АСПСП

Цитата момента



Лучше делать и каяться, чем не делать — и каяться.
А если делать, то делать — по-большому!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Единственная вещь, с помощью которой можно убить мечту, - компромисс.

Ричард Бах. «Карманный справочник Мессии»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/israil/
Израиль

Вскоре в следствии, пока лишь накапливавшем данные, наступил качественный сдвиг. Муханова — несомненно, по прямой подсказке тех, кто вел допрос, — сделала 8 марта решающее для «Кремлевского дела» заявление. Неожиданно она поведала о том, что никак не могла по элементарным правилам конспирации знать, о чем должен был в «чистосердечном признании» сообщить только Каменев, ибо ему и отводили роль «руководителя заговора». Агранов (вряд ли замнаркома случайно вел этот допрос) и Молчанов восприняли как должное то, что Муханова им рассказала. Якобы «организация» состоит из пяти групп: в правительственной библиотеке; в КК; в Оружейной палате; бывших троцкистов вне Кремля; из художников. Только так следствие смогло систематизировать полученную информацию по довольно своеобразному принципу — профессии, месту работы всех тех, чьи фамилии хотя бы раз были названы кем-либо из допрашиваемых.

Положение несколько осложнилось из-за позиции, занятой во время допросов по «Кремлевскому делу» уже отбывавшими наказание Зиновьевым и Каменевым. Последний 20 марта и 11 апреля категорически отрицал все. И то, что показал его брат, и то, в чем «сознались» Н.А. Розенфельд и Муханова. Зиновьев же активно подыгрывая следователям, а заодно и «топил» своего старого соратника, не забывая, где следует остановиться. 19 марта он заявил:

«Каменев не был ни капельки менее враждебен партии и ее руководству, чем я, вплоть до нашего ареста… Каменеву принадлежит крылатая формулировка о том, что «марксизм есть теперь то, что угодно Сталину»… Читая «Бюллетени оппозиции», подробно информировал Каменева о содержании этих документов и о моем положительном отношении к отрицательным оценкам, которые давал Троцкий положению в стране и партии… Призыв Троцкого «убрать Сталина» мог быть истолкован как призыв к террору… Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с Каменевым и при Н.Б. Розенфельде… могли преломиться у последнего в смысле желания устранить Сталина физически», мы же говорили в смысле «замены его на посту генерального секретаря ЦК ВКП(б)».

Воспользовалось следствие и еще одними показаниями — настоящего троцкиста С.М. Мрачковского, 19 марта охарактеризовавшего оставшихся на свободе единомышленников. После этого появилась возможность спроецировать такую информацию на материалы «Кремлевского дела», превратить Б.Н. Розенфельда — племянника Каменева, и С.Л. Седова — сына Троцкого, в рьяных последователей Льва Давидовича и заодно образовать из них и их товарищей взамен «группы в Оружейной палате» группу «троцкистской молодежи». Так к концу марта сложился очередной вариант структуры «контрреволюционной организации».

Тем временем продолжал работать с материалами «Кремлевского дела» и Ежов, для которого его собственные выводы из данного следствия послужили не только серьезным подспорьем для создания «теоретической» работы «От фракционности к открытой контрреволюции», завершенной в конце 1935 г., но и своеобразным трамплином для стремительного восхождения по ступеням иерархической лестницы, приведших его во власть. Как председатель комиссии по проверке личного состава ЦИК СССР и ВЦИК, он начал с изучения тех материалов, которые имелись в КПК. А в них обнаружил, что первые «сигналы» о «засоренности» аппарата учреждений Кремля относятся уже к лету 1933 г. Именно тогда сотрудник секретного отдела ЦК Цыбульник сообщил заведующему секретной частью ЦИК СССР В.К. Соколову о наличии среди служащих «антисоветских элементов». То же донесла и сотрудница правительственной библиотеки Буркова в заявлении от 29 сентября 1933 г.

Оба «сигнала» опирались на один источник «достоверной информации»: рассказ работавшей в той же библиотеке Журавлевой, сначала подруги Мухановой, а после ссоры с нею — «правдолюбицы», поспешившей уведомить начальство обо всем услышанном: что Муханова из древнего дворянского рода, в 1918 г. якобы сотрудничала с контрразведкой Чехословацкого корпуса, ее отец был белым офицером, что Бураго — дворянка и «антиобщественница», что Н.А. Розенфельд — урожденная княжна Бебутова, ее бывший муж — брат Каменева, а сын — троцкист.

Явная очевидность этих обвинений как следствия заурядной склоки в женском коллективе и повлияла, скорее всего, на то, что заявлению Журавлевой в свое время не дали хода. Однако теперь, когда появилось «Кремлевское дело», Ежов расценил обнаруженные им документы как весомое доказательство давнего существования «контрреволюционной организации». Укрепили же его в таком убеждении те протоколы допросов, которые он стал получать из НКВД, сначала время от времени, а начиная с 4 марта, после решения ПБ о Енукидзе, — регулярно, практически каждый день. На их основании Ежов и подготовил черновой вариант того документа, который после редактуры, скорее всего лично Сталиным и Молотовым, получил необычное название: «Сообщение ЦК ВКП(б) об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе».

