АСПСП

Цитата момента



Ничто так не украшает комнату, как дети, аккуратно расставленные по углам.
Владелец трехкомнатной квартиры

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ну вот, еду я в лифте, с незнакомым мужчиной. Просто попутчиком по лифту. Смотрюсь в зеркало, поправляю волосы и спрашиваю его: красивая? Он подтверждает - красивая! - и готов! Готов есть из моих рук. Не потому, что я так уж хороша в свои пятьдесят, а потому…

Светлана Ермакова. Из мини-книги «Записки стареющей женщины»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

Именно такой вариант решения был найден во время переговоров советского руководства с КРН, начавшихся в конце мая и продолжавшихся два месяца. Завершились они как нельзя кстати в те самые дни, когда Красная Армия, практически полностью освободившая Украину (под пятой оккупантов оставались лишь две области — Львовская и Станиславская), вышла на новую, с точки зрения международного права, спорную границу и ожидала приказа о наступлении на запад — на Варшаву. Находившаяся в Москве делегация КРН во главе с Э. Осубкой-Моравским, явно демонстрируя свое стремление к власти, 15 июля обратилась от своего и СПП имени к Сталину с меморандумом: «I. …Положение вполне созрело для создания Временного польского правительства (далее ВПП. — Ю. Ж.), и что дальнейшее промедление может привести к серьезным осложнениям. Во-первых: вступление Красной Армии на территорию Польши при отсутствии ВПП будет немедленно использовано враждебными элементами как в Польше, так и за границей для представления прихода Красной Армии как начала «русской оккупации». Во-вторых: создание ВПП подорвет основу тайной администрации польского эмиграционного правительства в Польше и его военных организаций… В-третьих: создание ВПП даст возможность обосновать отношения между Советским Союзом и Польшей на основе межгосударственных соглашений… В-четвертых: создание ВПП даст возможность объединить польские вооруженные силы в Польше и СССР под единым командованием…

II. Создание ВПП мы мыслим на основе Краевого национального совета, расширенного на первом этапе представителями других демократических организаций в стране и за границей. ВПП будет ответственно перед расширенной Краевой национальной радой, действующей вплоть до созыва Учредительного сейма как временного парламента, созданного польским народом в борьбе с гитлеризмом…»1

Ни КРН, ни СПП ничуть не смущала крайне узкая, до предела ограниченная политическая база того правительства, которое они намеревались образовать под эгидой Советского Союза. Действовать же так позволяло им важное обстоятельство. По сравнению с лондонскими кругами они обладали бесспорными преимуществами, надежно заменявшими им отсутствие даже намека на легитимность, прежде всего тем, что в отличие от правительства Миколайчика, их ВПП предстояло находиться, действовать не в эмиграции, а на освобождаемой польской территории. Кроме того, их вооруженные силы будут сражаться не в далеких от родины странах вроде Италии, а в самой Польше, каждодневно участвуя в освобождении ее от оккупантов. Однако не эти особенности возможного ВПП привлекли внимание Сталина и Молотова. Основой для их решения, ориентации отныне на КРН стало отношение последнего к польским границам, высказанное Осубкой-Моравским 22 июня, а затем подтвержденное в ходе третьего раунда переговоров, шедшего с 18 по 22 июля, согласие на предлагаемый Москвой сдвиг рубежей как на востоке, так и на западе. Да еще потому, что намечаемая администрация должна была включить представителей трех партий — ППР, РППС и СЛ, что демонстрировало ее коалиционность и тем самым формальное следование демократическим принципам. Советское руководство одобрило создание нового органа власти, но все же не как полноценного правительства, а его суррогата.

Под давлением Москвы КРН пришлось отказаться от планов немедленного создания ВПП и действовать в строго предписанных рамках. 21 июля якобы в еще не освобожденном Люблине была опубликована декларация о принятии верховного командования над 1-й польской армией в СССР и АЛ в Польше, объединенных с этого момента в Войско Польское. На следующий день, уже действительно в Хелме, первом крупном польском городе, из которого только что изгнали немцев, был издан манифест об образовании Польского комитета национального освобождения (ПКНО) — центрального органа временной гражданской администрации, все же явно претендующего на роль государственной власти. Пост председателя и руководителя отдела иностранных дел в нем получил Эдвард Осубка-Моравский (РППС), заместителей председателя — Анджей Витос (СЛ), наделенный также «портфелем» руководителя Отдела земледелия и аграрной реформы, и Ванда Василевская (СПП). Отдел национальной обороны возглавил командующий АЛ Михал Роля-Жимерский.

Сталину больше не было нужды скрывать свои планы и решения, учитывавшие уроки прошлого. 23 июля он объяснил Черчиллю: «Мы не хотим и не будем создавать своей администрации на территории Польши, ибо мы не хотим вмешиваться во внутренние дела Польши. Это должны сделать сами поляки. Мы сочли поэтому нужным установить контакт с Польским комитетом национального освобождения… В Польше мы не нашли каких-либо других сил, которые могли бы создать польскую администрацию». И тут же сделал весьма важную оговорку: «Польский комитет я не могу считать правительством Польши, но возможно, что в дальнейшем он послужит ядром для образования Временного польского правительства из демократических сил» 2. Тем самым Сталин оставил возможность для переговоров в будущем для отнюдь не исключаемого им слияния ПКНО и лондонского правительства на условиях, приемлемых для Советского Союза.

