УПП

Цитата момента



Разве я не уничтожаю своих врагов, когда делаю из них своих друзей?
Авраам Линкольн

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Невинная девушка имеет этот дар Божий - оценивать мужчину в целом, не выделяя (искусственно), например, его сексуальности, стройности и так далее. Эта нерасчленённость восприятия видна даже по её глазам. Дамочка, утратившая невинность, тут же лишается и целомудрия. И взгляд её тут же становится другим - анализирующим, расчленяющим, в чём-то даже нагловатым.

Кот Бегемот. «99 признаков женщин, знакомиться с которыми не стоит»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

ОТРЫВКИ ИЗ ДНЕВНИКОВ ЕВЫ, ВКЛЮЧЕННЫЕ В ЕЕ АВТОБИОГРАФИЮ

Еще одно открытие. Как-то я заметила, что Уильям Мак-Кинливыглядит совсем больным. Это - самый первый лев, и я с самого начала очень к нему привязалась. Я осмотрела беднягу, ища причину его недомогания, и обнаружила, что у него в глотке застрял непрожеванный кочан капусты. Вытащить его мне не удалось, так что я взяла палку от метлы и протолкнула его вовнутрь. Уильяму Мак-Кинли сразу стало легче. Возясь с ним, я заставляла его пошире открывать пасть, чтобы мне было удобнее туда заглядывать, и обратила внимание, что зубы у него какие-то странные. И вот теперь я подвергла их внимательному научному осмотру и к своему величайшему изумлению открыла следующее: лев - не вегетарианец, он плотоядный хищник! Во всяком случае, его готовили в плотоядные хищники.

Я побежала к Адаму и сообщила ему об этом, но он, конечно, только насмешливо рассмеялся и сказал:

- А откуда он возьмет плоть?

Мне пришлось сознаться, что я этого не знаю.

- Отлично. Значит, ты сама видишь, что это чистая фантазия. Плоть не предназначена для того, чтобы ее ели, иначе она была бы ниспослана. Раз ниспосланной плоти не существует, отсюда неопровержимо следует, что в план мироздания плотоядные твари включены не были. Ведь это логично, не так ли?

- Логично.

- Есть в этом рассуждении какие-нибудь натяжки?

- Нет.

- Хорошо. Так что же ты можешь на это возразить?

- А то, что существует нечто превыше логики.

- Неужели? Что же это?

- Факты.

Я подозвала первого попавшегося льва и велела ему открыть пасть.

- Взгляни-ка на подветренную верхнюю челюсть, - сказала я. - Разве этот длинный передний зуб - не клык?

Он был удивлен и сказал решительно и веско:

- Клянусь моим нимбом, это клык.

- А эти четыре позади него?

- Малые коренные, если мне не изменяет рассудок!

- А эти два сзади?

- Коренные зубы, или я не способен отличить на глаз коренной зуб от причастия прошедшего времени Мне нечего больше возразить. Статистика не может ошибаться: этот зверь - не травоядное.

Вот он всегда такой: ни мелочности, ни зависти - только справедливость и великодушие. Докажите ему что-нибудь, и он тут же, и без всякой обиды, признает, что был неправ. Не знаю, достойна ли я этого чудесного юноши, такого прекрасного и благородного?

Это произошло на прошлой неделе. С тех пор мы обследовали многих животных и убедились, что здешние места изобилуют плотоядными зверями, хотя прежде мы этого совсем не замечали. И вот теперь почему-то очень грустно бывает смотреть на величественного бенгальского тигра, который пожирает землянику и лук; это как-то но вяжется с его натурой, хотя я раньше ничего подобного не чувствовала.

