УПП

Цитата момента



Есть только два смертных греха: желать, не действуя, и действовать, не имея цели.
Прицеливайся… Пли!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как перестать злиться - совет мальчикам: злоба – это всегда бой, всегда поединок. Если хочешь перестать злобствовать, говори себе, что ты уже победил. Заранее.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как жить, когда тебе двенадцать? Взрослые разговоры с подростками»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

16

Можно здорово устать, пока обойдешь магазин скобяных изделий, кажется, что полки тянутся и тянутся, исчезая в бесконечности.

В Хэйворде, я отправился в подобное рискованное путешествие в поисках гаек, болтов и шайб для хвостового костыля моего "Флита". Пока я рыскал в полумраке, Шимода терпеливо разглядывал товары - ведь ему-то, уж конечно, в этом магазине покупать было нечего. Вся экономика может рухнуть, подумал я, если все, подобно ему, будут сами из воздуха и мыслеформ создавать то, что им надо.

В конце концов я нашел желанные болты и отправился с ними к прилавку, где играла тихая музыка. "Зеленые рукава" - я полюбил эту старинную песню еще в детстве и всегда слушаю ее с удовольствием. Сейчас звуки лютни лились из спрятанных динамиков. Странно слышать ее в городке с населением в четыреста человек.

Еще удивительнее было то, что никаких динамиков там не было. Хозяин магазина сидел за прилавком, откинувшись на своем стуле, и слушал, как мессия играл на дешевой шестиструнной гитаре, взятой с одной из полок.

Музыка звучала просто прекрасно, я, заплатив причитающиеся за болты 73 цента, тихонько стоял, зачарованный мелодией. Может быть, все дело в том, что струны дешевого инструмента чуть-чуть дребезжали, но, казалось, что она доносится из далекой средневековой Англии, укрытой туманами.

"Дональд, как здорово! Я не знал, что ты умеешь играть на гитаре!" "Ты не знал? Значит ты думаешь, что, если бы Иисусу Христу дали гитару, он бы сказал: "Я не умею на ней играть?" Мог ли он так сказать?" Шимода положил гитару на место и вышел со мной на улицу, залитую солнцем. "Или ты думаешь, что найдется хоть один Мастер, достойный своей ауры, который не понял бы человека, заговорившего с ним по-русски или по-персидски? Или что Мастер не может разобрать трактор или, скажем, управлять самолетом, если захочет?" "Так ты действительно все это умеешь?" "И ты тоже. Просто я знаю, что я знаю все".

"И я могу играть на гитаре так же как и ты?" "Нет, у тебя будет свой стиль, не похожий на мой".

"Но как мне это сделать?" Я вовсе не собирался со всех ног бежать покупать гитару, просто мне было любопытно.

"Лишь убери то, что тебя сдерживает, откажись от своей веры в то, что ты не умеешь играть. Возьмись за нее, как будто это часть твоей жизни, что на самом деле так и есть, в одной из твоих других жизней. Знай, что ты прекрасно можешь на ней играть, и пусть твое бессознательное "Я" завладеет пальцами и начнет играть".

Я что-то читал об этом - обучение под гипнозом, когда гипнотизер говорит людям, что они - певцы и живописны, и они поют и рисуют, как нстоящие таланты. "Мне трудно, Дон, забыть то, что я не умею играть на гитаре".

"Тогда тебе будет трудно на ней играть. Потребуются годы учебы, прежде чем ты позволишь себе заиграть, прежде чем твое сознание скажет тебе, что ты достаточно намучался и уже заслужил наконец право играть хорошо".

"А почему же я быстро научился летать на самолете? Считается, что это очень сложно, но я схватывал все на лету".

"А ты хотел летать?" "Больше всего на свете. Ничего другого просто не существовало. Я смотрел из кабины вниз на облака, на дым, поднимающийся по утрам из печных труб прямо в небо, и я видел… А-а, я тебя понял. Ты хочешь сказать: "К гитаре тебя так сильно не тянуло".

"К гитаре тебя так сильно не тянуло".

"Дон, у меня засосало под ложчкой, и это говорит о том, что именно так ты и выучился летать. Ты просто однажды сел в "Трэвэл Эйр" и полетел.

Никогда не сидел в самолете до тех пор".

"Надо же, до чего ты догадлив".