Практически то же, но уже вполне официальное . отношение СССР к ПКНО нашло выражение в еще одном документе — в заявлении НКИД от 26 июля, в котором, в частности, отмечалось: Советское правительство «рассматривает военные действия Красной Армии» как ведущиеся «на территории суверенного, дружественного, союзного государства. В связи с этим Советское правительство не намерено устанавливать на территории Польши органов своей администрации, считая это делом польского народа. Оно решило ввиду этого заключить с Польским комитетом национального освобождения соглашение…». А далее весьма настойчиво и многозначительно подчеркивалось новое, отнюдь не революционное, не коминтерновское отношение Кремля к государствам-соседям, то отношение, как это уже было при переговорах с Финляндией и Румынией, которое не только должно было успокоить поляков, избавить их от страха за будущее, но и дать понять всему миру, что СССР уже иной. «Советское правительство, — провозглашалось в этом документе НКИД, — заявляет, что оно не преследует цели приобретения какой-либо части польской территории или изменения в Польше общественного строя (выделено мною. - Ю. Ж.)3.

Подобная позиция, как тогда, судя по всему, представлялось советскому руководству, должна была полностью исключить всю ту сложность, неопределенность, которая и породила разрыв дипломатических отношений с эмигрантским правительством. Она позволяла вместе с тем перехватить инициативу, заставить, что, возможно, и предполагалось, Черчилля обратиться к Сталину с просьбой разрешить Миколайчику приехать в Москву и принять тем самым новые правила игры, установленные на этот раз Кремлем. Руководство СССР не просчиталось. «Наше искреннее желание, — писал британский премьер 25 июля Сталину, — заключается в том, чтобы все поляки объединились в деле изгнания немцев из их страны и в деле создания той свободной, сильной и независимой, дружественным образом сотрудничающей с Россией Польши (выделено мною. — Ю. Ж), которую Вы провозгласили в качестве Вашей цели»4.

При сложившихся достаточно определенных обстоятельствах у эмигрантского правительства оставалась только одна возможность удержаться у власти: самим освободить Варшаву и перебраться туда до прихода частей Красной Армии и Войска Польского. Только таким образом оно могло стать хозяином положения и вынудить Москву к прямым переговорам лишь с ним. Именно поэтому 1 августа по приказу, поступившему из Лондона, возглавляемая генералами Бур-Коморовским и Монтером, АК начала в польской столице вооруженное восстание, поначалу развивавшееся успешно. Повстанцы обладали численным превосходством над противником — практически двойным. Использовали они и весьма выгодное в тот момент положение на фронте — советские войска еще 29 июля вышли к Висле всего в 90 км южнее Варшавы, создав угрозу обхода и окружения находившейся там немецкой группировки. С. Миколайчик вместе с С. Грабским, председателем Национального совета (органа, заменявшего сейм), и Т. Ромером, министром иностранных дел, прибыли в Москву 29 июля. Они надеялись, используя весьма благоприятную для себя ситуацию, добиться от советского руководства согласия на образование правительства национального единства на предлагаемой ими основе — с предоставлением в нем минимального числа мест представителям КРН. Но Сталин и Молотов не торопились и приняли делегацию только 3 августа, заставив ее четыре дня томиться в бесцельном ожидании. Выслушав предложение Миколайчика и его первую, предельно оптимистическую информацию о Варшавском восстании, Иосиф Виссарионович выразил готовность отдать приказ о помощи варшавянам оружием и боеприпасами, но достаточно твердо заявил, что говорить о новом правительстве, его составе следует не с ним, а с членами ПКНО5.

Миколайчику и его спутникам не оставалось ничего иного, как последовать данному совету. Переговоры с Осубкой-Моравским, Витосом, Жимерским и Василевской они провели уже 6 и 7 августа, предложив политическим конкурентам 20 процентов мест в будущем правительстве. Ожидали торга из-за количества министерских портфелей, но оказались втянутыми в дискуссию о том, на какую конституцию теперь следует опираться на оценивавшуюся как демократическую 1921 г., или на ту, что действовала с 1935 г., являлась юридической базой режима «санации» и рассматривалась оппозицией еще до войны как полуфашистская. Осубка-Моравский настаивал на безусловном возврате к конституции 1921 г., гарантируя при согласии «лондонцам» пост премьера и еще три ключевых министерства. Миколайчик, понадеявшись на близкую победу АК в Варшаве, уклонился от прямого ответа, предложив продолжить контакты в самом скором времени. Перед отъездом в Лондон, 9 августа, Миколайчика еще раз приняли Сталин и Молотов. О будущем правительстве они не сказали ни слова, зато стали настойчиво убеждать в том, что для них оставалось важнейшим, — на выгоде для Польши возврата ей западных земель с такими крупными промышленными городами, как Вроцлав (Бреслау) и Щецин (Штеттин), взамен уже утраченных де-факто восточных земель с Вильной и Львовом6. Узкое руководство все это считало неоспоримой реальностью. В приказе Верховного Главнокомандования, подписанном Сталиным в тот самый день и затрагивавшем, на первый взгляд, частную проблему — сбор трофейного имущества, недвусмысленно отмечалось: территория независимой Польши начинается к западу от линии Керзона7.

Между тем положение повстанцев в Варшаве резко ухудшилось. Немцы не только не начали отход на запад, как предполагало командование АК, но и бросили на польскую столицу мощные силы, включавшие четыре танковые дивизии. Теперь судьбу города и его населения могли решить только действия Красной Армии, но она все еще находилась достаточно далеко. Расчеты правительства Миколайчика явно не оправдались, и советское руководство поспешило сформулировать свою оценку происходящего, полностью отмежевавшись от него.

