Глава четырнадцатая

С огромным трудом группе Сталина удалось избежать весьма вероятной опасности, которая могла ее подстеречь при настоящем серьезном обсуждении окончательного текста проекта конституции на пленуме ЦК. Но, избавившись от одной, она тут же столкнулась с другой, не менее серьезной угрозой. Слишком очевидный провал оказавшегося бесплодным внешнеполитического курса грозил в любой момент породить жесткую, заведомо нелицеприятную критику узкого руководства.

Еще 24 октября 1936 г., на следующий день после подписания министрами иностранных дел Нейратом и Чиано германо-итальянского протокола о проведении согласованной внешней политики, Гитлер и Муссолини объявили о создании «оси Берлин — Рим». Менее месяца спустя, 15 ноября, в Берлине Нейрат и его японский коллега Мусякодзи подписали «Антикоминтерновский пакт». Заручившись союзниками в Европе и Азии, Гитлер открыто объявил, что теперь Италия и Германия могут победить не только большевизм, но и всю Европу, включая Великобританию. А 30 января 1937 г., выступая в рейхстаге, заявил: «Германия убирает свою подпись с Версальского договора». Война становилась неминуемой.

Несмотря на столь угрожающие события, ни французской, ни советской дипломатии так и не удалось добиться расширения антигерманского оборонительного блока. Осенью была полностью утрачена надежда на присоединение к нему Румынии, что стало несомненным после отставки министра иностранных дел Николае Титулеску, самого последовательного в Бухаресте сторонника сближения с Францией. Столь же призрачным оказались ожидания заключения договора о взаимопомощи с Великобританией. Премьер Стэнли Болдуин, полностью отрешившись от европейских проблем, весь год занимался матримониальными делами короля Эдуарда VIII, 11 декабря отрекшегося от престола. Единственному, как выяснилось, в британском правительстве стороннику активных действий, министру иностранных дел Антони Идену оставалось лишь изображать Кассандру, предупреждая о надвигающейся опасности, что он и сделал, выступая 14 ноября в Бедфорде:

«Если Европа будет в 1936 г. усеяна бумажными клочками разорванных договоров, то нельзя будет взирать на будущее с доверием. Нужно положить предел односторонним расторжениям договоров. Англия не намерена равнодушно созерцать вооружение Германии. Англия не допустит расчленения Испании»1.

Однако из объявленной Иденом программы Лондону удалось добиться лишь последнего пункта, да и то весьма своеобразно — за счет уступок другому агрессору, Италии. 2 января Лондон и Рим заключили «джентльменское соглашение» о взаимных интересах в Средиземном море, то самое, которое дорого обошлось британскому флоту после начала Второй мировой войны.

Даже Чехословакия, более других нуждавшаяся в коллективной системе безопасности, уже не проявляла былой твердости. Подвергаясь сильному давлению со стороны Берлина и шантажу судетских немцев, зная о существовании плана раздела страны между Германией, Венгрией и Польшей, но не встретив твердой поддержки Парижа и Лондона, она начала склоняться к поиску компромисса со своим слишком грозным западным соседом.

Но пожалуй, самую серьезную угрозу для политики узкого руководства таило развитие событий в Испании, где гражданская война постепенно стала перерастать в революцию, что должно было подтвердить правоту не Сталина, а Троцкого и Зиновьева. Такое положение на Иберийском полуострове бросалось в глаза любому, кто побывал там.

Сдерживать же надвигавшуюся революцию с каждой неделей становилось труднее, ибо ситуация в Испании приобретала все большую зависимость от европейских стран, но не от СССР или Комитета по невмешательству, а от Германии и Италии. Военное присутствие нацистов, первоначально выражавшееся в поставках франкистам оружия и отправке к ним «инструкторов», в ноябре 1936 г. качественно изменилось. Из Гамбурга в Кадис прибыл лишь формально добровольческий авиалегион «Кондор» — около трехсот боевых самолетов и танковый корпус.