"И ты не сдавал летных экзаменов? Подожди. Да у тебя и полетной книжки нет. Обычной полетной книжи с разрешением".

Он странно посмотрел на меня, едва заметно улыбаясь, будто я поспорил, что у него нет книжки, а он знал, что она у него есть.

"Ты говоришь о бумажке? Такое разрешение?" "Да, бумажка".

Он не полез в карман и не достал бумажник. Он просто раскрыл правую ладонь, и на ней лежала полетная книжка, как будто он носил ее, ожидая, когда же я про нее спрошу. Она была совершенно новой, даже не сложенной пополам, и я подумал, что еще десять секунд назад ее вообще не существовало.

Но я взял ее в руки и внимательно прочитал. Это было официальное удостоверение пилота, скрепленное печатью Министерства транспорта, выданное Дональду Уильяму Шимоде, живущему в штате Индиана, разрешающее ему управлять одно- и многомоторными самолетами, планерами и работать в качестве штурмана.

"А допуск к гидросамолетам и вертолетам?" "Достану, если понадобится", - сказал он так таинственно, что я расхохотался еще раньше его. Парень, подметавший тротуар, посмотрел на нас и тоже улыбнулся.

"Слушай, а мне?" - попросил я. "Я хочу допуск к авиалайнерам".

"Свою полетную книжку будешь подделывать сам", - ответил он.

17

Во время радиопередачи Джефа Сайкса я вдруг увидел совершенно незнакомого мне Дональда Шимоду. Передача началась в девять вечера и шла до полуночи. Мы сидели в крохотной комнатке, заставленной катушками с рекламными заставками, записанными на пленку, кругом было полно каких-то кнопочек и циферблатов.

Беседу с нами Сайкс начал с того, что поинтересовался, не нарушаем ли мы закон, когда летаем по стране на старых самолетах и катаем пассажиров.

Ответ был прост. Ничего противозаконного в этом нет, и наши самолеты так же тщательно проверяются полетной инспекцией, как и реактивные лайнеры.

Они надежней и безопасней, чем большинство современных самолетов из металла, и для полетов достаточно лишь получить лицензию и разрешение фермера использовать его поле. Но Шимода сказал совсем иное. "Никто не может помешать нам делать то, что мы хотим, Джеф", - ответил он.

Конечно же, он был прав, но в его ответе не хватало тактичности, а без нее не обойтись, когда выступаешь перед радиослушателями, интересующимися, с чего это мы тут разлетались на наших этажерках. Не прошло и минуты, как на пульте Сайкса замигал огонек телефонного звонка.

"Нам звонят по линии один", - сказал Сайкс в микрофон. "Слушаю вас, мадам".

"Я в эфире?" "Да, мадам, вы в эфире, а в передаче принимает участие наш гость, летчик Дональд Шимода. Говорите, пожалуйста, мы все вас слушаем".

"Я хотела бы сказать этому парню, что вовсе не все делают то, что хотели бы, и что некоторым приходится работать, чтобы заработать себе на хлеб, и чувствовать ответственность, а не просто паясничать в воздушном балагане!" "Люди, работающие ради куска хлеба, делают то, что им больше всего хочется", - сказал Шимода. "Так же как и те, кто зарабатывает свой хлеб играючи…" "В Писании сказано: "В поте лица своего будешь ты добывать свой хлеб, и в печали будешь ты его есть".

"Мы вольны поступать и так, если захотим".

"Делай то, что можешь!" Мне надоели люди, вроде вас, твердящие: "делай то, что можешь!", "делай то, что можешь!". Из-за вас люди становятся совершенно необузданными, и они уничтожат мир. Они его уже уничтожают.

Посмотрите только, что творится с растениями, реками и океанами!" Она по крайней мере раз пятьдесят давала ему прекрасную возможность для достойного ответа, но он ни разу ей не воспользовался. "И прекрасно, если этот мир будет уничтожен", - сказал он. "Есть миллиард других миров, которые мы можем создать, или выбрать для себя. До тех пор, пока люди хотят держаться планет, у них будут планеты, пригодные для жизни".

Это вряд ли было расчитано на то, чтобы успокоить собеседницу, и я, совершенно сбитый с толку, посмотрел на Шимоду. Он говорил, имея в виду перспектву многих и многих жизней, использовал знания, которые доступны лишь Мастеру. Эта женщина, естественно, считала, что разговор относится лишь к реальности данного единственного мира, который начинается рождением и заканчивается смертью. Он знал это… почему он не делал скидок? "Так все, значит, распрекрсно?" - спросила она. "В мире нет зла, и вокруг нас никто не грешит? Вас, похоже, это не волнует".