(Позже). Сегодня в лесу мы слышали Глас. Мы долго искали его, но так и не нашли. Адам сказал, что слышал его и раньше, но никогда не видел, хотя и находился совсем рядом с ним. По мнению Адама, этот Глас вроде воздуха и увидеть его нельзя. Я попросила его рассказать все, что он о нем знает, но он почти ничего не знал. Это Владыка Сада, сказал он, который велел ему ухаживать за Садом и хранить его; и еще Глас сказал, что мы не должны есть плоды одного дерева, а если поедим их, то обязательно умрем. Смерть наша будет неизбежной. Больше Адам ничего не знал. Я захотела посмотреть дерево, и мы пошли длинной и чрезвычайно приятной дорогой к уединенному и очень красивому месту, где оно растет; там мы сели на землю, долго его рассматривали и разговаривали. Адам сказал, что это - дерево познания добра и зла.

- Добра и зла?

- Да.

- А что это?

- Что - "это"?

- Ну, это самое. Что такое "добро"?

- Не знаю. Откуда мне знать?

- Ну, а "зло"?

- Наверное, название какого-нибудь предмета, только я не знаю какого.

- Адам, но ты же должен иметь о нем хоть какое-то представление.

- С какой стати? Я его никогда не видел. Как же я могу иметь о нем представление? А по-твоему, что это?

Конечно, я ничего не могла ему ответить и поняла, насколько неразумно с моей стороны было требовать объяснений у него. Мы никак не могли догадаться, что это такое. Просто новое слово, как и "добро", - мы их никогда раньше не слышали, и они не имели для нас никакого смысла. Я продолжала о них думать и вскоре спросила:

- Адам, а эти другие новые слова, "умрем" и "смерть", что они означают?

- Понятия не имею.

- Ну, а как ты думаешь, что они могут означать?

- Деточка, неужели ты не видишь, насколько невозможно хотя бы приблизительно угадать, о чем идет речь, если я вообще ничего об этом не знаю? Человек не в состоянии думать, если ему не о чем думать. Разве не так?

- Да… конечно; но только ужасно досадно. Ведь Именно потому, что я ничего не знаю, я и хочу узнать. Некоторое время мы молчали, ломая голову над этой загадкой, но вдруг я сообразила, что нам надо сделать, чтобы разрешить все сомнения, и даже удивилась, как мы сразу до этого не додумались - так это было просто. Я вскочила на ноги и воскликнула:

- Какие мы глупые! Давай съедим этот плод; мы "умрем", узнаем, что такое "Смерть", и не будем больше из-за этого мучиться!

Адам согласился со мной, встал и уже потянулся за яблоком, как вдруг мимо проковыляло крайне любопытное создание, каких нам еще не доводилось видеть, и мы, конечно, забыли о пустяках, не имевших отношения к науке, и погнались за тварью, которая имела к ней самое прямое отношение.

Много миль гнались мы по горам и долам за этим неуклюжим, хлопающим крыльями уродом, пока не очутились в западной части долины, где растет большая смоковница, и там мы его изловили. Какая радость! Какой восторг! Он оказался птеродактилем! До чего же он прелестен, милое страшилище! И какой злюка, и как отвратительно каркает! Мы подозвали двух тигров и поехали домой верхом, захватив его с собой, и теперь он сидит рядом, и уже поздно, но я не ложусь спать, такое он обворожительное чудище, да к тому же и поистине царственный вклад в науку. Я знаю, я не сомкну глаз, все буду думать о нем и торопить утро, чтобы поскорее обследовать его, осмотреть, угадать тайну его происхождения и решить, насколько он птица, а насколько пресмыкающееся, и установить, реликт ли он или результат естественного отбора; впрочем, последнее, судя по его виду, сомнительно. О Наука! Рядом с тобою все прочие интересы рассеиваются как туман!

Проснулся Адам. Просит меня не забыть записать эти четыре новые слова. Значит, он их уже забыл. Но я их помню. Ради него я всегда начеку. Они уже записаны. Он составляет словарь - по крайней мере, так ему кажется, однако я замечаю, что все хлопоты достаются на мою долю. Но что за беда! Я люблю делать то, о чем он меня просит, а работа со словарем доставляет мне особое удовольствие, потому что иначе бедный мальчик попал бы в очень неловкое положение. Слишком уж ненаучно его правописание. Он пишет "мышь" через "ж", а "мышление" через "ш", хотя оба эти слова одного корня.