12 августа сообщение ТАСС отмечало: «Газеты и радио польского эмигрантского правительства в Лондоне… делают намеки на то, что будто бы повстанцы в Варшаве находились в контакте с советским командованием, а последнее не оказало им должной помощи. ТАСС уполномочен заявить, что эти утверждения и намеки иностранной печати являются либо плодом недоразумения, либо проявлением клеветы на советское командование. ТАСС известно, что со стороны польских лондонских кругов, ответственных за происходящее в Варшаве, не делалось никаких попыток заранее уведомить и согласовать с советским военным командованием какие-либо выступления в Варшаве. Ввиду этого ответственность за происходящее в Варшаве падает исключительно на польские эмигрантские круги»8.

16 августа Сталин писал Черчиллю: «Варшавская акция представляет безрассудную ужасную авантюру, стоящую населению больших жертв. Этого не было бы, если бы советское командование было информировано до начала варшавской акции и если бы поляки поддерживали бы с последним контакт». И еще раз, 22 августа, Сталин — Черчиллю: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет известна всем. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки, авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы…»9

И все же, несмотря на столь резкое осуждение лондонского правительства и командования АК, советское руководство попыталось облегчить положение повстанцев. Когда соединения 1-го Белорусского фронта вышли наконец на ближние рубежи Варшавы, его командующий К.К. Рокоссовский связался со Сталиным. «Я доложил, — вспоминал позднее Константин Константинович, — обстановку и обо всем, что связано с Варшавой. Сталин спросил, в состоянии ли войска фронта предпринять сейчас операцию по освобождению Варшавы. Получив от меня отрицательный ответ, он попросил оказать восставшим возможную помощь, облегчить их положение»10.

Начиная с 13 сентября началось интенсивное, регулярное снабжение по воздуху повстанцев оружием, боеприпасами, продовольствием и медикаментами. Советская авиация по указаниям командования АК прикрывала с воздуха освобожденные ею районы города, бомбила немецкие войска. 14 сентября части 1-го Белорусского фронта сумели занять Прагу — правобережную часть Варшавы, а через день 1-я польская дивизия форсировала Вислу, пытаясь с севера войти в польскую столицу и соединиться с повстанцами. Однако тяжелые бои с превосходящими силами противника вынудили десантников 23 сентября отойти назад, за реку. Теперь восстание было обречено, и 2 октября Бур-Коморовский подписал капитуляцию.

Второй визит Миколайчика в Москву, проходивший с 12 по 19 октября, не изменил отношений лондонцев и советского руководства, ибо отныне Кремль полностью полагался лишь на КРН и ее ПКНО. Не привели к каким-либо положительным сдвигам встречи польского премьера 13 октября со Сталиным и Черчиллем, а 14 октября с Черчиллем и Иденом, которые демонстративно отказались поддерживать претензии «лондонцев» на западные области Белоруссии, Украины и Виленщину. Особенно ярко проявился новый подход Великобритании к польской проблеме в высказываниях британского премьера.

«Миколайчик. Сталин заявил, что граница между Польшей и Россией должна проходить по линии Керзона.

Черчилль (раздраженно). Я умываю руки. Что касается меня, то я отказываюсь от этого дела. Мы не будем нарушать мир в Европе только потому, что поляки ссорятся между собой. Вы с вашим упрямством не видите, как обстоит дело. Мы расстанемся, не придя к соглашению. Мы расскажем миру, насколько вы неблагоразумны. Вы хотели развязать новую войну, в которой погибнет 25 миллионов человек. Но вам ни до чего нет дела.

Миколайчик. Я знаю, что наша судьба была предрешена в Тегеране.

Черчилль. Она была там спасена… Польша получит гарантии трех держав. От нас — наверняка. Действия президента ограничены американской конституцией. Во всяком случае, вы ничего не теряете, потому что русские все равно уже там. Миколайчик. Мы теряем все.

Черчилль. Болота Припяти и пять миллионов человек. Украинцы не принадлежат к вашему народу. Спасайте свой народ и предоставьте нам возможность для эффективных действий»11.

Столь же безрезультатными оказались и контакты 17 октября с Осубкой-Моравским. Миколайчик пытался придерживаться старой линии, предлагая ППР три места в будущем правительстве и категорически отвергая даже возможность объединения с ПКНО. Разумеется, Осубка-Моравский не мог принять столь унизительные для него условия достижения компромисса, поэтому вернувшемуся в Лондон после полного провала своей миссии Миколайчику пришлось 24 ноября подать в отставку и уступить пост премьера представителю крайне правого крыла ППС Т. Арцишевскому.

Теперь руки у Кремля оказались развязанными. Ведь его попытки, хотя и весьма вялые, в достижении примирения на деловой основе двух польских политических группировок не увенчались успехом. Они окончились безрезультатно только из-за очевидной уже всем несговорчивости и бессмысленного упрямства «лондонцев». А раз все произошло именно так, то, следовательно, можно было и пойти навстречу властолюбивым устремлениям КРН. Позволить наконец осуществить ей давно желанное — преобразовать ПКНО во временное правительство. Это и произошло 31 декабря, формально — по настойчивому требованию населения освобожденных районов Польши. И практически сразу же, 5 января 1945 г., СССР признал новый властный орган12.

Благоприятная ситуации, сложившаяся летом 1944 г., предоставила советскому руководству возможность попытаться осуществить программу-максимум своей доктрины национальной безопасности. Не ограничиваться достигнутым — созданием пояса дружественных стран вдоль западной границы, а продвинуться несколько дальше — возвести еще одну, дальнюю «линию обороны», установить тесные союзнические долговременные отношения с Чехословакией, Югославией и Болгарией.

