УПП

Цитата момента



Плач — это не катастрофа, а сообщение ребенка о своих пожеланиях в доступной для родителей форме.
Если вы не расслышали, он вам это повторит.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ощущение счастья рождается у человека только тогда, когда он реализует исключительно свой собственный жизненный план, пусть даже это план умереть за человечество. Чужое счастье просто не подойдет ему по определению.

Дмитрий Морозов. «Воспитание в третьем измерении»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

В СУДЕ ЗВЕРЕЙ

1. КРОЛИК.

Свидетельскими показаниями установлено (1), что кролик отказался добровольно вступить в армию и был завербован насильно и (2) что он дезертировал перед лицом врага накануне сражения. Будучи спрошен, что он может сказать в свое оправдание, прежде чем ему будет вынесен смертный приговор за нарушение военного устава, запрещающего трусость и дезертирство, он сослался на то, что не хотел нарушать устава, но должен был подчиниться высшему закону, который обладает большей силон, чем устав, и аннулирует его. Будучи спрошен, какой закон он имеет в виду, он ответил: "Закон бога, лишающий кролика храбрости".

Решение суда. Покрыть бесчестием перед строем, сорвать с него мундир, прикрепить на грудь дощечку с надписью "трус", отвести к эшафоту и повесить. 

2. ЛЕВ.

Свидетельскими показаниями установлено, что лев своей доблестью и беспримерной силой решил исход сражения.

Решение суда. Наградить титулом герцога, воздвигнуть ему статую, написать его имя золотыми буквами в первой строке свитка в храме Славы. 

3. ЛИСА.

Свидетельскими показаниями установлено, что ею нарушен божественный закон: "Не укради!" На вопрос, что она может сказать в свое оправдание, она сослалась на то, что должна была подчиниться божественному закону: "Лиса да украдет!"

Решение суда. Пожизненное тюремное заключение. 

4. ЛОШАДЬ.

Согласно собранным данным, она провела много суток на птичьем дворе без всякого надзора и все же не поддалась искушению.

Решение суда. Да будет прославлено ее имя; торжественно объявить по всей стране о ее благородном деянии. 

5. ВОЛК.

Он уличен в нарушении закона: "Не убий!" В свое оправдание он ссылался на закон своей природы.

Решение суда. Смерть. 

6. БАРАН.

Согласно собранным данным, он не раз имел возможность совершить массовые убийства, но не поддался искушению.

Решение суда. Да живет в веках память о его добродетели. 

7. МАШИНА.

*Судья*: Обвиняемая, доказано, что вы плохо собраны и скверно сконструированы. Что вы можете сказать в свое оправдание?

*Ответ*: Не я себя сконструировала. Не я себя собирала.

*Судья*: Доказано, что вы двигались, когда вам не следовало двигаться; что вы свернули, когда вам надлежало ехать прямо; что вы продвигались через толпы прохожих с быстротой, запрещенной законом и опасной для общественного спокойствия; что вы распространяете вонь и упорствуете в этом, хотя вам известно, что это непристойно и другие машины так не поступают. Что вы можете сказать в свое оправдание?

*Ответ*: Я машина. Я рабски подчиняюсь закону моей конструкции и не могу его нарушить ни при каких условиях. Сама по себе я ничего не делаю. Меня приводят в движение внешние силы, сама себя в движение я приводить не способна.

*Судья*: Вы свободны. Ваше объяснение достаточно. Вы - жалкое творение, наделенное кое-какими хорошими и кое-какими дурными качествами, но хвалить вас за поведение, проистекающее из первых, и порицать за поведение, проистекающее из вторых, было бы нечестно и несправедливо. То есть по отношению к машине - по отношению к машине. 