В документе, утвержденном ПБ 21 марта, слегка приоткрывалась завеса тайны, окутывавшей решение от 3 марта. Прежде всего оно дезавуировало решения как ЦИК СССР, так и ЦИК ЗСФСР. Теперь оказывалось, что Енукидзе был «переведен на меньшую работу в качестве одного из председателей ЦИКа Закавказья, причем представительство Закавказской федерации в ЦИК СССР в качестве одного из председателей последнего оставлено за т. Муталибовым». И тут же разьяснялось: «Действительные мотивы этого перемещения не могли быть объявлены официально в печати, поскольку опубликование могло дискредитировать высший орган советской власти». А затем в «Сообщении» излагалась суть дела.

«В начале текущего года, — указывалось в нем, — стало известно, что среди служащих правительственной библиотеки и сотрудников комендатуры велась систематическая контрреволюционная травля в отношении руководителей партии и правительства, особенно в отношении товарища Сталина, с целью их дискредитации. При ближайшем расследовании органами НКВД источников распространения этой травли было обнаружено в последнее время несколько связанных между собою контрреволюционных групп, ставивших своей целью организацию террористических актов в отношении руководителей советской власти и партии и в первую очередь в отношении товарища Сталина».

Хотя следствие еще продолжалось и до суда «дело» не дошло, «Сообщение», тем не менее, называло «контрреволюционные группы»: в правительственной библиотеке (Н.А. Розенфельд, Бебутова, Муханова, Давыдова, Бураго, Раевская и др.); в КК (Дорошин, Поляков, Павлов, Синелобов, Лукьянов и др.); троцкистской молодежи (Л.Я. Нехамкин, С.Л. Седов, Асбель, Белов и др.). А далее сознательно подчеркивалось:

«Многие из участников и в особенности участниц кремлевских террористических групп (Нина Розенфельд, Раевская, Никитинская и др.) пользовались прямой поддержкой и высоким покровительством тов. Енукидзе. Многие из этих сотрудниц тов. Енукидзе принял на работу и с некоторыми из них сожительствовал».

Казалось бы, после такого утверждения должен был последовать пункт о необходимости отдать секретаря ЦИК СССР под суд. Однако здесь в «Сообщении» делался странный поворот на 180 градусов. Маловразумительный, алогичный:

«Само собой разумеется, что тов. Енукидзе ничего не знал о готовящемся покушении на товарища Сталина, а его использовал классовый враг как человека, потерявшего политическую бдительность, проявившего несвойственную коммунисту тягу к бывшим людям».

Именно такое, предельно мягкое объяснение поведения Енукидзе и позволило смягчить намеченные оргвыводы.

«Учитывая же вскрытые следствием факты, — отмечалось в «Сообщении», — и особенно за последнее время, ЦК считает необходимым обсудить на ближайшем пленуме ЦК вопрос о возможности оставления тов. Енукидзе в составе членов ЦК ВКП(б)»6.

Между тем комиссия ПБ под председательством Ежова завершила порученную ей чистку служащих Кремля. Из 107 сотрудников аппарата ЦИК СССР, в том числе и правительственной библиотеки, были оставлены на работе лишь 9. Об этом Ежов рассказал в докладах, сделанных 23 марта на трех закрытых партсобраниях: работников ЦИК СССР, ВЦИК, совнаркомов СССР и РСФСР, гаража особого назначения; КК, специальной охраны и отдельной роты охраны; Школы имени ВЦИК. Он поставил в известность коммунистов об отрицательной роли во всем происшедшем Енукидзе, о том, что в правительственной библиотеке арестован 21 человек, в КК — 14, а всего под следствием находятся 65 человек.

Реакция Енукидзе на происходящее оказалась элементарно простой. Он не стал возражать, спорить, защищать себя. Промолчал, признавая тем самым все обвинения в свой адрес. Решил переждать грозные события. Практически сразу, 25 марта, направил в ПБ заявление: «По состоянию моего здоровья я не могу сейчас выехать в Тифлис — место моей новой работы. Прошу предоставить мне двухмесячный отпуск для поправления моего здоровья с выездом для этого в Кисловодск». На следующий день просьба Авеля Сафроновича, возможно, не в последнюю очередь и потому, что тот не стал выяснять, в какой же должности ему предстоит работа в Тифлисе, была удовлетворена7.

Ежов, казалось, не заметил, что НКВД подсунул ему выгодную только наркомату версию, которую ему пришлось принять и отстаивать как собственную, выстраданную. Не заметил или, во всяком случае, не обратил внимания на многие странности, противоречия, явные несуразности в переданных ему материалах, которые должны были его насторожить.

Например, что Муханова никак не годилась на ту роль, которую ей отвели Молчанов и Каган. При всем желании она не могла проникнуть в Кремль для совершения теракта, ибо еще в декабре 1933 г. уволилась из правительственной библиотеки и перешла на работу в Кинокомбинат. По той же причине она не могла и сообщить Бенксон сведения о системе охраны Кремля, действующей в настоящем, а не в прошлом.