На редкость стремительно и в то же время необычайно удачно для Советского Союза менялось положение в Болгарии. Едва только Красная Армия вышла на ее северную границу, как в Софии — 5 сентября — поспешно огласили программную правительственную декларацию: заявили о восстановлении демократических свобод, роспуске фашистских организаций, о денонсации антикоминтерновского пакта и намерении впредь проводить политику нейтралитета. Однако СССР и его союзников подобная попытка уклониться от принципиальных решений не удовлетворила, ибо мало что меняла по существу, сохраняла в силе давнюю ориентацию страны на Берлин, пребывание на болгарской территории немецких войск и болгарских оккупационных — в Греции и Югославии. Именно поэтому Советский Союз счел возможным, даже необходимым разорвать дипломатические отношения с Болгарией и объявить ей войну.

7 сентября софийский режим попытался вновь отсрочить свой крах очередными уступками — разорвал все же дипломатические отношения с Германией, а 8-го — декларировал состояние войны с нею, однако даже с такими мерами он безнадежно опоздал. Соединения Красной Армии уже начали продвижение от Дуная к югу, не встречая ни малейшего, хотя бы символического сопротивления со стороны болгарской армии. В тот же день в Софии было сформировано новое правительство — Кимона Георгиева, которое отдало приказ об аресте членов прогерманского регентского совета и объявило о готовности сделать все, что только от него потребуют, для официального выхода из войны.

Удовлетворенное достигнутым, советское руководство заявило о прекращении военных действий в Болгарии. Условия же, предъявленные правительству Георгиева, оказались достаточно мягкими — требовали лишь вывода войск с территорий Югославии и Греции, занятых в ходе боевых действий на стороне Германии. Эвакуация болгарских частей началась 10 октября, а 28 октября в Москве министр иностранных дел Болгарии П. Стайнович и командующий 3-м Украинским фронтом маршал Ф.И. Толбухин подписали соглашение о перемирии.

Единственной страной, где столь удачно опробованный трижды сценарий не оправдал себя, стала Чехословакия, с которой у Советского Союза на всем протяжении войны ни разу не возникало ни проблем, ни осложнений. Еще 18 июля 1941 г. в Лондоне с ее правительством в эмиграции был подписан договор о совместной борьбе с Германией, развитый московским соглашением от 27 сентября 1941 г., регламентировавшим создание на территории СССР чехословацких воинских частей, и лондонским от 12 декабря 1943 г. — о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве. В феврале 1942 г. в Советском Союзе началось формирование отдельного чехословацкого батальона, который спустя два года удалось развернуть в корпус: две пехотные, одну десантную, одну танковую бригады и авиаполк, с марта 1943 г. доблестно действовавший на советско-германском фронте.

В середине апреля 1944 г. Красная Армия вышла в районе Закарпатья на старую границу Чехословакии, но не стала преодолевать Карпаты. Предполагалось, что двинутся советские части дальше на запад только после того, как сложится благоприятная военно-политическая обстановка, — когда Словацкий национальный совет (СНС) — региональный центр антифашистского сопротивления, образованный осенью 1943 г. на многопартийной основе, начнет вооруженное восстание; опираясь на настроенную антинемецки 47-тысячную армию марионеточного «Словацкого государства», собственными силами освободит территорию от Кошице до Брно. Рассчитывая на безусловную удачу задуманного, СССР и Чехословакия еще 30 апреля заключили соглашение, предусматривавшее в деталях взаимоотношения командования Красной Армии с национальной администрацией правительства Эдуарда Бенеша, которую предполагалось создавать в ходе восстания. Новый документ вместе с тем подтвердил и весьма важное обстоятельство для послевоенного устройства Европы: независимость Чехословакии в границах, существовавших до Мюнхена.

К сожалению, план, рассчитанный на приближение победы с минимальными жертвами, осуществить не удалось. Буквально в канун восстания, 29 августа, части вермахта оккупировали Словакию и разоружили наиболее дееспособный Восточно-словацкий корпус, захватив все перевалы в Карпатах. И хотя 30 августа СНС все же провозгласил свержение пронацистского режима Тисо, а через день — воссоздание Чехословацкой республики в довоенных границах, овладеть положением он так и не смог. Боевые действия приняли характер разрозненных столкновений местного значения, сразу же став всего лишь партизанскими. Не повлиял существенно на обстановку значительный по размерам советский десант, который должен был усилить и поддержать повстанцев. Неудачно завершилась и операция 1-го и 4-го Украинских фронтов, попытавшихся прорваться через перевалы и изменить тем самым ситуацию. И наступление Красной Армии, и словацкое восстание захлебнулись к концу октября.

Выход советских войск на Балканы позволил Москве решительно вмешаться в крайне сложное, ни с чем не сравнимое положение, сложившееся в Югославии. Там длительное время беспощадно боролись, но главным образом между собою, несколько политических группировок. С одной стороны, союзники Германии: хорватские легионеры, усташи и домобранцы-ополченцы; «Белый корпус» — три полка русских эмигрантов-врангелевцев; словенские домобранцы. С другой — антифашистские силы: четники (партизаны) генерала Драже Михайловича, министра обороны королевского правительства в эмиграции; народно-освободительная армия (НОА) под командованием Иосипа Броз Тито, созданная на основе коммунистических партизанских отрядов, начавших сопротивление оккупантам еще в июле 1941 г. При этом ситуацию доводило до абсурда то, что четники сражались не столько с немецкими и итальянскими частями, сколько с НОА, которой приходилось одновременно с борьбой на два фронта еще защищать сербское и черногорское православное, боснийское мусульманское население от хорватов-католиков.