Перевод И. Гуровой 

РАЗУМ БОГА  

Он создал все сущее. Нет во вселенной ни одного Великого или малого предмета, который не был создан Им. Он сказал про сотворенное Им, что это "хорошо". Это слово покрывает все: оно ставит печать Его одобрения на каждую деталь вселенной; оно хвалит каждую ее деталь. Мы также одобряем и хвалим - нашим языком. Одобряем и хвалим громогласно, с великим пылом - и с осторожностью. Да, с осторожностью. Ибо мы не входим в подробности. Ежедневно мы изливаем потоки неодобрения, хулы, неудовольствия, яростной досады - но не в словах. Нет, нас выдают наши поступки, а не наши слова. Наши слова - это сплошные комплименты, и они обманывают Его. В этом нет никаких сомнений. Они вселяют в него уверенность, что мы одобряем все Его труды.

Во всяком случае, так нам кажется. Многие века мы внушали себе, будто, пряча неприятный факт под грудами льстивой лжи, мы делаем это так незаметно, что Он видит лишь похвалы и пребывает в приятном заблуждении. Но верно ли это? Между собой мы соглашаемся, что дела говорят громче слов, но мы внушили себе, что для Него это не так; мы воображаем, что Его интересуют лишь слова - лишь звуки; что если мы будем выкрикивать эти слова достаточно громко, Он не заметит опровергающих их поступков.

Но - серьезно говоря - неужели кто-нибудь искренне в это верит? Да разве такая уверенность не была бы оскорблением Верховному Разуму? Придет ли кому-нибудь из нас в голову расхваливать матери всех ее отпрысков, в то же время усердно шлепая одного из них? Не опровергнет ли подобный поступок самую красноречивую нашу хвалу? И разве мать будет обманута? Разве не оскорбится она - и с полным на то правом?

А посмотрите, как мы поступаем с Ним. Мы одобряем все Его труды, мы восхваляем все Его труды с горячим восторгом - на словах; и в то же время мы убиваем муху - такое же Его творение, как все прочие, и тем самым включенное в наши бурные восхваления. И мы не просто убиваем муху, мы проделываем это с величайшим раздражением, даже с ненавистью, со злобной мстительностью; и мы смотрим на нее с презрением и отвращением, хотя только что хвалили ее, одобряли и прославляли. Мы хвалили ее, обращаясь к ее Творцу, а теперь мы своим поступком оскорбили ее Творца. Хвала была нечестной, а поступок - честным; хвала была корыстным лицемерием, а поступок - искренним порывом.

Мы безжалостно уничтожаем мух, а также крыс, блох, змей, болезнетворных микробов и тысячи других существ, которых Он нарек хорошими, которыми был удовлетворен и которых мы вслух красноречиво хвалим и одобряем - нашим языком, - а потом преследуем и злобно уничтожаем в елико возможно большем числе.

Разумеется, это нехорошо, неумно и несправедливо. Это порождает притворство и ложь. Неужели Он будет оскорблен, если мы изменимся и предстанем перед Ним с истиной и на устах, а не только в поступках? Неужели мы не можем доверчиво и без страха изменить наши слова и сказать:

- О Источник Истины, мы лгали и раскаиваемся в этом. Выслушай наше признание в том, что мы чувствовали от начала времен, но по слабости душевной старались скрыть от Тебя: мы смиренно хвалим и прославляем многие Твои труды и благодарны за то, что они есть на Земле - Твоем подножии, но относится это не ко всем из них.

Этого будет достаточно. Перечислять исключения не потребуется. 

Перевод И. Гуровой 

ФРАНЦУЗЫ И КОМАНЧИ  

(Глава, не включенная в окончательный вариант рукописи "Пешком по Европе")

А теперь поговорим о жестокости, дикости и любви к резне. Все эти качества не служат к украшению полуцивилизованных народов земли, но в то же время их едва ли можно назвать недостатками. Они представляют собой естественное порождение социальной системы, и без них эта система не была бы Совершенна. В этом отношении между французами, команчами и некоторыми другими народами, стоящими на том же нравственном и социальном уровне, трудно обнаружить значительные различия. Справедливость требует признать, что в одном отношении команчи, несомненно, превосходят французов, а именно: между собой они не дерутся, в то время как французы с незапамятных времен развлекались тем, что резали и жгли друг друга. Из всех мечей мира больше всего французской крови испил французский меч. Нет ненависти столь неумолимой, как ненависть француза к своему брату. Ни одна религия не творила таких неслыханных зверств, как кроткая и смиренная религия французов. Впрочем, последнее замечание в данном случае не вполне справедливо, поскольку у команчей нет религии, а следовательно, нет и потребности убивать своего брата, дабы наставить его на путь истинный.