*Три дня спустя*. Мы зовем его Терри - для краткости, и он просто прелесть! Все эти три дня мы только им и занимаемся. Адам не может понять, как наука до сих пор обходилась без Терри, и я с ним согласна. Наш кот, увидев чужого, позволил себе с ним вольность, но тут же пожалел об этом. Терри так хватил Томаса от носа до кормы, что только клочья полетели, и Томас удалился с таким видом, будто готовил сюрприз, а теперь собирается поразмыслить на досуге, почему все вышло как раз наоборот. Терри великолепен, с ним никто не сравнится. Адам тщательно его обследовал и теперь убежден, что он - результат естественного отбора. Мне кажется, Томас придерживается иного мнения.

*Третий год*. В начале июля Адам заметил, что у одной рыбы в пруду развились ноги; эта рыба принадлежит к семейству китовых, но это не кит, а только его карликовая разновидность. Она называется "головастик". Мы наблюдали за ней с величайшим интересом, так как решили, что в случае, если ее ноги достаточно вырастут, окрепнут и окажутся пригодными к делу, мы разовьем их и у других рыб, чтобы они могли вылезать на сушу и гулять там на свободе. Нас часто огорчает судьба этих бедняжек, живущих в вечной сырости и обреченных всегда оставаться в воде, в то время как все остальные могут резвиться среди цветов и радоваться. Вскоре ноги стали совсем настоящими и из кита получилась лягушка. Она вылезла на берег, начала прыгать и весело петь - особенно по вечерам, - ибо благодарность ее была безгранична. Другие последовали ее примеру, и теперь у нас по ночам полно музыки, что очень приятно по сравнению с прежним безмолвием.

Мы вытаскивали на берег самых разных рыб и пускали их гулять по лугу, но каждый раз нас ждало новое разочарование - никаких ног у них не появлялось. Это было очень странно; мы ничего не могли понять. Не прошло и недели, как они все забрались обратно в воду, и, кажется, им там нравится больше, чем на суше. Мы сделали вывод, что рыбы вообще не, любят суши и не интересуются ею - все, кроме китов. В трехстах милях отсюда в обширном озере водятся большие киты, и Адам отправился туда, чтобы развить у них ноги и сделать их жизнь еще более счастливой.

Через неделю после его ухода родился маленький Каин. Я очень удивилась - я и не подозревала, что может случиться нечто подобное. Но, как любит говорить Адам, всегда случается то, чего не ждешь.

Сначала я не поняла, что он такое, и думала, будто это - новое животное. Но, обследовав его, я убедилась, что это ошибка, так как у беспомощной крошки не было зубов и почти никакого меха. Некоторые черты у него были совсем человеческими, но их оказалось недостаточно, чтобы я имела научное право отнести его к этому виду. Так что сперва он рассматривался как lusus nature {13}, уродство - и на время пришлось этим ограничиться в ожидании его дальнейшего развития.

Однако вскоре он начал меня интересовать, интерес этот день ото дня рос и превратился в более теплое чувство - в привязанность, потом в любовь, а потом в слепое обожание. Это существо завладело всей моей душой, и я была невыразимо счастлива и благодарна судьбе. Жизнь стала блаженством, восторгом, экстазом, и каждый день, каждый час, каждую минуту я жаждала, чтобы поскорее вернулся Адам и разделил со мной мою почти нестерпимую радость.