Британское командование, поддерживавшее тесные связи с королем Югославии Петром II и его правительством, находившимся в Каире, после высадки союзников в Италии установило отношения также и со штабом НОА, начало снабжать оружием и ее. Именно тогда Москва сделала свой окончательный выбор — в декабре 1943 г. осудила действия четников, являвшихся, по мнению НКИД, фактическими пособниками Германии, и высказалась в поддержку Национального комитета освобождения Югославии (НКОЮ), политического крыла НОА. В феврале следующего года советское руководство отклонило предложение королевского правительства заключить с ним пакт о взаимопомощи, а в марте направило к Тито военную миссию во главе с генерал-лейтенантом Королевым. Еще сильнее ориентацию Кремля подчеркнул ставший демонстративным прием 19 июля Сталиным прибывших в Москву представителей штаба НОА Терзича и Джиласа.

Подобный поворот событий вынудил югославского премьера Пурича, проводившего политику конфронтации с коммунистами, подать в отставку. Утвержденному главой нового кабинета Шубашичу пришлось потребовать от Михайловича прекратить борьбу с частями НОА и выступить вместе с нею единым фронтом. Эти отношения были закреплены во время переговоров в середине июня на территории Югославии Шубашича с Тито и привели к формированию кабинета, включившего двух представителей НКОЮ — Вукославлевича и Марушича. 22 июля Шубашич от имени короля объявил о назначении Тито верховным главнокомандующим всеми югославскими силами сопротивления, а месяц спустя упразднил штаб Драже Михайловича.

Королевскому правительству столь сложный, явно невыгодный для него маневр пришлось осуществить прежде всего под значительным воздействием Черчилля. Не довольствуясь уже достигнутым югославскими политическими кругами, британский премьер 12 и 13 августа лично принял Шубашича и Тито в Лондоне, подчеркнув в беседе с ними всю неотложность единства антигитлеровских сил. Ну а побуждало Черчилля поступать именно так стремление усилением борьбы в Югославии вынудить части вермахта как можно быстрее покинуть Грецию, где высадка английских войск была намечена на начало октября.

Не бездействовало и руководство СССР, вносило собственный, весьма ощутимый вклад в совместную борьбу. Командование Красной Армии, использовав как базы Южную Италию, Румынию и Болгарию, в течение июля — сентября поставило штабу НОА вооружение и боеприпасы для двенадцати пехотных и двух авиадивизий. Усилив таким образом боеспособность сил Тито, советские войска 28 сентября начали Белградскую операцию, позволившую уже в начале октября, с официального согласия НКОЮ и совместно с НОА, освободить значительную часть Восточной Югославии, а 20 октября — и ее столицу.

Своеобразным завершением действий союзников в Европе за 1944 год, предвосхищением решений, принятых позже в Ялте и Потсдаме, стал впоследствии широко известным своеобразный «джентльменский» договор, заключенный Черчиллем и Сталиным в Москве 9 октября. Фактически — о сферах интересов, о сферах влияния Великобритании и СССР, что должно было послужить, с их точки зрения, одним из краеугольных камней послевоенного устройства мира. Договор, следующим образом описанный британским премьером в военных мемуарах.

«Создалась деловая атмосфера, — вспоминал Черчилль, — и я заявил: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам — в Югославии?» Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:

«Румыния

Россия — 90 процентов Другие — 10 процентов Греция

Великобритания (в согласии с США) — 90 процентов

Россия — 10 процентов Югославия — 50:50 процентов Венгрия — 50:50 процентов Болгария

Россия — 75 процентов Другие — 25 процентов».

Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать»13. Польский вопрос, хотя он обсуждался и в тот день, и позже, остался неурегулированным.

В мемуарах Черчилль не упомянул только об одной детали своего разговора со Сталиным, той, о которой он довольно отстраненно сообщил две недели спустя Рузвельту: Сталин «хочет, чтобы Польша, Чехословакия и Венгрия образовали сферу независимых антинацистских просоветских государств, причем первые два могли бы объединиться»14. О своей реакции на такое предложение, явно расширявшее пределы возможной договоренности, Черчилль умолчал. Не прореагировал на него в своем ответе и Рузвельт.

Глава 10

В первых числах января 1945 г., через шесть месяцев после высадки союзников в Нормандии, нацистский режим все еще продолжал упорно сопротивляться, удерживая практически всю Центральную Европу, контролируя, помимо собственно Германии, большую часть Польши, Чехословакию, Австрию, Северо-Западную Венгрию, северные районы Югославии и Италии, Нидерланды, Данию, Норвегию. Вермахт противостоял Красной Армии на западном берегу Вислы, не подпускал к Рейну американские, британские и французские дивизии. Однако даже такая, весьма выгодная для Германии стратегическая ситуация изменить что-либо уже не могла. Кольцо союзнических войск готово было сжаться в любой момент, и потому скорая гибель Третьего рейха была предрешена и неизбежна. Не вполне ясным оставалось лишь одно — что же последует за победой.

Члены «большой тройки» настойчиво стремились как можно быстрее завершить обсуждение остававшихся спорными проблем: окончательно решить судьбу Германии — быть ли ей расчлененной навсегда — на несколько самостоятельных государств, или временно — на зоны оккупации; определить величину и форму репараций, которые предстояло взыскать с побежденного противника; согласовать, наконец, свои весьма различные представления о послевоенном устройстве мира, разумеется, для начала — Европы. Но стремительно приближавшаяся развязка обнаружила не столько сближение, сколько дальнейшее расхождение, и довольно значительное, по большинству этих вопросов.