Турки иногда дрались между собой, так же как и другие варварские народы, но истинного совершенства, злобы и несравненной эффективности гражданская война достигла только у двух общественных конгломератов - у французов и у килькеннийских котов {18}.

Не думаю, чтобы французы были более жестоки, чем команчи. По-моему, они лишь более изобретательны в своих методах. Если бы это удалось доказать, такой факт свидетельствовал бы о том, что француз стоит выше команча. Французское дворянство установило несколько поразительных и дивных обычаев и в течение тысячи лет сохраняло их благодаря рассудительной кротости народа. К этим обычаям относится право сдать человеку землю в аренду, а потом во время охоты скакать по его полям и не платить за причиненный ущерб. Или запретить тому же человеку окружать свое поле оградой для защиты урожая от посягательства лесных животных, ибо ограды мешали охоте. И право господина держать голубятню и не платить за зерно, поедаемое голубями, а также наказывать любого бедняка, который убил хотя бы одну из этих птиц. И право господина держать мельницу и пекарню и принуждать простолюдина молоть там зерно и печь хлеб за двойную плату. И право господина захватывать имущество вдов и сирот, если глава семьи умирал, не оставив завещания. И право господина забирать пятую часть денег, полученных от продажи земли, находящейся под его юрисдикцией. Но все это - мелкие жестокости; любое полуцивилизованное общество могло бы их изобрести, а потом терпеть. Куда значительнее некоторые другие! А именно, право господина заставлять проработавшего весь день крестьянина сидеть всю ночь у пруда и разгонять лягушек, чье кваканье могло бы потревожить сон господина; право господина вспарывать живот крестьянина и греть в нем свои ноги, если господин устанет и замерзнет во время охоты; и венчающее все droit du seigneur- назовем его по-французски, чтобы не загрязнять родного языка. Команчи, пожалуй, могли бы придумать что-нибудь похлеще этих трех последних прав, но вряд ли намного. Однако французская изобретательность достигла непревзойденной высоты в дни революции, когда обнаженных мужчин привязывали к обнаженным женщинам и бросали их в реку. До этого команчи ни за что бы не додумались, так что тут французам, безусловно, принадлежит пальма первенства. Поскольку это произошло менее ста лет назад, у нас есть все основания полагать, что французы не утратили еще своей изобретательности, а возможно, и склонности пускать ее в ход.

В одном отношении французы совершенно недосягаемы. Любовью к резне они поистине наделены свыше. Ни один народ не обладает ею в таких гомерических размерах. За несколько веков французы успели почти полностью монополизировать ее. Еще задолго до Варфоломеевской ночи они познали радости резни и пристрастились к ним. Однако Варфоломеевская ночь настолько монументальна, что в ее гигантской тени совсем теряются ее многочисленные предшественницы; они видны как бы сквозь туман, так что мы их почти не различаем, - но тем не менее они все-таки были. Если бы кое-какие из них случились в Англии, они, словно затмение, погасили бы солнце ее истории, но здесь, на родине резни, они кажутся столь же естественными и необходимыми, как сыпь на коже прокаженного, и привлекают к себе ровно столько же внимания.