*Годы четвертый и пятый*. Он наконец вернулся, но не согласился с тем, что это - ребенок. Намерения у него самые лучшие, я его очень люблю, но он всегда сперва ученый и лишь потом человек - такова уж его природа, - и каждый факт обязательно хочет проверить научно. Сколько тревог перенесла я за следующий год, пока он ставил свои опыты, описать невозможно. Он подвергал малыша всяческим лишениям и неудобствам, чтобы выяснить, птица он, пресмыкающееся или четвероногое и каково его назначение, так что я, изнемогая от усталости и отчаяния, день и ночь ходила за ним, стараясь утешить малютку и как-то помочь ему переносить эти испытания. Адам думал, что я нашла маленького в лесу, и я не стала его разуверять, так как эта мысль заставляла его по временам уходить в лес на поиски другого такого же создания, а мы с малышом могли пока отдохнуть и набраться сил. Никому не понять, какое облегчение я испытывала, когда он прекращал свои ужасные опыты, собирал ловушки и приманки и уходил в лес. Едва он скрывался из вида, как я прижимала моего малютку к сердцу, душила его поцелуями и плакала от радости. Бедный малыш, казалось, понимал, что случилось что-то приятное для нас с ним, и брыкал ножками, ворковал и открывал беззубый ротик в широкой счастливой улыбке до самого мозга, если, конечно, мозг его находится именно там.

*Год десятый*. Потом появился наш маленький Авель. По-моему, нам было года полтора-два, когда родился Каин, и три или три с половиной, когда к нашей семье прибавился Авель. К этому времени Адам уже многое понял. Его опыты становились все менее опасными и наконец после рождения Гледис и Эдвины (на пятом и шестом году) прекратились совсем. Он нежно полюбил детей, после того, как научно их классифицировал, и с тех пор в Эдеме царит полное блаженство. - Теперь у нас девять детей - половина из них мальчики, а половина - девочки.

Каин и Авель начали учиться. Каин уже умеет складывать не хуже меня, а кроме того, немножко вычитать и умножать. Авель не такой способный, как его брат, но он очень старателен, и это качество как будто заменяет сообразительность. За три часа Авель выучивает столько же, сколько и Каин, но Каин за это время успевает часа два поиграть. Таким образом, хотя Авель бредет по дороге долго, но, как говорит Адам, "прибывает на место точно по расписанию". Адам пришел к выводу, что старательность - тоже талант, и поместил ее в соответствующем разделе словаря. Я убеждена, что грамотность - тоже дарование. Несмотря на свои блестящие способности, Каин пишет безграмотно. В этом отношении он очень похож на своего отца, который способнее нас всех, но чья орфография совершенно неописуема. Я пишу грамотно, и Авель тоже. Эти отдельные факты еще ничего не доказывают, ибо такого скудного количества примеров недостаточно для выведения общего принципа, но они все же заставляют предположить, что уменье писать грамотно - это особый дар, который дается человеку от рождения и является признаком посредственного ума. Отсюда можно сделать обратный вывод, что отсутствие его указывает на высокий интеллект. Порой, когда Адам пропускает через свою мельницу какое-нибудь внушительное слово вроде "рационализма" и стоит, вытирая со лба пот, над его останками, я готова пасть перед ним на колени, таким он кажется интеллектуально великим, могучим и великолепным. Он способен написать слово "фтизиатр" большим количеством способов, чем их вообще можно придумать.

Каин и Авель - очень хорошие мальчики и нежно заботятся о своих младших братишках и сестренках. Четверо старших бродят, где захотят, и мы часто не видим их по два-три дня подряд. Как-то раз они потеряли Гледис и вернулись домой без нее. Они никак не могли объяснить, где, собственно, они ее хватились. Где-то далеко отсюда, говорили они, но где именно, они не знают, так как никогда прежде не бывали в тех местах. Они изобилуют ягодами растения, которые мы называем "смертоносной белладонной" - а почему смертоносной, мы и сами не знаем. Слово это не имеет никакого смысла - мы воспользовались для него одним из тех слов, которые давным-давно слышали от Гласа, потому что мы любим использовать новые слова при всяком удобном случае, чтобы они становились ручными и привычными. Дети очень любят эти ягоды и, собирая их, долго бродили между кустов; а когда они решили пойти в другое место, то оказалось, что Гледис исчезла, и она не откликнулась на их зов.

На следующий день она не вернулась. И на следующий тоже, и на третий. Прошло еще три дня, а она все не возвращалась. Это было очень странно - ничего подобного до сих пор еще не случалось. В нас заговорило любопытство. Адам решил, что если она не вернется завтра или, в крайнем случае, послезавтра, нам следует послать Каина и Авеля на поиски.