Более того, решающим для Ежова при оценке результатов следствия должен был бы стать вопрос: зачем «разветвленной контрреволюционной организации» поручать убийство Сталина двум женщинам, не умевшим пользоваться оружием, даже не представлявшим, как конкретно они будут осуществлять задуманное преступление? И это при том, что среди арестованных «заговорщиков» находились высшие чины КК, люди, прошедшие гражданскую войну и потому отменно владевшие оружием. Люди, руководившие обеспечением безопасности членов узкого руководства, в том числе и Сталина, а потому знающие все слабые места системы охраны в Кремле, чем и должны были бы воспользоваться прежде всего. Но Ежов не придал значения такому важному обстоятельству, проигнорировал его, бездумно восприняв версию НКВД.

Нельзя исключить и иной интерпретации происходившего. Столь же возможно, что Ежова поставили в известность об изменившихся после 3 марта правилах игры. Уведомили (кто именно — Сталин, Ворошилов, кто-то другой?) о том, что армейских не следует затрагивать. Как бы забыть о них. Даже о тех четырнадцати, кто был арестован. Поэтому-то Ежов мог вполне сознательно проигнорировать вопиющий факт, что из ста семидесяти протоколов допросов и восьми — очных ставок, поступивших к нему из НКВД за февраль и март, только один (!) отражал показания сотрудников КК, в частности Синелобова. Причем протокол не содержал ни намека на «полезные» для следствия сведения. На все многочисленные вопросы, призванные в любой форме подтвердить лишь одно — передачу им данных о системе охраны Кремля сестре — библиотекарю правительственной библиотеки, он отвечал на редкость однозначно: «Не помню», «Не знаю», «Не было», «Отрицаю».

Всего лишь как председатель КПК, словно «забыв» о существовании «Кремлевского дела», Ежов в первых числах апреля подписал протокол о вынесении Р.А. Петерсону строгого выговора «за отсутствие большевистского руководства подчиненной комендатурой, слабую политико-воспитательную работу среди сотрудников и неудовлетворительный подбор кадров». Одно слово «неудовлетворительный» в протоколе фактически перечеркивало вскрытый следователями НКВД «заговор с целью убийства Сталина».

Петерсона явно выводили из-под удара и в прямом, и в переносном смысле. 9 апреля ПБ утвердило решение, основанное на протоколе КПК, по которому его освободили от обязанностей коменданта Кремля8, а вскоре перевели в столицу Советской Украины к Якиру. Назначили помощником (заместителем) командующего Киевским военным округом по материальному снабжению и на два года исключили из числа причастных к «Кремлевскому делу».

Сразу же после появления «Сообщения ЦК» прежний вариант структуры «контрреволюционной организации» СПО вновь скорректировал. Ввел в нее еще одну группу, более соответствовавшую предопределенной и уже объявленной цели «заговорщиков». А для того воспользовался готовностью Мухановой признать и подтвердить все, что требовалось.

28 марта во время очередного допроса Муханова предалась воспоминаниям. Рассказала, как переехала в 1922 г. в Москву из Самары и поселилась на квартире у знакомого отца, некоего Г.Б. Синани-Скалова, служившего в гражданскую войну офицером у Колчака и потом якобы поддерживавшего отношения с бывшими сослуживцами. Все они, по словам Мухановой, входили в подпольную белогвардейскую организацию, в которую вовлекли и ее, молодую и неопытную девушку. Ни Муханову, ни следователей не смутили важные детали биографии Синани — то. что он несколько лет выполнял ответственное задание советской власти в Монголии и Китае, что после возвращения на родину стал работать в… исполкоме Коминтерна.

 «Белогвардейская группа» оказалась последним достижением следствия. Допросы, продолжавшиеся весь апрель, не принесли ничего нового, неожиданного. Лишь «подтвердились» очередными показаниями уже имевшиеся «признания», ставшие единственным доказательством существования «контрреволюционной организации» и ее преступных замыслов. И потому 2 мая Ягода направил Сталину докладную записку: «Следствие по Каменеву Л.Б., Розенфельд Н.А., Мухановой Е.К. и др. в подготовке террористических актов над членами политбюро ЦК ВКП(б) в Кремле заканчивается. Установлено, что существовали террористические группы — 1) В Правительственной библиотеке Кремля, 2) В Комендатуре Кремля, 3) Группа военных работников-троцкистов, 4) Группа троцкистской молодежи, 5) Группа белогвардейцев. Считал бы необходимым заслушать дела этих групп на Военной коллегии Верховного суда без вызова обвиняемых и расстрелять организаторов террора и активных террористов… Всего 25 человек.

Что касается Каменева, то следствием установлено, что Каменев Л.Б. являлся не только вдохновителем, но и организатором террора. Поэтому полагал бы дело о нем вновь заслушать на Военной коллегии Верховного суда. Дела на остальных 89 обвиняемых рассмотреть часть на Военной коллегии Верховного суда, часть на Особом совещании»9. Теперь все выглядело так, будто следствие завершено, процессы можно проводить в ближайшие дни, а затем, лишь для подведения политического итога, созывать пленум, о котором уже было объявлено. Но именно тогда в «Кремлевском деле» и опять же без какой-либо видимой причины возникла очередная пауза, которой — ничего не зная о ней — воспользовался Енукидзе.