"А тут нечему волноваться, мадам. Мы видим лишь крошчную частичку единой жизни, да и эта частичка иллюзорна. В мире все уравновешено, никто не страдает и никто не умирает, не дав на это своего согласия. Нет ни добра, ни зла вне того, что делает нас счастливыми и несчастными".

От его слов ей вовсе не становилось спокойней. Но внезапно она замолчала, а затем тихо спросила: "Откуда вы знаете все то, о чем говорите? Откуда вы знаете, что все это истинно?" "Я не знаю, истинно ли все это", - ответил он. "Я просто в это верю, потому что это доставляет мне радость".

Я прищурился. Он мог бы сказать, что все это он уже попробовал, и все вышло… исцеление больных, чудеса, сама жизнь, в которой его учение стало явью, - это доказывает то, что слова его истинны и совершенно реальны. Но он промолчал. Почему? Этому есть причина. Сквозь узенькую щелку между веками я едва различал в полумраке комнаты смутный силуэт Шимоды, склонившегося над микрофоном. Он говорил прямо в лоб, не давая никакой воможности выбора, не прилагая ни малейших усилий помочь бедным радиослушателям понять его.

"В истории мира, все, кто сыграл хоть какую-то мало-мальски важную роль, все, кто когда-либо испытал счастье, все, кто хоть что-нибудь подарил миру, были божественно эгоистичны, жили ради собственных интересов. Все без исключения".

Следующим в разговор вступил мужчина. Время в тот вечер летело очень быстро. "Эгоисты! Мистер, а вы знаете, кто такой Антихрст?" На секунду Шимода улыбнулся и откинулся на спинку стула. Казалось, что он знал нового собеседника лично.

"Может быть, вы мне сами скажете?" - ответил он вопросом на вопрос.

"Христос говорил, что мы должны жить ради наших ближних. Антихрст говорит, будь эгоистом, живи ради себя, и пусть все катятся к чертям в ад".

"Или рай, или туда, куда они сами захотят отправиться".

"Вы очень опасны, вы знаете об этом, мистер? А что, если все наслушаются вас и начнут делать то, что они хотят? Что по-вашему случится тогда?" "Я думаю, что тогда наша планета стала бы самой счастливой в этой части Галактики", - ответил Шимода.

"Мистер, мне не хочется, чтобы мои дети услышали ваши речи".

"А что хотят услышать ваши дети?" "Если мы все свободны делать то, что захотим, значит, я могу прийти к вам на поле с моим дробовиком и прострелить вашу дурацкую башку".

"Конечно, вы вольны это сделать".

Было слышно, как трубка с грохотом упала на рычаг. Где-то в городе был по-крайней мере один рассерженный человек. Другие схватились за телефоны, на пульте ведущего разом замигали все лампочки вызова.

События вовсе не должны были развиваться именно так; он мог бы сказать те же вещи иначе, и не задевая их самолюбия.

Постепено меня охватывало то же самое чувство, которое я испытал в Трое, когда толпа рванула к самолету и окружила Шимоду. Пора, явно пора нам было отправляться в путь.

"Справочник" там, в студии, мне совсем не помог.

Для того, чтобы стать свободным и счастливым, ты должен пожертвовать скукой. Не всегда такую жертву принести легко.

Джеф Сайкс рассказал всем, что наши самолеты стоят на поле Джона Томаса у дороги номер 41 и что мы спим там же, прямо у самолетов.

Я чувствовал, что на нас накатывают волны злости, исходящие от людей, которые боялись за нравственность своих детей, за будущее американского образа жизни, и это меня совершенно не радовало. До конца передачи было еще полчаса, а дела шли все хуже и хуже.

"А знаете, мистер, я думаю6 что вы - обманщик", - сказал следующий.

"Конечно, я - обманщик. Мы все обманщики в этом мире, все стараемся казаться не тем, что мы есть на самом деле. Мы - это вовсе не тела, разгуливающие по Земле, мы не состоим из молекул и атомов. Мы - идеи Абсолюта, которые невозможно уничтожить или убить, как бы сильно мы ни верили в смерть…" Он бы сам первым напомнил мне, что я волен уйти, если мне не нравятся его слова, он посмеялся бы над тем, что мне мерещатся толпы, ждущие с факелами у самолетов, чтобы тут же разорвать нас на клочки.