Так мы и сделали. Они отсутствовали три дня, но все-таки отыскали ее. У нее было много приключений. В первую же ночь она в темноте упала в реку, и течение унесло ее очень далеко - как далеко, она не знала - и выбросило на песчаную отмель. После этого она гостила у семейства кенгуру, которое приняло ее очень хорошо и всячески за нею ухаживало. Мама-кенгуру была с ней чрезвычайно ласкова и заботлива; каждый день она вынимала своих детенышей из сумки и отправлялась на фуражировку среди холмов и долин и приносила домой полную сумку самых спелых фруктов и орехов; и почти каждый вечер к ним приходили гости - медведи, кролики, сарычи, куры, лисицы, гиены, хорьки и всякое другое зверье, - и все ужасно веселились. Животные, видимо, тревожились, что на девочке нет меха, и, когда она засыпала, укрывали ее листьями и мхом, чтобы защитить ее нежную кожу от холода. И мальчики так ее и отыскали - под кучей листвы. Первые дни ей было не По себе так далеко от дома, но потом это прошло.

"Не по себе" - это ее собственное выражение. Мы поместили его в словарь и вскоре подыщем для него какой-нибудь смысл. Оно состоит из уже известных нам слов, обладающих самостоятельным четким смыслом, хотя в сочетании они его как будто утрачивают. Составление словаря - работа чрезвычайно увлекательная, но нелегкая; как говорит Адам… 

СТРАНИЦА ИЗ АВТОБИОГРАФИИ ЕВЫ, ГОД ОТ СОТВОРЕНИЯ МИРА 920

О да, в те далекие, бесхитростные, простодушные времена нам по легкомыслию и в голову не приходило, что мы, скромные, никому не известные, маленькие люди, баюкаем, нянчим и лелеем самое значительное и необычайное событие, какому только суждено было произойти во вселенной за это тысячелетие - основание человечества!

Правда, в те первые дни мир был пустыней, но оказалось, что это - дело поправимое. Когда нам исполнилось тридцать лет, у нас уже было тридцать детей, а у наших детей их было триста; еще через двадцать лет численность населения возросла до шести тысяч, а к концу второго столетия эта цифра достигла нескольких миллионов. Ибо наша семья была долговечна и умирали лишь немногие. Более половины моих детей живо и по сей день. Я рожала, пока не достигла пожилого возраста. Почти никто из моих детей, благополучно переживших первые нежные годы детства, с тех пор не умирал. Так же обстоит дело и в других семьях. Человечество ныне исчисляется миллиардами. 

Перевод И. Гуровой 

ДНЕВНИК МАФУСАИЛА   ПЕРВЫЙ ОТРЫВОК

*Первый день четвертого месяца года 747 от начала мира*. Нынче исполнилось мне 60 лет, ибо родился я в году 687 от начала мира. Пришли ко мне мои родичи и упрашивали меня жениться, дабы не пресекся род наш. Я еще молод брать на себя такие заботы, хоть и ведомо мне, что отец мой Енох, и дед мой Иаред, и прадед мой Малелеил, и прапрадед Каинан, все вступали в брак в возрасте, коего достиг я в день сей. И все они говорили со мной обо мне, и все желают, дабы я женился, Ибо я - старший сын отца моего и будущий глава нашего княжеского рода, когда настанет мой черед, "и владыка городов, земель и титулов, ему принадлежащих, когда богам будет угодно призвать к себе еще живущих днесь наследников и старших родичей, кои стоят между мною и сим высоким саном.

*Десятый день*. Наградил дарами нескольких мудрецов и слуг их и отослал их в родные их страны, ибо не нуждаюсь более в наставниках, понеже юность моя окончилась и вступаю я ныне на порог зрелости. С мудрецом Уцом, обитающим в далекой земле Нод, в древнем городе, именуемом Енох, послал я и военачальника со многими храбрыми воинами из числа моих собственных телохранителей, дабы защищали они его караван от детей Иавала, рыщущих в пустыне на этом пути. Его праправнучка Цилла осталась пока в доме родича их Аввакума, ибо не устала она гостить у них, а они - видеть ее своею гостьею. Красивая девица и скромная.