А 4 января 1937 г., в соответствии с подписанным 26 ноября в Саламанке соглашением о помощи Италии франкистам, в южноиспанских портах высадился итальянский экспедиционный корпус численностью около 50 тысяч человек. Правовой основой появления войск интервентов стало признание Германией и Италией 18 ноября режима Франко, что противоречило их обязательствам, взятым при присоединении к соглашению о невмешательстве. Формальным же поводом — военная помощь СССР законному испанскому правительству и формирование с согласия последнего, начиная с 22 октября, интернациональных бригад, воинских частей из добровольцев, прибывших со всего мира для помощи республиканцам.

Приток интернационалистов совпал с битвой за Мадрид, начавшейся в конце октября и достигшей кульминации 6—9 ноября. Только благодаря самым решительным мерам республики — отказу от милицейской системы и возвращению к регулярной армии, формированию ее на основе декрета о мобилизации мужчин в возрасте от 20 до 45 лет — столицу удалось отстоять, хотя франкисты и сумели прорваться на западные окраины.

В самый разгар сражения за Мадрид Ларго Кабальеро отправил в отставку прежнее правительство и сформировал новое, не особенно отличавшееся от старого. Единственным, но весьма важным отличием нового кабинета стало вхождение в него четырех представителей Национальной конфедерации труда — наиболее радикальной и самой многочисленной в стране не столько профсоюзной, сколько политической организации анархо-синдикалистской ориентации.

К середине ноября положение на всех фронтах Испании стабилизировалось, что немедленно породило активизацию дипломатии. 5 декабря Великобритания и Франция направили ноты Германии, Италии, Португалии и СССР, то есть тем именно странам, которые в той или иной форме оказались причастными к гражданской войне, с предложением подтвердить свою приверженность политике невмешательства «в интересах мира, сохранения европейской цивилизации и гуманности»2. 9 декабря в ответных нотах, врученных М.М. Литвиновым послам Великобритании и Франции, советское правительство решительно подтвердило свою готовность «вместе с другими государствами вновь заявить о воздержании от прямых или косвенных действий, которые могли бы привести к иностранной интервенции в Испании, ожидая, однако, что будет обеспечен или гарантирован полный контроль такого же воздержания со стороны других государств»3. Советский Союз не хотел рисковать. Он должен был быть уверен в том, что если прекратит военную помощь законному правительству Испании, то то же сделают Германия, Италия и Португалия, поддерживавшие мятежников.

Следующую попытку сдержать агрессоров, разумеется чисто дипломатическую, сделал Комитет по невмешательству. В коммюнике от 9 декабря он призвал к запрещению как прямого, так и косвенного вмешательства в испанские дела. А для этого участники соглашения не должны были допускать использование своей территории для вербовки, отправки или транзита «лиц, предполагающих принять участие в гражданской войне в Испании или с какой-либо иной целью», а также предоставлять займы или кредиты противоборствующим сторонам4. Советское правительство 18 декабря через И.М. Майского выразило готовность и на этот раз не только принять все рекомендации Комитета, но и неуклонно соблюдать их, однако потребовало одновременно ввести строжайший контроль. Но тут же обнаружилось: Великобритания, инициатор данного предложения Комитета, настаивает на незамедлительном запрещении волонтерства, а вопрос о введении контроля, от которого отнюдь не отказывается, предполагает решить лишь в дальнейшем, путем консультаций5.

Причину столь своеобразной позиции Лондона вскоре объяснил Идеи. В беседе с Майским 21 декабря он выразил опасение, что Кремль, усиливая свое влияние на Мадрид благодаря военной помощи, намеревается установить в Испании советскую власть6. Вполне возможно, основанием для такого предположения могли послужить леворадикальные лозунги, под которыми выступали протроцкистская партия ПОУМ, Федерация анархистов Иберии и, в меньшей степени, Всеобщая конфедерация труда. Но как бы то ни было, такое положение означало одно: сталинская группа так и не сумела убедить западные демократии в том, что СССР стал иным, решительно порвал со старыми устремлениями, отказывается от ориентации на мировую революцию и больше не стремится при любой благоприятной возможности устанавливать коммунистические режимы там, где для того представится возможность.