18

Не расстраивайся, говоря: "До свидания".

Необходимо попрощаться до того, как вы можете встретиться вновь.

А новая встреча, после коротких мгновений, или многих жизней, обязательно будет, если вы настоящие друзья.

На следующий день, когда солнце стояло в зените, а желающих покататься еще не было, он остановился у крыла моего самолета. "Помнишь, что ты сказал, узнв о моих проблемах, ну, что никто не хочет слушать, сколько бы чудес я не совершил?" "Нет".

"А ты помнишь тот день, Ричард?" "Да, день я помню. Внезапно, ты показался мне таким одиноким. Но я не помню, что тогда сказал".

"Ты сказал, если я завишу от того, волнует ли людей то, что я говорю, то мое счастье зависит от первого встречного, а не от меня самого. Я пришел сюда, чтобы узнать очень простую стину: "Не важно, говорю я или нет". Я выбрал эту жизнь, чтобы рассказать людям, как устроен этот мир, но с тем же успехом я мог выбрать эту жизнь, чтобы вовсе ничего не говорить. Абсолюту не надо, чтобы я рассказывал всем о том, как устроен мир".

"Это и так ясно, Дон. Я мог бы тебе об этом сказать давным-давно".

"Ну, спасибо большое. Я нашел то, ради чего прожил эту жизнь, я закончил работу всей жизни, а он говорит: "Это и так ясно, Дон".

Он смеялся, но в то же время, он был печален, и тогда я не знал отчего.

19

Твое невежество измеряется тем, насколько глубоко ты веришь в несправедливость и человеческие трагедии.

То, что гусеница называет Концом света, Мастер назовет бабочкой.

Слова, которые я прочитал в "Справочнике Мессии" накануне, были единственным предупреждением. День проходил как обычно. Я стоял на верхнем крыле моео "Флита", заливая бензин в бак, и с удовольствием поглядывал на небольшую толпу желающих прокатиться. Его смолет после посадки подрулил к ним и остановился, подняв своим широким винтом небольшой ураган. Но вследующую секунду раздался легкий хлопок, будто лопнула шина, и тут толпа сорвалсь с места и побежала. Шины на "Трэвэл Эйр" были в полной сохранности, мотор, как и за секунду до этого, тихонько урчал на холостых оборотах, но в матерчатой обшивке фюзеляжа у пилотской кабины зияла большая дыра, Шимоду отбросило к дальней стенке, его голова свесилась вниз, а тело казалось совершенно неподвижным.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Дональда Шимоду только что застрелили, еще секунду, чтобы бросить канистру, спрыгнуть на землю и рвануть к нему. Все было похоже на киносценарий, на сцену из любительского спектакля - человек с дробовиком в руках, убегающий вместе со всеми - он пробежал так близко от меня, что я легко мог бы дотянуться до него рукой. Теперь я вспоминаю, что мне на него было наплевать. Во мне не было ни ярости, ни удивления, ни ужаса. Главное, надо было как можно быстрее добраться до кабины "Трэвэл Эйр" и поговорить с моим другом.

Казалось, что у него в руках взорвалась бомба. Кожаная куртка и рубашка на левом боку были залиты кровью и свисали лохмотьями, видны глубокие раны, словом, алое месиво.

Его голова упиралась в правый нижний угол приборного щитка, возле ручки зажигания, и я подумал, что, если бы он пристегивался в полете, его бы так сильно не швырнуло вперед.

"Дон, ты в порядке?" Глупее вопроса не придумаешь.

Он открыл глаза и улыбнулся. Его лицо было мокрым от крови. "Ричард, как все это выглядит?" Услышав, что он заговорил, я почувствовал огромное облегчение. Если он может говорить, если он может думать, то с ним все будет в порядке.

"Слушай, приятель, если бы я не знал, кто ты такой, я бы сказал, что ты влип в историю".

Он не шевелился, только чуть-чуть повернул голову, и внезапно я снова испугался, больше его неподвижности, чем этого кровавого месива. "Я не знал, что у тебя есть враги".