*Восемнадцатый день*. Годовщина постройки города нашего - да процветает Аумрат и те, кто обитает внутри его стен! Прадед мой Малелеил, кем заложен был краеугольный камень 300 лет тому назад, торжественно восседал во святилище храма и принимал старейшин города, восхваляя величие его, и славу, и мощь, и великолепие, и говоря, что видел он, как строился первый дом, и следил, как рос город сей из этого смиренного семени, пока не покрыл ныне пять холмов и долины между оными, так что живущих в нем никто сосчитать не в силах. И поистине, это пышный город со храмами и дворцами, с крепкими стенами и с улицами, что не имеют конца, и нет в нем дома, который был бы построен не из камня. Самый первый дом обветшал и разрушился, но люди стекаются поглядеть на него с благоговением, и никому не дозволяется портить его, хотя многие неразумные пришельцы из дальних стран завели суетный обычай выцарапывать на его древних камнях имена свои и названия никому не ведомых селений, откуда они родом, - обычай зело нелепый, и тот, кто ему следует, - глупец.

*Двадцать четвертый день*. Ныне Некие скоморохи давали представление во дворце отца моего, и один из них пожирал огонь и совал раскаленные угли в рот, и пережевывал их зубами, и глотал их. И еще пил он нафту, пока та пылала, и не выказывал никакого отвращения, но лишь удовольствие и радость.

А другой, покрыв ребенка корзиною, проткнул оную корзину мечом и под стенания ребенка извлек меч окровавленным. Когда же корзину перевернули, не увидели мы ни ребенка, ни следов его крови. Но все это старые фокусы и стоят они немногого.

Третий же проглотил кривой кинжал длиной в человеческую руку. Скоморох этот был сладкоречив и красив собою, но все же от души желал я, чтобы кинжал тот проткнул ему нутро и тем положил конец представлению, ибо ни я, и никто другой не смеет сидеть в присутствии отца моего, ни удалиться прежде него. А он был очень доволен и немало дивился, да и как могло быть иначе, когда живет он в уединении, занимаясь наукою, и не видит, что происходит в мире. Поистине, нехитрые эти штуки так его восхитили, будто неотесанного мужика, что впервые покинул свою деревню.

Затем отбыл он в театр в сопровождении всех придворных своих, вельмож и чиновников, разодетых пышно и пестро. Новый лицедей Луц, чьей славой полнится ныне страна, так растрогал толпу, предивно играя Адама в классической древней и несравненной пиесе "Изгнание из Эдема" (ничего ей подобного в нынешние времена уж не пишут), что все громко рыдали и не раз подымались на ноги, крича, и стояли столь долго, что, казалось, вовеки не кончат рукоплескать. Но тут вошел Иевел, недряхлеющий сводный брат прапрапрапрадеда моего Еноса, поднял брови и стад глядеть вокруг с состраданием, словно бы говоря: "И вот это они называют актерской игрой!" Так делает он всегда и ничего не хвалит, а только лишь старинное и глупое, которого никто, кроме него, не видел; все же современное поносит, называя его пошлым и бездарным, и сам не получает ни от чего удовольствия, и другим не дает. И тут повел он длинную и громкую речь, говоря напыщенно и чванно, о том, каков был театр в былые дни, когда все еще не измельчало, как ныне, и говорил он: "Пока был жив великий Уциель, вот тогда у нас был Адам! Господи помилуй, когда мы, те, кто видел настоящих актеров, вспоминаем, каким был театр лет четыреста-пятьсот назад…" И тут он весьма расстроился и принялся хвастать и так бесстыдно и оглушительно лгать, что можно было только пожелать, чтобы поскорее он с соизволения божьего оказался среди своих исчезнувших идолов. Сколь скучны и назойливы эти угрюмые беззубые старики, кои живут теперь, как посмотришь, лишь для того, чтобы попрекать нас да превозносить чудеса времен давно забытых, о которых никто, кроме них, не жалеет. Старость почтенна, но подобная привычка ее не украшает. Я бы сказал ему так, если бы такая речь шла моим скудным годам и пушку моей бороды.