Новый, 1937 год не только не принес положительных сдвигов в решении испанского вопроса, но и обнаружил усиление довольно неприятной для Москвы тенденции. Французские премьер Леон Блюм и министр иностранных дел Ивон Дельбос, пренебрегая национальными интересами, не очень задумываясь о последствиях своих решений, все больше и больше подпадали под влияние Лондона, безоговорочно выступая с поддержкой всех его предложений и вызывая тем открытое недовольство других членов кабинета.

Об этом откровенно говорили в беседе с советским полпредом В.П. Потемкиным министр обороны Эдуард Даладье и начальник генерального штаба Морис Гамелен. Они выразили тревогу «военных кругов Франции перед расширяющейся германской интервенцией в Испании и военными приготовлениями Германии». Вместе с тем «признали чрезвычайную опасность создания в Испании Гитлером антифранцузской военной базы». Кроме того, Даладье обвинил Великобританию «в том, что она воспротивилась оказанию помощи законному правительству Испании», причем отметил, что она же «двусторонним средиземноморским соглашением с Италией изолировала Францию и повысила требовательность Муссолини в отношении французского правительства»7.

Тем неприятные известия из Парижа для узкого руководства не ограничились. 19 января французские газеты опубликовали провокационное сообщение из Москвы, в котором говорилось о «возможности пересмотра советским правительством советско-французского пакта… представляющегося для СССР несколько обременительным». В.П. Потемкин категорически отверг как заведомо ложное утверждение прессы. Он заявил, что «для СССР французско-советский пакт остается одной из существенных гарантий общего мира в Европе». И добавил, что Москва, как и прежде, надеется ради упрочения пакта как можно скорее установить технический контакт генеральных штабов обоих государств8.

В столь крайне неблагоприятных внешнеполитических условиях узкое руководство 22 января 1937 г. все-таки решило провести новый открытый процесс — по делу арестованных осенью минувшего года Г.Л. Пятакова, К.Б. Радека, Г.Я. Сокольникова, Л.П. Серебрякова и других10. Суд над видными государственными и партийными деятелями, известными в прошлом как троцкисты, скорее всего, должен был послужить решению нескольких задач одновременно.

Для всего мира, и особенно Великобритании и Франции, СССР доказал бы свой отказ от прежнего экспансионистского курса, совершив ради этого ритуальное жертвоприношение тех, кто должен был символизировать леворадикальные устремления старого большевизма. Для широкого руководства процесс должен был явиться зримым итогом результатов назначения Ежова в НКВД, работы его наркомата по выполнению «Директивы», а вместе с тем и свидетельством неослабевающих возможностей группы Сталина в борьбе против идейных и политических противников.

Наконец, процесс вполне мог стать превентивным ответом Троцкому, готовившему рукопись «Преданная революция» к печати, попыткой таким грубым и жестоким способом предотвратить создание IV Интернационала. Ведь вряд ли случайно подготовка процесса совпала по времени с изменениями в жизни Троцкого. Высланный под нажимом Москвы из Норвегии Лев Давидович с женой 9 января — в день утверждения второго варианта обвинительного заключения — прибыл в Мексику10. Когда же в Москве, в Колонном зале Дома союзов, 23 января начался суд, Троцкий уже обосновался на новом месте — на вилле приютившего его великого художника Диего Риверы в пригороде мексиканской столицы.

В отличие от августовского, январский процесс открылся без пропагандистской подготовки. Так, «Правда» до начала публикации судебных отчетов ограничилась всего тремя материалами. 20 января дала сообщение «В прокуратуре Союза ССР», просто известившее: «В настоящее время органами НКВД закончено следствие по делу троцкистского «параллельного центра» в составе Г.Л. Пятакова, К.Б. Радека, Л.П. Серебрякова, Г.Я. Сокольникова… Дело слушанием в военной коллегии Верховного суда СССР назначено на 23 января».