Он не мог и представить себе, что происходит в тиши кабинетов руководителей НКВД. Но скорее всего, просто ощущая ту напряженную атмосферу, которая начинала все сильней и сильней давить на него в Кисловодске, в санатории «Карс», понимая изменение отношения к себе после читки «Сообщения ЦК» на закрытых партсобраниях, наконец осознал серьезность своего положения. И 8 мая обратился в президиум ЗакЦИК с заявлением об отставке.

Енукидзе почему-то предполагал, что его заявление может быть отклонено, и, чтобы добиться желаемого, направил письмо в Заккрайком, Л.П. Берии. Сочтя, что и этого недостаточно, послал аналогичное обращение еще и в ПБ:

«Уважаемые товарищи. Прилагаю при сем копии писем, посланных 8 мая с.г. секретарю Заккрайкома ВКП(б) и президиуму Закавказского Центрального исполнительного комитета об освобождении меня от обязанностей председателя ЗакЦИКа, прошу политбюро: 1. Удовлетворить мое ходатайство и дать соответствующее указание Заккрайкому. 2. Решить вопрос о моей работе». Последний, самый важный для себя пункт Енукидзе преподробнейше изложил в четвертом письме — секретарю ЦК Ежову:

«…Отпуск мой кончается в конце этого месяца. Мне, конечно, очень хотелось бы получить какую-нибудь работу в Москве, но если это нельзя, то согласен остаться работать здесь.

…Если бы ЦК назначил меня уполномоченным ЦИК по обеим группам курортов, а нынешних уполномоченных моими замами, было бы удобнее и лучше. Работа от этого выиграла бы в смысле проведения единообразных мер в деле благоустройства этих курортов и лучшего использования кадров.

Все это пишу Вам для сведения и сообщаю, что возьму любую работу, на какую ЦК направит меня»10. Ежов письмо Енукидзе получил 13 мая и сразу же направил Сталину, сопроводив припиской: «Так как из его заявления видно, что его отпуск на днях кончается, прошу разрешения вызвать его для допроса по ряду вопросов». Сталин почему-то проигнорировал просьбу Ежова и наложил резолюцию: «Молотову, Кагановичу и другим. Освободить т. Енукидзе от обязанностей предЦИК Закавказья и дать ему пост уполЦИК СССР по Минералводской группе, оставив группу Сочи за т. Метелевым». В тот же день ПБ утвердило предложение Сталина опросом (в нем приняли участие Ворошилов, Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Андреев) 11.

Таким решением узкое руководство и лично Сталин вынуждены были опровергнуть содержание собственного же «Сообщения ЦК», признать, что Енукидзе действительно был избран председателем ЗакЦИК, а не одним из председателей. Да еще пойти навстречу Авелю Сафроновичу, назначить его на ту самую должность, которой он столь настойчиво и даже убедительно добивался. А две недели спустя Енукидзе вернулся в Москву не для дачи показаний в КПК, а для участия в пленуме ЦК.

6 июня, на второй день работы пленума, с предусмотренным повесткой дня докладом «О служебном аппарате секретариата ЦИК Союза ССР и товарище А. Енукидзе» выступил Ежов. Выступил весьма своеобразно, далеко отойдя от конструкции и содержания недавнего «Сообщения ЦК».

Начал Ежов, и, как оказалось, далеко не случайно, с напоминания о выстреле в Смольном, чтобы сразу же задать необходимый тон, привлечь внимание собравшихся к главному.

«При расследовании обстоятельств убийства товарища Кирова в Ленинграде, — заявил Ежов, — до конца еще не была вскрыта роль Зиновьева, Каменева и Троцкого в подготовке террористических актов против руководителей партии и советского государства. Последние события показывают, что они являлись не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства товарища Кирова, так и подготовлявшегося в Кремле покушения на товарища Сталина».

Только затем Ежов сообщил о «последних событиях». О том, что НКВД «вскрыл пять связанных между собой, но действовавших каждая самостоятельно террористических групп», и уточнил: «Все они представляли собой единый контрреволюционный блок белогвардейцев, шпионов, троцкистов и зиновьевско-каменевских подонков. Все эти озлобленные и выкинутые за борт революции враги народа объединились единой целью, единым стремлением во что бы то ни стало уничтожить товарища Сталина».

Так впервые официально и безапелляционно бывшие вожди внутрипартийной оппозиции и их сторонники были объявлены контрреволюционерами, врагами народа, сознательно объединены с белогвардейцами, противопоставлены отнюдь не большинству партии, а только Сталину. Причем не как его идейные противники, имеющие свои взгляды на то, какими должны быть курс ВКП(б) и политика Советского Союза, а как заговорщики, террористы. Для подтверждения этого тезиса и послужило «Кремлевское дело», якобы широко разветвленное, далеко уходящее за пределы Кремля.

«Часть (заговорщиков — Ю.Ж.), — продолжил Ежов, — все свои планы строит на организации покушения вне Кремля, для чего собирает сведения и ведет наблюдение за маршрутами поездок товарища Сталина, узнает, где он живет за пределами Кремля, в какие часы больше всего выезжает, и, наконец, ищет удобного случая для организации покушения на Красной площади во время демонстрации. Другая часть главную ставку ставит на организацию покушения в самом Кремле, в особенности рассчитывая и добиваясь проникнуть на квартиру к товарищу Сталину». Вот тут-то Николай Иванович напрямую связал «террористов» с бывшим секретарем ЦИК СССР. «Свой план проникновения на квартиру к товарищу Сталину, — сказал он, — они строят на использовании личных связей с т. Енукидзе и с его приближенными, наиболее доверенными сотрудниками».

