - полумесяц рожками книзу. Но не могу же я рассказать ей все, что было - хотя б потому, что это сделает ее соучастницей моих преступлений: ведь я знаю, у ней не хватит силы пойти в Бюро Хранителей и следовательно - -

О лежала. Я медленно целовал ее. Я целовал эту наивную пухлую складочку на запястье, синие глаза были закрыты, розовый полумесяц медленно расцветал, распускался - и я целовал ее всю.

Вдруг ясно чувствую: до чего все опустошено, отдано. Не могу, нельзя. Надо - и нельзя. Губы у меня сразу остыли…

Розовый полумесяц задрожал, померк, скорчился. О накинула на себя покрывало, закуталась - лицом в подушку…

Я сидел на полу возле кровати - какой отчаянно холодный пол - сидел молча. Мучительный холод снизу - все выше, все выше. Вероятно, такой же молчаливый холод там, в синих, немых междупланетных пространствах.

- Поймите же: я не хотел… - пробормотал я… - Я всеми силами…

Это правда: я, настоящий я не хотел. И все же: какими словами сказать ей. Как объяснить ей, что железо не хотело, но закон - неизбежен, точен - -

О подняла лицо из подушек и, не открывая глаз, сказала:

- Уйдите, - но от слез вышло у нее "ундите" - и вот почему-то врезалась и эта нелепая мелочь.

Весь пронизанный холодом, цепенея, я вышел в коридор. Там за стеклом - легкий чуть приметный дымок тумана. Но к ночи, должно быть, опять он спустится, налегнет вовсю. Что будет за ночь?

О молча скользнула мимо меня, к лифту - стукнула дверь.

- Одну минутку, - крикнул я: стало страшно.

Но лифт уже гудел, вниз, вниз, вниз…

Она отняла у меня R.

Она отняла у меня О.

И все-таки, и все-таки.



Страница сформирована за 0.56 сек
SQL запросов: 170