На следующий день на первой полосе была помещена редакционная статья «Троцкистские шпионы, диверсанты, изменники родины», а на пятой — корреспонденция Михаила Кольцова из Мадрида «Агентура Троцкого в Испании».

Представшие 23 января 1937 г. перед судом 17 обвиняемых — из нескольких тысяч арестованных к тому времени троцкистов! — в соответствии с уготовленной им ролью фактически распадались на две разнородные группы.

К первой, основной, относились широко известные давние сторонники Троцкого Г.Л. Пятаков, Л.П. Серебряков, Н.И. Муралов, Я.Н. Дробнис, М.С. Богуславский, которые в ходе самой, пожалуй, бурной и значительной внутрипартийной дискуссии 15 октября 1923 г. подписали знаменитое «Заявление 46-ти» в защиту и поддержку позиции Троцкого. Все они, а также и К.Б. Радек за участие в «объединенной» оппозиции в конце 1927 г. были исключены из партии и отправлены в ссылку. Только после признания «ошибочности своих взглядов» их восстановили в рядах ВКП(б) и даже назначили на довольно высокие посты. С тех пор почти все они сумели сделать карьеру. Пятаков перед арестом занимал должность первого заместителя наркома тяжелой промышленности, Радек — заведующего Бюро международной информации ЦК ВКП(б), Серебряков — заместителя начальника Центрального управления шоссейных дорог и автотранспорта, Богуславский — начальника Сибмашстроя в Новосибирске, Дробнис — заместителя начальника Химкомбинатстроя в Кемерове.

Рядом с ними, да к тому же в числе главных обвиняемых, весьма странно выглядел единственный «зиновьевец» Г.Я. Сокольников. На XIV съезде партии он в первый и последний раз за годы советской власти поддержал оппозицию. Но не Троцкого, а Зиновьева и Каменева — «ленинградскую», она же «новая». Видимо, при установлении тех, кто должен стать обвиняемым по данному делу, более важным оказались не прежние политические взгляды и ориентация Сокольникова, а его послужной список. В 1917 г. он входил в состав ПБ; в 1918-м возглавлял советскую делегацию на переговорах с Германией и от имени РСФСР подписал Брестский мир; в 1923 — 1926 гг. был наркомом финансов. После того как Сокольников отошел от оппозиции, он был возвращен на государственную работу; на момент ареста работал заместителем наркома лесной промышленности.

Всем без исключения подсудимым было предъявлено одно общее, становившееся стандартным для таких процессов обвинение «в измене родине, шпионаже, диверсиях, вредительстве и подготовке террористических актов»11. Однако, как оказалось, в полном противоречии с этим и судебное присутствие под председательством В.В. Ульриха, и государственный обвинитель А.Я. Вышинский добивались совершенно иного. Прежде всего признаний Пятакова, Радека, Серебрякова, Сокольникова в том, что они с 1931—1933 гг. начали получать директивы от Троцкого и неуклонно следовать им12. Кроме того, столь же настойчиво от них требовали признаться в том, что они сформировали «параллельный центр» как руководящий орган подпольной организации, который начал активную деятельность в середине 1935 г.13 (для желающих размышлять на выбор: то ли после первого процесса по делу Зиновьева и Каменева, то ли с началом работы над проектом новой конституции).

Столь же важным оказалось и желание организаторов процесса вынудить главных обвиняемых «чистосердечно» признать свою вину. Ведь, собственно, ради того суд и проводился гласно, на него были приглашены зарубежные и советские журналисты. И пресса, а через нее и весь мир услышали такие признания, подтвердившие столь необходимые узкому руководству правомочность обвинения и беспристрастность суда.

Пятаков: …Самое тяжелое, граждане судьи, для меня не это, не тот приговор справедливый, который вы вынесете. Это сознание прежде всего для себя, сознание на следствии, сознание вам и сознание всей стране, что я очутился в итоге всей предшествовавшей преступной подпольной борьбы в самой гуще, в самом центре контрреволюции троцкистской.