Все более и более входя в роль прокурора, обличающего на суде преступников, Ежов начал использовать свои козыри — «признания» подследственных, разумеется, не полностью, а только те отрывки из них, в которых шла речь о якобы готовившихся покушениях на Сталина, точнее, о намерениях, о всего лишь принципиальной возможности таковых. Легко жонглируя заранее подобранными цитатами, Ежов позволил себе — для пущего эффекта — упомянуть показания и тех, кто полгода назад проходил по делу Николаева. Но все же, не теряя из виду основную цель, он постарался свести результаты следствия по «Кремлевскому делу» к прямой и равной ответственности Зиновьева и Каменева, попытался убедить участников пленума в том, что именно они «в своем стремлении пробраться к власти, ставили ставку на внутренние и главным образом внешние отношения». Заговорщики, по его словам, загодя распределили сферы действий: «Организатором террора в Ленинграде был Зиновьев, все время поддерживавший связи с ленинградскими троцкистами (так в тексте! — Ю.Ж.) в Москве организатором террора был Каменев».

Опираясь на материалы, полученные из НКВД, Ежов вновь и вновь стремился усугубить вину Каменева. Мол, Муханова сообщила следствию: «О группе, возглавлявшейся Н. Розенфельд, могу показать, что она была непосредственно связана с Л.Б. Каменевым». Из ее же слов, подтвержденных опять же голословными признаниями Б.Н. и Н.Б. Розенфельдов, следовало, что «сам Каменев непосредственно направляя всю деятельность групп, давал им указания и был в курсе всей подготовки убийства товарища Сталина».

Не обошел Ежов и роли Троцкого, его личной ответственности за терроризм. Правда, в данном случае он мог сослаться не на чьи-то сомнительные показания, а на откровения самого Льва Давидовича, на его провокационную, по сути, статью «Рабочее государство, термидор и бонапартизм».

«Нынешний политический режим в СССР, — писал Троцкий, — есть режим «советского» (или антисоветского) бонапартизма по типу своему ближе к империи, чем к консульству… Противоречие между политическим режимом бонапартизма и потребностью социалистического развития представляет важнейший источник внутренних кризисов и непосредственную опасность самого существования СССР как рабочего государства»12. Мало этого, Троцкий не только признал существование в Советском Союзе политического терроризма, но и фактически оправдал его. Он отмечал в статье «Сталинская бюрократия и убийство Кирова»: «Политическая и моральная ответственность за самое возникновение терроризма в рядах коммунистической молодежи лежит на Сталине»13.

Именно это утверждение недавнего героя октябрьской революции и гражданской войны, оспорить подлинность которого было невозможно, позволило Ежову сделать оказавшийся столь страшным по своим последствиям вывод. Троцкий, провозгласил секретарь ЦК, «стал теперь главным вдохновителем и организатором террора против вождей партии и правительства, мобилизуя вокруг себя все террористические элементы внутри и вне СССР».

Только потом, практически в конце доклада, Ежов обратился к заявленной теме. Вспомнил о Енукидзе и подведомственном ему совсем недавно аппарате секретариата ЦИК.

«Ярким примером политической слепоты и полной потери классовой бдительности, — заявил Ежов, — примером такого преступного благодушия является член ЦК ВКП(б) тов. Енукидзе. Партия оказала ему огромное доверие. В течение полутора десятка лет он состоял секретарем ЦИК. Ему фактически была доверена охрана Кремля. Только благодаря его преступному благодушию, полной потере классового чутья и политической бдительности, контрреволюционным зиновьевско-каменевским и троцкистским элементам удалось пробраться в Кремль и организовать там террористические группы».

Подкрепив такое обвинение опять же лишь материалами следствия по «Кремлевское делу», Ежов заключил: «Товарищ Енукидзе должен быть наказан самым суровым образом, потому что он несет политическую ответственность за факты, происходившие в Кремле». Но тут же он предложил необъяснимо мягкое наказание: «ЦК выносит на рассмотрение пленума вопрос о выводе т. Енукидзе из состава членов ЦК ВКП(б)»14.

Казалось, доклад должен был задать тон для последовавшего обсуждения. Однако большинство участников пленума решило всячески уклоняться от политических аспектов вопроса, и прения пошли по иному пути.

Первым взял слово секретарь Закавказского крайкома Л.П. Берия. Он даже не упомянул ни Троцкого, ни Зиновьева с Каменевым, вел речь лишь о Енукидзе. Мимоходом Берия коснулся «позорных ошибок» того в далеком прошлом: «заигрывание с меньшевиками в ответственные периоды нашей революции», «фальсифицирование» истории бакинской социал-демократической организации (имелась в виду автобиография Енукидзе, опубликованная энциклопедическим словарем «Гранат» в 1927 г. — Ю.Ж.). Лишь затем Берия перешел к тому, что счел самым важным. «Ему персонально, — возмущенно сказал Лаврентий Павлович, — доверена была охрана штаба нашей революции, охрана вождя и учителя т. Сталина, за которого бьются сердца миллионов пролетариев и трудящихся. И что в итоге, товарищи, оказалось? Надо прямо сказать, что т. Енукидзе оказался в положении изменника нашей партии, изменника нашей родины… Предложения товарища Ежова совершенно правильны. Но, по-моему, они недостаточны. Товарища Енукидзе надо не только вывести из состава Центрального комитета партии, надо вывести и из состава президиума ЦИК, и вообще из ЦИК»15.