Варфоломеевская ночь, без всякого сомнения, являет собой неподражаемый шедевр, равного которому не знает мир. К ней приложили руку виднейшие люди страны, включая короля и королеву-мать. Случилось это в 1572 году. Причиной послужили какие-то религиозные недоразумения. Француз прежде всего благочестив. И ему мало самому быть благочестивым, он требует, чтобы благочестивым стал и его ближний, а если тот упирается, он убивает его и тем прививает ему благочестие. Да, если его ближний отказывается вести святую жизнь, француз берет топор и обращает упрямца на путь истинный. Француз обожает общество и не желает пребывать на небесах в одиночестве - поэтому он заблаговременно обеспечивает себе компанию в раю. В ту эпоху, о которой я рассказываю, не просто один ближний начал исповедовать не ту религию, но ровно половина всей нации. Это было ужасно. Вожди католической партии были глубоко опечалены столь прискорбным распространением язвы греха и стали держать совет, как лучше ее исцелить. Королева-мать, чья мудрость и святость были безупречны, рекомендовала обычное национальное лекарство - резню. Средство это было одобрено, и резня заказана точно так же, как мы заказываем кухарке обед. Благочестивые труды решили начать в некую августовскую полночь, о чем и были извещены жители различных городов и селений. Приверженцы истинной веры готовили оружие, хранили тайну и ждали, тем временем навещая и принимая у себя своих грешных и ничего не подозревающих ближних, и ничто, казалось, не предвещало приближения роковой ночи. Король вел задушевные беседы с главой грешников, и, если тот был человеком наблюдательным, он, несомненно, обратил внимание на аркебуз, с помощью которого его величество несколько дней спустя изволили ранить его из дворцового окна.

Назначенный час наступил, и рев набата нарушил полночное безмолвие. Праведные были готовы, грешники были захвачены врасплох. Мужчин и женщин убивали в их спальнях или на лестницах их домов. Детям разбивали головы о стены. Благочестивые труды продолжались два дня и три ночи. Тела убитых запрудили реку, улицы были завалены трупами, воздух наполнился вонью гниющей плоти людей, которых сгубила их собственная несообразительность, - ведь они были французами, и если бы догадались первыми, то сами устроили бы резню и расправились бы со своими губителями. За эти двое-трое суток во Франции было убито семьдесят тысяч человек, и истинная вера после своего подвига настолько укрепилась, что другая сторона больше уже никогда серьезно не угрожала ее верховенству.

Разумеется, и с тех пор мир видел не одну французскую резню. Весьма длительной и приятной резней оказался Террор. Да и в наше время мы видели не одну такую резню. Упомянем только резню 2 декабря и несколько случившихся в дни Коммуны, в конце франко-прусской войны. Однако ни одной из них французы так не гордятся, как своей несравненной Варфоломеевской ночью.

Самая привлекательная черта французского национального характера, черта, внушающая наибольшую надежду миссионеру, - это восхитительная и чрезвычайная кротость. Мы считаем кроликов кроткими созданиями, но что такое кротость кролика по сравнению с кротостью француза? Найдется ли кролик, который позволил бы, чтобы его в течение тысячи лет непрерывно угнетали, оскорбляли, попирали, и ни разу не попробовал бы укусить своего тирана? Карта Европы усеяна небольшими мужественными общинами, которые вновь и вновь восставали против могучих угнетателей и добивались справедливости. Их трудно даже просто перечислить. Вильгельмы Телли и Уоты Тайлеры в изобилии встречались повсюду - кроме Франции. Однако даже Франция в конце концов восстала - и удовлетворенно вернулась бы в свой крольчатник, получив затрещину и конфетку, если бы только глупый король догадался предложить их. Но делать нужную вещь в нужное время было не в его стиле, так что он упустил удобный случай. Тогда нация сбросила кроличью шкурку и надела другую свою национальную одежду - тигриную шкуру; когда же на нее надвинулись армии всей Европы, она пошла еще дальше и доказала свое мужество, несомненно, удивившись тому, что оно обнаружилось у нее в таком количестве. Наполеон, великий полководец, довел до совершенства воинское искусство французов, а потом, выбрав удобную минуту, вновь напялил на нацию ее кроличью шкурку, наступил ногой ей на шею, и она восславила его за это. Точно так же обошелся с французами и Наполеон III - к величайшему их удовольствию.