"У меня нет. Это был… друг. Лучше, чем, если б… какой-нибудь возненавидевший меня бедняга… навлек на себя… всякие беды… убив меня".

Сиденье и стенки кабины были сплошь залиты кровью - придется немало потрудиться, чтобы снова отмыть "Трэвэл Эйр", хоть сам самолет практически не был поврежден. "Должно ли так было случиться, Дон?" "Нет…" - тихо сказал он, едва дыша. "Но я думаю… мне нравится драма…" "Ладно, давай быстрее! Исцеляйся! Судя по размерам толы, нам сегодня придется много полетать!" Но пока я подбадривал его шутками, несмотря на все свои знания и все свое понимание реальности, мой друг Дональд Шимода упал на ручку зажигания и умер.

В моей голове будто с грохотом что-то взорвалось, мир покачнулся, я соскользнул с крыла и упал в трву, залитую кровью. "Справочник Мессии" вывалился из кармана и раскрылся, ветер заиграл его страницами.

Я поднял его6 не глядя. Неужели этим все и кончается?! - думал я, и все, что говорит Мастер, лишь красивые слова, которые не могут спасти его, когда на фермерском поле на него бросается какой-то жалкий бешеный пес.

Мне пришлось прочитать трижды, прежде чем я смог поверить, что на этой странице было напечатано:

Все в этой книге может оказаться ошибкой.

Эпилог

Когда пришла осень, я был уже на юге, улетел туда с теплыми ветрами.

Подходящих полей там мало, но толпы с каждым днем становились все больше.

Желающих прокатиться на биплане и раньше хватало, а в эти дни люди все чаще оставались поговорить со мной, посидеть у костра.

Время от времени кто-нибудь, кто не был так уж сильно болен, вдруг заявлял, что от нашего разговора ему становилось лучше, и на следующий день люди начинали странно на меня посматривать и из любопытства придвигались поближе. Не раз я улетал на рассвете.

Никаких чудес не случалось, хотя мой "Флит" стал летать лучше, чем прежде и расходовать меньше бензина. Масло больше не подтекало, а мошкара уже не разбивалась о пропеллер и лобовое стекло. Несомненно, это от того, что похолодало, или эти кроши поумнели и заранее улетали с моей дороги.

Однако, одна река времени для меня остановилась в тот летний полдень, когда застрелили Шимоду. Подобного конца этой истории я не понимал и не мог в него поверить; это засело у меня в голове, и я тысячу раз переживал все заново, надеясь, что исход может каким-то образом измениться. Но он не менялся. Чему же я должен был научиться в тот день? Однажды поздно вечером, в конце октября, когда я, испугавшись толпы, улетел из какого-то городка в штате Миссиссипи, мне на глаза попалась крошечная пустая площадка, которой едва хватило, чтобы посадить мой "Флит"…

Еще раз перед тем как заснуть, я принялся заново вспоминать ту последнюю секунду нашей встречи - почему он умер? Для этого не было причин.

Если то, что он говорил, правда…

Теперь уж не с кем было поговорить, как бывало прежде, не у кого учиться, не на кого напасть и завязать словесную дуэль, не об кого оттчивать мой новый светлый ум. Самому с собой? Можно, но с Шимодой это было в два раза интересней, он учил меня, постоянно выбивая меня из равновесия своими приемами духовного каратэ.

Думая об этом, я уснул и увидел сон.

Он стоял на коленях, спиной ко мне, зашивая дыру в боку "Трэвэл Эйр", там, куда пришелся заряд дроби. На зеленой траве луга у его колена лежал рулон специальной авиаткани марки "А", стояла банка с авиалаком.

Я знал, что сплю, но я также знал, что все это происходит на самом деле. "ДОН!" Он медленно встал и повернулся ко мне, улыбнувшись при виде моего лица, на котором смешались печаль и радость.

"Здорово, приятель", - сказал он.

Слезы застили мне глаза. Смерти нет, смерти вообще нет, и передо мной стоял мой друг.

"Дональд!… Ты жив! Чем ты тут занимаешься?" Я подбежал и обнял его, он был настоящим. Я чувствовал под пальцами кожу его летной куртки, слышал, как от моих объятий трещат его кости.

"Здорово", - повторил он. "Надеюсь, ты не возражаешь, если я залатаю эту дырку".

Я был так рад его видеть, что ничего невозможного для меня просто не было.