Схожим образом построили свои выступления Шкирятов и Акулов. Говорили только об аппарате секретариата ЦИК СССР, о том, каким он был плохим при Енукидзе, как была проведена в нем чистка, каким он стал теперь. Правда, Акулов — но, видимо, в силу своего нового положения — затронул еще и вопрос охраны Кремля.

«Сейчас комендант Кремля, — сообщил он, — имеет специального заместителя, который ведает только охраной Кремля и который в этой части подчинен НКВД… Секретариат ЦИК к охране не имеет никакого отношения».

Только генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины СВ. Косиор, выступивший сразу после Берии, счел необходимым высказаться по всем проблемам, затронутым в докладе Ежова. Также начал с выстрела в Смольном, связал его с тем, что Енукидзе «аппарат ЦИК передал в руки классовых врагов: троцкистов, белогвардейцев и всякой сволочи… открыл двери всякого рода террористам и кому угодно». Затем обрушил свой гнев на бывших лидеров партии:

«Совершенно ясна линия Зиновьева, Каменева и Троцкого. Совершенно ясно, что все эти люди, делавшие раньше ставку на наши трудности, на то, что мы сломаем себе шею на целом ряде мероприятий крупных и мелких, которые проводились под руководством ЦК и товарища Сталина нашей партией и нашей страной. Их ставка оказалась битой. На что теперь эти люди могут надеяться? Их последняя ставка, их последняя надежда — террор, это совершенно ясно. То, что здесь читал т. Ежов, не требует никаких комментариев, никаких добавлений. Лозунг оголтелого террора дает Троцкий всем своим сторонникам. Организаторами террористической борьбы здесь были Зиновьев и Каменев. Это значит, что мы должны рассматривать как прямого врага не только троцкиста, не только зиновьевца, а каждого — кто бы он ни был, — кто хотя бы в малейшей степени ведет себя двусмысленно, кто играет на руку классовому врагу. Мы должны его изолировать, ибо это опасный враг. Тут мы не можем делать никакой разницы между белогвардейцами, всякого рода офицерскими террористическими организациями, с одной стороны, и троцкистами и зиновьевцами, с другой. Эта разница давно исчезла. Мы должны с ними расправиться беспощадно (выделено мной — Ю.Ж.)».

Вернувшись затем к Енукидзе, к собственно «Кремлевскому делу», Косиор в оценках услышанного превзошел докладчика.

«На примере Енукидзе мы должны показать партии тип человека, людей, которые являются самым слабым нашим местом, которые являются основной опорой, ставкой классовых врагов. Людей, которые в Ленинграде допустили убийство тов. Кирова, мы судили и сурово наказали их по советским законам. Здесь мы имеем дело нисколько не меньшей значимости, наоборот — фактами еще большей значимости. Вот почему тут должно быть применено самое суровое наказание». И предложил исключить Енукидзе из партии, сознавая, что в таком случае у НКВД появится право его арестовать…16

После столь кратких прений слово предоставили Енукидзе, который не стал каяться в грехах подлинных или мнимых, а воспользовался трибуной, чтобы решительно отвести от себя основные обвинения.

«Тут было, — твердо начал он, — много неправильного сказанно в отношении аппарата ЦИК. Во-первых аппарат этот многократно менялся за все время своего существования. И в смысле качественного состава, и в смысле партийной прослойки он подвергался изменениям. Но не изменялся порядок приема работников в Кремль. Это можно проверить по документам. Всякий поступающий работать в Кремль проходил определенный стаж проверки и лишь после этого зачислялся в штат. Проверка проходила с участием органов наркомвнудела. Никто не принимался в Кремль без их отзыва. Это относится решительно ко всем сотрудникам».

Отклонив таким образом главное обвинение, вернее, разделив ответственность за все происшедшее с НКВД, Енукидзе убедительно объяснил и свою позицию после принятия решения от 3 марта.

 «После того, — сказал он, — что было обнаружено в библиотеке и комендатуре Кремля и тотчас же после того, как это стало мне известно, я немедленно же заявил товарищам — членам политбюро, что снятие меня с поста секретаря ЦИК совершенно правильно. Я своим отношением и своим доверием к аппарату не обеспечивал безопасность в Кремле, и потому меня надо было снять». И тут же вновь перешел в атаку: «Я очень сожалею, что тут были притянуты вопросы личного разложения, сожительства с некоторыми и так далее. Я здесь, товарищи, совершенно откровенно вам говорю, что ни с кем из арестованных, какие бы ни были письма или показания, ни с кем из арестованных я не сожительствовал».