Советское руководство пыталось твердо придерживаться столь выгодного для него «джентльменского» соглашения от 9 октября — даже не буквы, а духа его. Оно не делало ни малейших попыток изменить общественный строй, «советизировать» страны, где находились части Красной Армии, довольствовалось достигнутым и потому сотрудничало со сформированными там многопартийными правительствами, возглавляемыми отнюдь не коммунистами: в Румынии — с монархией и кабинетом беспартийного генерала Сатанеску; в Болгарии — также с монархией и правительством Георгиева; в Венгрии — с временным правительством во главе с представителем партии мелких хозяев Миклошем; в Югославии — с утвержденным королем кабинетом Шубашича. Более того, Кремль никак не реагировал на кровопролитные бои, шедшие в Греции между британскими войсками и ЭЛАС, партизанами-коммунистами. Смирилось советское руководство и со своим неучастием в решении внутриполитических проблем стран Западной Европы. Хорошо осведомленное о разногласиях Рузвельта и Черчилля по отношению к де Голлю, оно признало его временное правительство только после Вашингтона и Лондона, потому надеялось на такое же отношение Великобритании и США, на возможность и впредь решать все назревшие проблемы столь же компромиссно. И, как оказалось, напрасно, ибо и премьер, и президент вели собственную игру, пытаясь достигнуть исключительно своих целей.

Рузвельт оставался приверженцем ограниченно изоляционистской политики. Он открыто предупреждал Черчилля еще в середине ноября 1944 г. о скором уходе американцев из Европы: «После краха Германии я должен буду доставить свои войска на родину настолько быстро, насколько это позволят сделать транспортные средства»1. Своей позиции он не изменил, хотя британский премьер пытался настойчиво убедить его в обратном, доказывая, что французских сил будет явно недостаточно для послевоенного сдерживания Германии. Все интересы Рузвельта сосредоточивались прежде всего на Азиатско-Тихоокеанском регионе — на судьбах Китая, Французского Индокитая, Филиппин, Нидерландской Индонезии, на завершении борьбы с Японией, что казалось для США более значимым, нежели положение в Европе после победы.

Черчилль с такими доводами президента соглашался, но лишь отчасти, даже объяснял собственную уступчивость в переговорах со Сталиным теми же причинами. Он писал Рузвельту: «Вас, вероятно, уже информировали о явной решимости советского правительства напасть на Японию после ниспровержения Гитлера, о тщательном изучении им этой проблемы и о его готовности приступить к межсоюзнической подготовке в широких масштабах. Когда нас кое-что раздражает, мы должны помнить о величайшей ценности этого фактора для сокращения всей борьбы в целом (выделено мною. — Ю. Ж.)»2. Но все же Черчилль никак не мог отказаться от того, что считал стержнем традиционной британской политики, — достижения равновесия в Европе так, как это понимали в Лондоне.

Именно так мотивировал Черчилль твердую решимость защищать ту советско-польскую границу, на которой настаивал Сталин. «Я уже информировал парламент на открытом заседании, — писал Черчилль 18 октября 1944 г. Рузвельту, сразу же по возвращении из Москвы, — о нашей поддержке линии Керзона как основы для урегулирования пограничных вопросов на востоке, а наш 20-летний договор с Россией делает для нас желательным определить нашу позицию в той мере, в какой это не требуется в настоящее время от Соединенных Штатов»3. Столь же прямо объяснял он и договоренность со Сталиным, достигнутую 9 октября: «Нам абсолютно необходимо попытаться прийти к единому мнению о Балканах с тем, чтобы мы могли предотвратить гражданскую войну в ряде стран в условиях, когда мы с Вами будем, вероятно, сочувствовать одной стороне, а д. Д. («дядя Джо», Сталин. — Ю. Ж.) другой»4.

Вместе с тем Черчилль, когда, как он думал, того требовали интересы Великобритании, не считался с парадоксальностью создаваемой им ситуации и действовал в явном противоречии с данными им же самим объяснениями, зато в полном соответствии с «джентльменским» договором от 9 октября. Несмотря на протесты американской общественности и вялые возражения Рузвельта, он отдал приказ британским экспедиционным силам в Греции выступить на стороне монархистов в их вооруженной борьбе с республиканцами, сам же развязал, да еще на долгие годы, ту самую гражданскую войну, которой якобы столь опасался. Но объяснял он свое неожиданное решение отнюдь не искренне, не подлинными стратегическими планами своей страны в восточном Средиземноморье. Черчилль лукавил, сообщая о греческих делах в очередном послании Рузвельту: «Если бы мы вывели свои войска, а это мы легко могли бы сделать, в результате чего произошла бы ужасающая резня и в Афинах утвердился бы крайне левый режим коммунистического направления»5.

Подобные недомолвки, порожденные расхождениями во взглядах и целях, и обусловили необходимость новой, второй по счету встречи «большой тройки», которая смогла состояться только в феврале 1945 г. по вполне понятной и обоснованной причине — после президентских выборов в США и официального вступления в должность Франклина Делано Рузвельта. Тем временем сложные международные проблемы все сильнее втягивали Советский Союз в несвойственную для него, незнакомую, а потому полную неожиданностей глобальную стратегию, вынуждали его играть определенную роль уже не только в Европе, но и в Азии. Вместе с тем на целое десятилетие была определена борьба взглядов внутри узкого руководства по двум решающим вопросам — экономические возможности для проведения глобальной стратегии и ее идеологическое обеспечение.