"При помощи заплатки и лака?" - удивился я. "Ты собираешься пришить заплатку…? Надо делать иначе, ты должен увидеть это место совершенно целым, представить, что все уже сделано…" Говоря это, я заслонил ладонью кровавую дыру с рваными краями, а когда убрал руку - дыра исчезла. Перед нами стоял самолет, сверкавший на солнце как зеркало, без единого шва на ткани фюзеляжа.

"Так вот как ты это делаешь!" - сказал он, в его темных глазах светилась гордость от того, что его не слишком уж блестящий ученик наконец-то научился творить реальность силой воображения.

Сам же я своим способностям не удивился; во сне, именно так и надо было поступить.

У крыла его самолета горел костер, над которым висела сковородка. "Ты что-то готовишь, Дон! Слушай, я никогда не видел, чтобы ты готовил. Что там у тебя на звтрак?" "Оладья", - ответил он сдержанно. "Я напоследок решил показать тебе, как их надо жарить".

Он разрезал оладью пополам своим перочинным ножом и вручил один кусок мне. Когда я пишу эти строки, я все еще живо ощущаю ее вкус… словно опилки смешали со старым клейстером и разогрели в машинном масте.

"Ну как тебе?" - поинтересовался он.

"Дон…" "Это страшная месть привидения", - засмеялся он. "Я ее сделал из гипса". Он положил свой кусок на сковородку. "Это, чтобы напомнить тебе - если ты когда-нибудь захочешь пробудить в человеке тягу к знаниям, делай это при помощи твоего понимания мира, а не при помощи твоих оладьей, договорились?" "НЕТ! Дон, любишь меня, так полюби и мои оладьи! Это же хлеб насущный!" "Прекрсно. Но я тебе гарантирую, что если ты осмелишься кого-нибудь накормить твоим хлебом насущным, то первый же такой ужин станет твоей тайной вечерей, со всеми вытекающими последствиями".

Мы посмеялсь, потом помолчали, я взглянул на него.

"Дон, с тобой все в порядке, да?" "А ты, что же, думал, что я умер? Как не стыдно, Ричард".

"И это не сон? Я не забуду, что вижу тебя сейчас?" "Нет. Это сон. Это другое пространство - время, а любое другое пространство-время - это сон для здравомыслящего землянина, каковым тебе остается пребывать еще некоторое время. Но этой встречи ты не забудешь, и это изменит твой образ мыслей и твою жизнь".

"А мы еще встретимся? Ты вернешься?" "Не думаю. Я хочу выйти за пределы пространства и времени. По правде говоря, я уже вышел. Но между нами, между тобой и мной, и другими из нашей семьи остается связь: Если ты столкнешься с серьезной проблемой - засни, думая о ней, и, если хочешь, мы встретимся здесь, у моего самолета, и обсудим ее".

"Дон…" "Что?" "Но к чему был этот дробовик? Почему это случилось? По-моему, в том, что тебе прострелили сердце из дробовика не было ни славы, ни проявления могущества".

Он сел на траву у крыла. "Поскольку я не был всемирно известным Мессией, мне не надо было ничего и никому доказывать. А поскольку необходима тренировка в том, чтобы наш внешний вид не волновал нас… и не печалил", - подчеркнул он последние два слова, - "для тренировки можно разок и истечь кровью. И это меня, к тому же позабавило. Когда умираешь, испытываешь такое чувство, будто в жаркий день ныряешь в глубокое озеро. Вначале шок от обжигающего холода, но боль длится лишь секунду, а затем ты принимаешь свой истинный вид и купаешься в настоящей реальности. Но я проделал это уже столько раз, что даже шока почти не чувствую".

Он помолчал, а потом поднялся на ноги.

"Лишь очень немногих интересует то, что ты можешь им сказать, но это нормально. Запомни, что об Учителе судят вовсе не по числу его учеников".

"Дон, я постараюсь, обещаю тебе. Но сбегу, как только это мне надоест".

Самолета никто не касался, однако, неожиданно, его пропеллер завертелся, двигатель чихнул облаком сизого дыма, а затем ровно загудел.

"Обещание принято, но…" - он, улыбаясь, смотрел на меня, словно чего-то не мог понять.

"Принято, но что? Скажи. Вслух. Скажи мне. Что не так?" "Ты не любишь толпу", - сказал он.



Страница сформирована за 0.83 сек
SQL запросов: 171