*Двадцать седьмой день*. Сегодня Цуар, один из рабов моих, простерся предо мною, смиренно напоминая мне, что прошло шесть лет с тех пор, как купил я его у его отца. Я призвал моего управителя, и он показал мне, что это так. Человек этот еврей, а посему долее не могу я держать его в рабстве, и я сказал ему, что отныне он свободен. Тут он снова поклонился до земли, говоря: "Господин мой, у меня есть жена и дети". И тогда я, не подумав, едва не сказал: "Забери их". Но управитель мой, пав на колени, вскричал: "О князь, хоть и тяжек мой долг, но должен я исполнить его: когда его купили, не было у него ни жены, ни детей. Твоя милость дала ему жену, а дети его были рождены в рабстве". Был я этим немало смущен, ибо не приходилось мне дотоле решать подобных дел, но сказал: "Раз это так, то да будет так - дай ему денег и одежду, и пусть он уйдет из своего дома один, но хорошо заботься о жене его и чадах, да не будут они проданы и не будут страдать от нужды".

Тут Цуар встал и, поклонившись, ушел согбенный, словно поразило его великое горе. И не было легкости в сердце моем, хотя я поступил по закону. И я был бы рад, если бы мог поступить иначе. Я пошел взглянуть, а страже не велел идти за мной, и увидел, что они обнимают друг друга, но ничего не говорят, и лица их словно окаменели, а на глазах ни единой слезинки, а малютки возятся у их ног, споря из-за пойманной бабочки. Я вернулся к себе, и радость жизни покинула меня, и дивился я этому, ибо они - только рабы, прах под моими ногами. Надо будет над этим еще поразмыслить.

*Двадцать восьмой день*. Эти бедняги пришли ко мне, и Цуар с отчаянием на лице, которое не вязалось с его словами, сказал: "Господин мой, я пришел по закону и обычаю объявить, что я люблю моего господина, мою жену и моих детей и отказываюсь от свободы, а потому да будет мое ухо проколото шилом перед судьями, дабы я и близкие мои по этому знаку навек вернулись в рабство, потому что лучше уж эта доля или даже смерть, чем разлука с теми, кто мне дороже хлеба, и солнечного света, и дыхания жизни".

Не знаю, правильно ли я поступил, но сердце мое не могло этого стерпеть, и вот я сказал: "Это суровый закон и жестокий. Я даю свободу всем вам, чтобы совесть моя больше меня не тревожила". Это были ценные рабы, но молю бога, да не раскаюсь я в решении своем, ибо богатство мое так велико, что потеря их - словно утрата самой мелкой монеты.

*Пятый месяц, третий день*. Не по сердцу мне царевна Сара, внучка родича моего Илии, хоть дом этот древен, богат и славен, и не возьму я ее в жены, если только не принудит меня к тому отец мой. Вновь прибыла она три дня тому назад с большою свитою вельмож и слуг погостить в палатах отца моего, что стоят напротив моего нового дворца и совсем с ним рядом. Девица эта почти мне ровесница, лишь немного постарше, ибо ей только что исполнился шестьдесят один год (что менее приятно, чем если бы ей было пятьдесят девять). Но боже мой, хоть по годам ее надлежит ей быть цветущей и веселой, она старается подражать важности хозяйки дома, и вид у нее серьезный, а кожа землистая. Она хочет показать себя мудрой и ученой и ходит задрав нос, будто бы предаваясь высоким размышлениям. Не дай бог, чтобы зацепилась она носом за древесную ветвь, зане повиснет она на ней, ибо нос ее крючковат и весьма для этого удобен. На голове ее по нынешней моде более волос купленных на базаре, нежели дарованных ей природою. Если бы вошло в моду вот так же увеличивать размеры носа, дарованные нам милостию божией, что бы тогда сделала эта женщина, хотел бы я знать? Куда бы ни направляла она стопы свои, она влачит за собою на веревочке препротивную мохнатую собачонку, а когда садится, то берет ее на колени и ласкает, в холодную же погоду надевает на нее попонку из красного вышитого сукна, дабы не унесла ее простуда или лихорадка какая и не оставила мир в тоске и печали. Да будет проклят день, в который могу я унаследовать ее место и назойливую любовь ее хозяйки. Аминь.