Один из самых популярных в то время американских журналов «Сатердей ивнинг пост» в номере за 18 ноября 1944 г. опубликовал пространную статью под сенсационным и даже двусмысленным заголовком — «Время Сталина истекает». Автор ее, Генри Кессиди, известный обозреватель и шеф московского бюро Ассошиэйтед Пресс, пользовался заслуженным доверием и считался авторитетным специалистом по проблемам СССР. Из многих других иностранных журналистов, находившихся тогда в советской столице, его выделяло то, что он наряду с англичанами Ральфом Паркером («Таймс») и Кингом (Рейтер), сумел за годы войны взять интервью у Сталина, получить от него письменные ответы («письма», как их называла американская пресса) на свои вопросы. И не единожды, как его коллеги, а дважды, 3 октября и 13 ноября 1942 г. — о значимости второго фронта.

Статья «Сатердей ивнинг пост», в целом весьма объективная и довольно благожелательная, содержала достаточно неожиданную для читателей деталь. «Иосиф Сталин, — писал Кессиди, — знает теперь, что он не проживет достаточно долго, чтобы завершить свою работу… Последнее время в своих беседах с посетителями Сталин, почти с грустью говоря о будущих пятилетних планах экономического развития Советского Союза или о послевоенной торговле и сотрудничестве, прерывал себя фразой — «Если доживу… если доживу». Он произносит эту фразу скорее в утвердительном, чем в условном тоне. Сталин, которому 21 декабря исполняется 65 лет, знает, что он не доживет…»

Чтобы не быть превратно понятым, Генри Кессиди поспешил оговориться: «Этим я не хочу сказать, что Сталин умирает». Но все же он счел необходимым дать собственный прогноз развития ситуации в СССР, основанный именно на пессимистической оценке здоровья вождя. «Более вероятно, — высказал предположение журналист, — что он будет придерживаться умеренного консервативного курса для того, чтобы сохранить то, что он может сделать перед тем, как умрет»6.

Вряд ли на американских читателей более чем странное сообщение из далекой Москвы произвело какое-либо впечатление, скорее, их должно было беспокоить состояние только что избранного на четвертый срок собственного президента, Франклина Делано Рузвельта. Но то, что отныне знали о здоровье Сталина жители США, да и не только они, в СССР являлось тщательно охраняемой государственной тайной, для всех, кроме узкого руководства да некоторых наиболее высокопоставленных сотрудников аппарата ЦК. Статью Кессиди, хотя и с семимесячным опозданием, в Управлении пропаганды сочли необходимым перевести, сделав ее доступной крайне ограниченному кругу лиц 7. Однако важным, определяющим дальнейшее поведение стала не столько мрачная информация из США, а новое, внезапное и весьма существенное изменение в расстановке сил на политическом Олимпе. Оказалось, что кадровые перемещения, проведенные совсем недавно, всего лишь в мае, далеко не последние. Они вдруг возобновились, и — парадоксально — не когда-либо, а именно в ноябре 1944 г. И снова им предшествовали несущественные, рутинные назначения на более низком уровне.

Еще в июле И.Т. Пересыпкина освободили от обязанностей наркома связи, оставив начальником Главного управления связи НКО8. Новым наркомом стал его многолетний первый заместитель К.Я. Сергейчук. Несколько позже, в начале сентября, К.П. Субботина, наркома заготовок, уже сняли как «не справившегося», назначили на освободившийся «горячий» и малопривлекательный пост первого секретаря Ростовского обкома Б.А. Двинского, а две недели спустя наркомзаг изъяли из ведения А.И. Микояна и передали для «наблюдения» за его работой Г.М. Маленкову9.

Действительно важным, наиболее значительным и определившим принципиально новую ситуацию оказалось изменение в положении Н.А. Булганина. Начиная с июня 1941 г. его использовали исключительно на «военной» работе — членом военного совета фронта: сначала — Западного, с октября 1943 г. — 2-го Прибалтийского. Однако перевод не спас Булганина от ответственности за допущенные просчеты и ошибки. Ставка, обеспокоенная слишком затянувшимися неудачами Западного фронта, в апреле 1944 г. для расследования причин происходившего образовала специальную комиссию. В нее вошли от Секретариата ЦК Г.М. Маленков (председатель) и А.С. Щербаков, от Генштаба — С.М. Штеменко, Ф.Ф. Кузнецов и А. Шимонаев. На основании их выводов и рекомендаций В.Д. Соколовского сняли с командования фронтом, понизили в должности до начальника штаба 1-го Украинского фронта. А Н.А. Булганину решением ПБ от 20 апреля вынесли партийный выговор, отстранив от должности члена военного совета 2-го Прибалтийского фронта «как не справившегося со своими обязанностями»10.

Опала Булганина продолжалась на удивление недолго, всего три недели. Уже И мая его, несмотря на официально установленную некомпетентность, вновь назначили на ту же должность, на этот раз — 1-го Белорусского фронта. Но и там Булганину не удалось реабилитировать себя, доказать делом, что восстановление его на прежнем посту оправдано. И потому 1 августа Булганина все же освободили от «военной» работы и утвердили представителем СНК СССР при Польском комитете национального освобождения — дали должность, не соответствующую уровню даже посла. А если еще учесть, что незадолго перед тем, в мае, Н.А. Булганин перестал быть заместителем председателя союзного Совнаркома, то почти с полной уверенностью можно было говорить о конце его скоропалительной карьеры.