Иностранцы вообще были большим благодеянием для Франции. Великие люди Франции, как правило, бывали иностранного происхождения - наше время также не является исключением, - и все они отлично понимали, как угодить среднему гражданину. Среднему гражданину требуется "слава" - это самое главное; побольше славы, побольше шума, побольше зрелищ, побольше равенства и братства, побольше маскарадов и всякой пышной мишуры; побольше развязности и хвастовства, побольше уверенности в том, что глаза всего мира устремлены на него, что его жена - законодательница мод, а он сам - образец светской любезности, побольше напоминаний о том, что его язык - это придворный язык всех наций и что Париж - это солнце, чей закат погрузил бы землю в интеллектуальный мрак; побольше Vive la Rщpublique{20} сегодня, Vive le Roiзавтра, Vive la Communeпослезавтра и Vive черт знает что - после-послезавтра; побольше благородных тирад, подкрепленных бескровными дуэлями, чтобы исцелить его раненую честь; побольше благочестия, непристойности, резни и приветственных кликов - вот что требуется ему от жизни, завершающейся фешенебельными похоронами со священником и фонарем во главе процессии, поддельным генерал-майором на козлах катафалка и вереницей пустых траурных карет, следующих сзади; тогда он, довольный и радостный, воспарит к остальным ангелам поведать о своем шикарном погребении. Все эти атрибуты величия недороги, и умные иностранцы, которые правили Францией, щедро поставляли их нации с большой выгодой для себя.

Как я уже говорил, кротость французов составляет самую прекрасную черту их национального характера, а вскоре станет и самой полезной, ибо с ее помощью наши миссионеры поднимут их, как кролика за уши. Француз слагается из мельчайшей мелочности, какую только можно вообразить, и из величайшего величия {23}. Скрытый в нем тигр - тайный, кровожадный инстинкт резни - позволяет сделать из него после надлежащего подавления и тщательной дрессировки лучшего в мире солдата. Кроличья кротость, которая была воспитана в нем веками покорного приятия несправедливостей и тягчайших оскорблений, помогает ему безропотно переносить эту дрессировку. Его колоссальное тщеславие порождает в нем стремление творить такие чудеса в искусстве, в науке, в политике и в литературе, о которых не мог бы и помыслить никто другой, а его лихорадочное, бурное воображение, беспокойная энергия и настойчивость помогают ему добиться своей цели.

Ну, если я сумел сделать то, что хотел, значит, мне удалось доказать, что француз в некоторых отношениях превосходит китайца, в других равен турку и дагомейцу и едва ли в чем-нибудь заметно уступает команчу. Я от всей души надеялся, что мне это удастся, и мне кажется, я достиг своей цели. Я твердо убежден, что Франция по праву занимает достойное место среди полуцивилизованных народов земного шара.

Я многого жду от Франции и горячо желаю ей скорейшего нравственного и интеллектуального подъема и просвещения. Однако я прекрасно понимаю, что ограниченных и систематических усилий здешней американской колонии, какими бы энергичными, святыми и бескорыстными они ни были, недостаточно для того, чтобы облагодетельствовать ее столь великим даром. Нет, для этого есть только один путь: создать специально обученный корпус светских американских миссионеров, вооруженных официальным званием для их защиты, снабженных ленточкой Почетного Легиона, чтобы сделать их менее заметными и оградить от зависти и излишнего внимания, и оплачиваемых правительством из фондов, образованных с помощью специального налога. Так придем же все, как один, на помощь французу, проникнемся бескорыстной любовью к этому презираемому и униженному звену между человеком и обезьяной, поднимем его и сделаем нашим братом! 

Перевод И. Гуровой 



Страница сформирована за 0.71 сек
SQL запросов: 171