И только затем Енукидзе позволил себе признание ошибок, покаяние:

«Когда мне комендант Кремля сообщил, что вот такая-то .уборщица ведет контрреволюционные разговоры, в частности против товарища Сталина, я вместо того, чтобы немедленно арестовать и передать эту уборщицу в руки наркомвнудела, сказал Петерсону: проверьте еще раз, потому что было очень много случаев оговора — зря доносили против того или другого. Конечно, нельзя было терпеть такое положение и нужно было немедленно же принять меры. Это мое распоряжение коменданту Кремля попало в руки наркомвнудела и затем к товарищу Сталину. Товарищ Сталин первый обратил на это внимание и сказал, что это не просто болтовня, что за этим кроется очень серьезная контрреволюционная работа. Так и оказалось на самом деле».

Признал Енукидзе и другое: то, что принял Раевскую на службу в правительственную библиотеку, несмотря на возражения НКВД; что затянул реорганизацию охраны Кремля, намеченную именно им еще осенью 1934 г.; что принятие на работу в аппарат ЦИК СССР «бывших людей» явилось с его стороны потерей бдительности, хотя «об этих лицах известно было также и органам наркомвундела».

Словом, построил свою защиту Енукидзе весьма умело, даже профессионально, и завершил выступление весьма своеобразно:

«Мне кажется, что в дальнейшем ни годы мои, ни здоровье не позволят мне подняться на ту высоту доверия, которую я занимал. Несмотря на это, я ни в малейшей степени не прошу у партии снисхождения. По отношению ко мне нужно применить именно ту меру, которая может послужить уроком в дальнейшем для всякого коммуниста, стоящего на том или ином посту, чтобы действительно усилить бдительность и поставить работу нашей партии и наших советских органов так, чтобы они могли спокойно и плодотворно работать»17.

Явная двойственность выступления Енукидзе, его готовность, с одной стороны, принять любое наказание и с другой — решительное отклонение практически всех предъявленных обвинений, недвусмысленное напоминание, что слишком многое, ставящееся ему в вину, делалось им совместно с НКВД, неизбежно вызвали возобновление прений.

Первый секретарь Свердловского обкома И.Д. Кабаков предложил «внести вопрос» о Енукидзе «в судебные органы. Надо его осудить по существу его преступлений»18.

Член ПБ, оргбюро, секретарь ЦК ВКП(б) и одновременно нарком путей сообщения Л.М. Каганович в полемическом задоре приоткрыл завесу тайны, окутывавшей ход дела Енукидзе, рассказал о том, о чем участники пленума могли лишь догадываться, связывая воедино немногие известные им факты.

«Как только, — поведал Лазарь Моисеевич, — получили первые данные об аппарате ЦИК, тов. Сталин собрал нас, поставил вопрос, что надо Енукидзе снять с поста секретаря ЦИК… Затем по ходу следствия, когда выяснились еще другие факты, тов. Сталин поставил вопрос, что нельзя держать Енукидзе на таком посту, как пост председателя Закавказского ЦИК. Сняли его с поста председателя Закавказского ЦИК и дали ему работу уполномоченного по курортам в Кисловодске. Сейчас, когда выяснились все материалы, о которых доложил тов. Ежов, совершенно ясно, что Енукидзе должен понести серьезное наказание»19.

Пожалуй, самой агрессивной и нетерпимой оказалась речь Ягоды. И это понятно, ибо ему пришлось прежде всего защищать себя и свое ведомство. Защищать, пренебрегая тем, что слишком хорошо было известно участникам пленума о реальной практике подбора кадров. «Я думаю, товарищи, — начал выступление Ягода, — что Енукидзе своим выступлением уже поставил себя вне рядов нашей партии». Заявил он так наверняка для того, чтобы пресечь на корню слишком опасное для него дальнейшее обсуждение вопроса о проверке НКВД сотрудников Кремля, об ответственности за политическую их благонадежность прежде всего СПО. Мало того, Ягода попытался всю вину за провал такой работы, явно не относящейся к компетенции Енукидзе, возложить именно на него.

«Енукидзе не только игнорировал наши сигналы, но завел в Кремле свое параллельное «ГПУ», и, как только выявлял нашего агента, он немедленно выгонял его. Конечно, все это не снимает с меня ответственности. Я признаю здесь свою вину в том, что я в свое время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь… Все, что говорил здесь Енукидзе, это сплошная ложь… Вы здесь перед пленумом столько налгали, Авель, что нужно не только исключить вас из партии, нужно, по-моему, арестовать вас и судить»20.

Лишь потому, что на заседании появилось непредусмотренное предложение, высказанное Косиором и Ягодой, — арестовать Енукидзе и судить его, Ежову пришлось выступить вновь, на этот раз в роли уже не прокурора, а судьи. Он вынужден был признать достаточно серьезными промахи в работе органов безопасности. «Вину НКВД, — отметил Николай Иванович, — когда она есть, никто и никогда не замазывал».

Напомнил об осуждении Медведя и «других коммунистов, виновных в служебных упущениях, связанных с убийством тов. Кирова». И вслед за тем окончательно сформулировал требующееся решение:

«Если Енукидзе в своей речи по существу оправдывает все случившееся, а из речи это вытекает, если он не рвет своей связи, не пересматривает своих отношений ко всей этой белогвардейской своре, с которой он был связан, то, видимо, он хочет и решил порвать с партией»21.