Но такое более чем возможное заключение оказалось несостоятельным. Без какой-либо мотивировки, без обоснования, ибо они были явно невозможны при сложившемся положении, Булганина 20 ноября 1944 г. по предложению Сталина ПБ утвердило… заместителем наркома обороны11, подняло до уровня Жукова и Василевского. Мало того, по инициативе Сталина 21 ноября Булганина еще ввели и в ГКО — вместо Ворошилова12. Только теперь все смогли окончательно убедиться, «чьим» же человеком является Булганин, кто заинтересован в его неумолимом продвижении наверх, какая роль ему предуготована. Ну а Ворошилову, удаленному из ГКО, пришлось смириться с более чем скромным постом — председателя Союзной контрольной комиссии по Венгрии13.

Не меньшего внимания заслуживали и еще два столь же важных назначения, оказавших решающее воздействие на расстановку сил в узком руководстве. 14 декабря решением ПБ Н.А. Вознесенского утвердили заместителем председателя БСНК14. Произошло это именно тогда, когда Молотову приходилось уделять все больше и больше внимания и времени международным проблемам, особенно созданию ООН. Поэтому такое назначение означало фактическую подмену Вячеслава Михайловича на этом посту Вознесенским, отдавало последнему в безраздельное руководство всю повседневную деятельность БСНК и еще раз подтверждало неуклонно возрастающую его роль в управлении экономикой страны.

Не менее показательным стало и возвращение А.А. Жданова в Москву после трех с половиной лет отсутствия, опять же по решению ПБ от 4 января 1945 г.13 Пока он находился в Ленинграде, его высочайшее положение в партийной иерархии с каждым месяцем становилось все более сомнительным, ибо обязанности Жданова в Секретариате выполнял сначала А.А. Андреев, а затем А. С. Щербаков. Даже то, что в августе 1944 г. Жданова назначили председателем Союзной контрольной комиссии по Финляндии — низвели до уровня маршалов Р.Я. Малиновского и Ф.И. Толбухина, а затем еще и опального Ворошилова, подтверждало вроде бы явное — постепенный уход его с политической сцены, что Жданов, возможно, остается членом ПБ и секретарем ЦК только до ближайшего съезда или пленума. И вот теперь, как всегда — вдруг, все изменилось. Волею случая он всплыл из небытия, вернул себе все — и прежнюю должность, и прежний кабинет в здании на Старой площади. Но вернул лишь потому, что состояние здоровья

Щербакова, к работе которого ни у кого не было ни малейших претензий, резко ухудшилось и он больше не мог исполнять многочисленные обязанности даже номинально.

Беспрецедентный, несмотря ни на что, повторный взлет Булганина и Вознесенского, возвращение Жданова на работу в Москву стали одной крайностью, обозначившей новую расстановку сил в узком руководстве. Другой оказалось такое же резкое, внезапное падение Н.Н. Шаталина.

Его, многолетнего первого заместителя Маленкова в Управлении кадров ЦК ВКП(б), практически формировавшего партийный и административный аппарат всей страны, 11 ноября 1944 г. по решению ПБ отправили в почетную ссылку — утвердили председателем Бюро ЦК по Эстонии'6. Это был орган чрезвычайной, как и ГКО, партийно-государственной структуры, созданной исключительно для Прибалтийских республик и Молдавии. Только для них четырех, где после освобождения предстояло не столько восстанавливать, сколько устанавливать заново советскую власть, исподволь готовить так и не проведенную до войны коллективизацию, постепенно ликвидировать все еще сохранявшиеся частные розничную торговлю, мелкие предприятия сферы обслуживания. И главное, последовательно, решительно, настойчиво бороться с национализмом, не только окрепшим за годы оккупации, но и принявшим в Прибалтике крайне радикальную форму вооруженного сепаратизма. Только потому и было решено «в целях оказания помощи… в деле укрепления руководства партийными, советскими и хозяйственными органами» образовать не предусмотренные ни уставом партии, ни Конституцией эти региональные бюро ЦК ВКП(б), органы, включавшие уполномоченного союзных НКВД и НКГБ, первого секретаря нацкомпартии и главу республиканского СНК. Председательствовать в бюро должны были присланные из Москвы люди, наделяемые всей полнотой власти.

Первым таким своеобразным прокуратором для Литвы стал М.А. Суслов, собственно, лишь переменивший место службы, но не ее саму. Прежде всевластный первый секретарь крайкома в Ставрополе оказался теперь в такой же роли в Вильнюсе. В тот же день, но в Таллин, получил назначение Н.Н. Шаталин. Но даже то, что полтора месяца спустя, 29 декабря, он стал по совместительству еще и председателем Бюро по Латвии17, ничего не изменило в его положении подчеркнуто «задвинутого», лишний раз показало: подобная должность для Шаталина является демонстративным понижением. На аналогичный пост в Кишиневе в марте 1945 г. утвердили совсем уж никому не известного партфункционера Ф.М. Бутова.

Но какое значение для расстановки сил в узком руководстве имело перемещение не входившего в него Н.Н. Шаталина? Ни для кого не являлись секретом его очень тесные отношения с Маленковым, их общие взгляды и полное взаимопонимание. Падение столь надежного сотрудника, и особенно вслед за понижением в должности еще одного безоговорочного сторонника линии Георгия Максимилиановича, «его» человека, но не в партийных, а государственных структурах, М.З. Сабурова, выглядело слишком уж нарочитым, означало бесспорный очередной удар по престижу Маленкова, хотя и не прямой, а косвенный, по слишком уж возросшему его влиянию и возможности с помощью соратников или просто союзников, даже временных, воздействовать на подготовку, принятие решений и претворение их в жизнь.



Страница сформирована за 0.79 сек
SQL запросов: 170