Радек: После того, как я признал виновность в измене родине, всякая возможность защитительных речей исключена. Нет таких аргументов, которыми взрослый человек, не лишенный сознательности, мог бы защитить измену родине. На смягчающие вину обстоятельства претендовать тоже не могу. Человек, который 35 лет провел в рабочем движении, не может смягчать какими бы то ни было обстоятельствами свою вину, когда признает измену родине. Я даже не могу сослаться на то, что меня свел с пути истинного Троцкий. Я уже был взрослым человеком, когда встретился с Троцким, со сложившимися взглядами. И если вообще роль Троцкого в развитии этих контрреволюционных организаций громадна, то в тот момент, когда я вступал на этот путь борьбы против партии, авторитет Троцкого был для меня минимальным.

Сокольников: Я признал свою вину и свои преступления на предварительном следствии, полностью признаю их здесь и не имею к ним ничего добавить.

Серебряков: Тяжело сознавать, что я, вошедший с ранних лет в революционное движение и прошедший два десятка лет честным и преданным членом партии, стал в итоге врагом народа и очутился вот здесь, на скамье подсудимых. Но я отдаю себе отчет, что это произошло потому, что в свое время, совершив политическую ошибку и проявив упорство в ней в дальнейшем, я усугубил эту ошибку, которая по неизбежной логике судьбы переросла в тягчайшее преступление.

Богуславский: На процессе развернулась отвратительнейшая картина преступлений, предательств, крови, измен. И в этой картине я занимаю определенное место, место, которое правильно квалифицировано на языке уголовного кодекса статьями, выраженными в официальном заключении, и вчера подчеркнуто как подтверждение после судебного следствия государственным обвинителем. Я сегодня стою перед вами, как государственный преступник, предатель, изменник.

Дробнис: Воспитанный и вскормленный своим рабочим классом, я стал против этого класса как самый злейший враг и предатель его. Я нагромождал одно преступление за другим и расчищал путь Троцкому, который предавал и продавал оптом и в розницу социалистическую страну, рабочий класс, форсируя кровопролитную войну. Все это произошло потому, что я долгие годы продолжал жить в затхлом, вонючем, смрадном, зловонном троцкистском подполье.

Муралов: Свыше десяти лет я был верным солдатом Троцкого, этого злодея рабочего движения, этого достойного всякого презрения агента фашистов, врага рабочего класса и Советского Союза. Но ведь свыше двух десятков лет я был верным солдатом большевистской партии. Вот эти все обстоятельства заставили меня все честно сказать и рассказать и на следствии, и на суде. Это не мои пустые слова, потому что я привык быть верным в прежнее время, в лучшее время моей жизни, верным солдатом революции, другом рабочего класса14. Последовательно и неуклонно двигаясь к намеченной цели, которая и должна была стать самым высоким результатом процесса, Ульрих и Вышинский даже не попытались уточнить и развить те показания главных подсудимых, которые можно было бы использовать, скажем, для раскрытия структуры возглавляемой «параллельным центром» организации. Удовольствовались лишь упоминанием Богуславским, Радеком, Серебряковым тех региональных групп, о которых и без того уже было известно по процессам, прошедшим в минувшем году в Западной Сибири, на Украине, в Грузии15. Не обратили Ульрих и Вышинский внимания и на такие слова Сокольникова:

«Кроме заговора, другого оружия у нас не оказалось в руках. Никакие возможности массовой борьбы не были для нас открыты. Но и для заговора-то у нас своих собственных средств не оказалось достаточно. Даже для заговора»16.

О каком же заговоре шла речь, кто участвовал в нем, с какой целью, так и осталось неизвестным. Ведь более важным оказалось другое, заключительная часть приговора, гласившая: Л.Д. Троцкий и его сын, Л.Л. Седов, «в случае их обнаружения на территории Союза ССР подлежат немедленному аресту и преданию суду военной коллегии Верховного суда Союза ССР»17.

Отправить на печатьОтправить на печать