*Пятый день*. Когда прогуливался я во Дворе Фонтанов, пришли Цуар и жена его Мала и простерлись предо мною, дабы обратиться ко мне с просьбою; и хотела стража разделаться с ними за то, что посмели они нарушить мое уединение и мои размышления, но я того не дозволил, ибо с тех пор, как проявил я милосердие к этим людям, стала меня заботить судьба их. А просили они о том, чтобы взял я их к себе на службу, и выполнил я их просьбу, хоть и странно мне было простодушие их, что люди столь низкого звания пришли тревожить просьбой своей человека моего сана. Назначил я Малу служить на женской половине, а Цуара приблизил к себе и назначил его начальником над отроками и положил обоим хорошее жалованье, и были они очень благодарны, ибо не ждали и не надеялись на такое счастье.

В полдень видел я, как девица Цилла прошла перед главными вратами дворца моего в сопровождении одного лишь слуги, ибо семья ее не знатна и не богата. Уц, ее прапрадед, весьма учен, но род его ничем не славен. Они идолопоклонники, молятся Ваалу, и потому закон лишает их некоторых прав и привилегий. Девица сия очень красива, красивее даже, чем мнилось мне прежде.

*Десятый день*. Нынче весь город высыпал на улицы, на стены, на кровли и во все места, откуда далеко видно, дабы насытить глаза свои зрелищем явившихся сюда дикарей из знаменитого племени иавалитов, что живут не в домах, но в шатрах, и бродят беззаконными ордами по великим пустыням, лежащим далеко на северо-востоке между нашей страной и землею Нод. Прибыли они числом двадцать, большие начальники и поменьше, со множеством слуг, все на верблюдах и дромадерах, убранных с варварскою пышностью, - явились, дабы покориться отцу моему и заключить с ним мирный договор: они получат товары, безделушки и орудия для обработки земли, а взамен обещают не разбойничать на дорогах и не трогать наши караваны и наших купцов. Каждые пятьдесят-шестьдесят лет посылают они к нам такое посольство, а потом нарушают договор и снова творят бесчинства. Но не всегда вина за это падает на них. Они обещаются пребывать в областях, для них отведенных, и кормиться мирными ремеслами и земледелием, но агенты, посылаемые править ими, всячески их обманывают и угнетают, переводят их на другие стоянки, не столь хорошие, и отбирают у них плодородные земли и охотничьи угодья, а когда они сопротивляются, то осыпают их ударами - оного же оскорбления они снести не могут, а потому восстают ночью и убивают всех, кто попадает к ним в руки, дабы отомстить за предательство и надменность агентов. И тогда наши армии отправляются в поход опустошать их жилища, но сие им не удается. Послы, что явились днесь, прогуливались по городу, осматривая его чудеса, но при этом ни восклицаниями и ничем другим не выражали восхищения. Во время аудиенции с обеих сторон произнесено было много любезных речей, и после пира послы были отосланы, одаренные множеством подарков, все больше земледельческими орудиями, кои перекуют они на оружие и восстанут на своих угнетателей. Добрые это были молодцы, видом дикие, ликом яростные. Но племя их и другие такие племена как заноза в боку для моего отца и его совета. У них нет бога, а если мы по доброте сердечной посылаем им миссионера, дабы наставил он их на путь истинный, они его почтительно выслушивают, а потом съедают, и сие мешает воссиять среди них свету веры. 



Страница сформирована за 0.72 сек
SQL запросов: 171