Разумеется, после столь явного намека все проголосовали за вывод Енукидзе из ЦК, большинство — за его исключение из партии, и лишь меньшинство — за арест и предание суду22.

Через день советские газеты опубликовали сообщение о состоявшемся пленуме и принятые им резолюции. Вторая из них гласила:

«О служебном аппарате ЦИК СССР и т. Енукидзе. 1. Одобрить мероприятия контрольных органов по проверке и улучшению служебного аппарата ЦИК. Союза ССР. За политико-бытовое разложение бывшего секретаря ЦИК СССР А. Енукидзе вывести из состава ЦК ВКП(б) и исключить из рядов ВКП(б)»23.

Практически сразу же, начиная с 13 июня, во всех краях, областях, в Москве и Ленинграде прошли партийные активы, на которых «разъяснялись» решения пленума. И по первому пункту — «Об уборке урожая и сельскохозяйственных заготовках», и по второму, чтобы объяснить коммунистам маловразумительную формулировку «политико-бытовое разложение». Опубликованные же в «Правде» доклады на этих активах, сделанные руководителями самых крупных организаций, позволили узнать о происшедшем и беспартийным. Нет, не понять, а окончательно запутаться в сути событий из-за намеков на некую взаимосвязь Енукидзе с убийством Кирова, с «вредительством», неприкрытых угроз в адрес «классового врага», требований «усилить борьбу» с «гнилым либерализмом», «ротозейством», «самоуспокоенностью» и «благодушием». О том, что произошло с аппаратом ЦИК СССР, о собственно «Кремлевском деле» не было сказано ни слова.

Из доклада Н.С. Хрущева:

«…На предприятиях у нас были случаи порчи оборудования, в столовых — отравления пищи. Все это делают контрреволюционеры, кулаки, троцкисты, зиновьевцы, шпионы и всякая другая сволочь, которая объединилась теперь под единым лозунгом ненависти к нашей партии, ненависти к победоносному пролетариату. Злодейское убийство товарища Кирова в декабре прошлого года, дело Енукидзе должно мобилизовать всю партию, должно поставить нас на ноги, должно заставить нас так организовать нашу работу, чтобы ни один мерзавец не смог творить своего подлого дела»24.

Из доклада А.А. Жданова:

«Ярким примером коммуниста, забывшего свои элементарные по отношению к партии обязанности, попавшего в цепкие лапы классового врага и потерявшего свое партийное лицо, является Енукидзе… Енукидзе проявил не только недопустимое для большевика ротозейство, которым пользовались враги, но и оказывал прямую поддержку этим врагам… Дело Енукидзе показывает еще раз, что главным препятствием, мешающим разоблачать происки классового врага, является наша самоуспокоенность и благодушие»25.

Еще больше должна была всех запутать, запугать, подготовить к «охоте на ведьм» публикация доклада Косиора — единственного обличавшего былых вождей былой оппозиции:

«Из тех материалов, которые мы имели в связи с делом Енукидзе, для всех нас совершенно ясно, что и Зиновьев, и Каменев были не только вдохновителями тех, кто стрелял в тов. Кирова. Они были прямыми организаторами этого убийства. Они действовали в полном согласии с контрреволюционером Троцким…» И сделал категорический вывод: «Ярость классового врага усиливается, он бесится, а это требует от нас все более ожесточенной борьбы с ним»26.

Самым же жестким, даже кровожадным стал доклад, сделанный генеральным секретарем комсомола А.В. Косаревым на XI пленуме ЦК ВЛКСМ и широко растиражированный многими газетами. Говоря об актуальных задачах коммунистического воспитания молодежи, основу их он свел к «борьбе с классовым врагом». А раскрыл это положение на примере дела Енукидзе:

«Классовая борьба не затухает, а принимает новые, более сложные формы. Враг не уступает добровольно своего места. Его можно убрать только насильственно, методами экономического воздействия, методами организационно-политической изоляции, а когда в этом есть потребность — и методами физического истребления»27.

На этом хорошо организованная трехнедельная пропагандистская кампания внезапно завершилась. Печать о деле Енукидзе забыла. Навсегда. Забыли о нем и в партийных организациях. И лишь месяц спустя состоялись те самые закрытые процессы, которые и призваны были обосновать и подтвердить все те обвинения, выдвинутые на пленуме Ежовым и закрепленные априорно членами ЦК. Но процессы эти завершились несколько иначе, нежели хотелось бы Ягоде, на чем он, по существу, настаивал 2 мая, адресуясь лично к Сталину.

Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством В.В. Ульриха в закрытом — без участия обвинения и защиты — заседании 27 июля осудила по «Кремлевскому делу» 30 человек. Двоих (вместо 25), Синелобова и Чернявского, приговорили к расстрелу; 9, в том числе Л.Б. Каменева, его брата и первую жену того, — к десяти годам тюремного заключения; остальных — к заключению на срок от двух до семи лет. В тот же день Особое совещание НКВД по тому же делу приговорило к тюремному заключению на срок от трех до пяти лет 42 человека, к ссылке на два и три года — 37 человек, к высылке из Москвы — одного28.



Страница сформирована за 0.7 сек
SQL запросов: 170