АСПСП

Цитата момента



Если мама несчастлива — то кто в семье может быть счастлив?
И вы это скоро прочувствуете!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Дети цветы, но вы – не навоз на грядке. Цветок растет и стремится все из почвы вытянуть. А мудрость родителей в том и состоит, чтобы не все соки отдать, надо и для себя оставить. Тут природа постаралась: хочется отдать всё! Особенно женщину такая опасность стережет. Вот где мужчине надо бы ее подстраховать. Уводить детей из дома, дать жене в себя прийти, с подружкой поболтать, телевизор посмотреть, книжку почитать, а главное – в тишине подумать.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как быть мужем, как быть женой. 25 лет счастья в сибирской деревне»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/abakan/
Абакан

О той же готовности западных демократий к молчаливому сговору с фюрером за счет Советского Союза свидетельствовала подписанная 6 декабря Риббентропом и Даладье декларация о намерениях впредь руководствоваться в отношениях между двумя странами только одним стремлением к мирным и добрососедским отношениям. Данный документ позволил Бонне в меморандуме всем французским послам утверждать: у него сложилось впечатление, что «германская политика будет впредь направлена на борьбу с большевизмом»17.

Последующие события как бы подтверждали мечты Лондона и Парижа. 15 марта 1939 г. части вермахта вступили в Прагу, и Берлин объявил об окончательной ликвидации суверенной Чехословакии, той самой, которой после Мюнхена Великобритания и Франция гарантировали сохранение, хотя и в новых, усеченных границах. Чехию и Моравию включили в состав Третьего рейха как «протекторат Богемия и Моравия», автономную с октября 1938 г. Словакию еще накануне, 14 марта, провозгласили «независимой», но отдавшейся «под защиту и покровительство» Германии, которая тут же оккупировала и эту страну, предварительно передав значительную часть ее территории, включая Подкарпатскую Украину, Венгрии как награду за верность и поддержку аннексионистских устремлений нацистов.

Реакция официального Лондона оказалась более чем символичной. В документе, поименованном «протестом», выражалась полная отстраненность Великобритании от событий, происходивших в Восточной Европе. «Правительство Его Величества, уведомлялся Берлин в «протесте», не имеет намерения вмешиваться в дела, в которых могут быть непосредственно заинтересованы правительства других стран… Оно будет сожалеть обо всех действиях, которые могут привести к нарушению атмосферы растущего всеобщего доверия…»18.

Десятью днями позже, пытаясь оправдать свое потворство Гитлеру, Чемберлен в частном письме отмечал: «Должен признаться, что Россия внушает мне самое глубокое недоверие. Я нисколько не верю в ее способность провести действенное наступление, даже если бы она этого хотела. И я не доверяю ее мотивам, которые, по моему мнению, имеют мало общего с нашими идеями свободы. Она хочет только рассорить всех остальных. Кроме того, многие из малых государств, в особенности Польша, Румыния и Финляндия, относятся к ней с ненавистью и подозрением» 19.

На самом деле британский премьер пытался сделать хорошую мину при плохой игре. Любой ценой оправдать собственную бездеятельность и потому дискредитировать советские официальные заявления: в частности, заявление первого секретаря Московского областного и городского комитета ВКП(б) (МК-МГК) Щербакова, сделанное им, несомненно, по поручению свыше, 4 марта: «Нам предстоят решающие бои с капитализмом, фашизмом. Знаем, что борьба будет нелегкой, потребует жертв и величайшего напряжения сил. Но у большевиков нет никакого сомнения в том, что мы будем победителями в предстоящих боях»20.

Однако если выступлению партийного функционера Чемберлен, даже и познакомившись с ним, мог не придать должного значения, то уж непременно ему следовало прореагировать на ноту правительства СССР от 18 марта. В ней объявлялось, что Советским Союзом «не могут не быть признаны произвольными, насильственными, агрессивными» действия Германии. Кремль, отмечалось в ноте, «не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также и Словакии правомерными и отвечающими общепризнанным нормам международного права и справедливости или принципу самоопределения народов»21.

Мало того, в тот же день советское правительство выступило с весьма важной инициативой, способной создать условия для отпора Германии. Литвинов вручил британскому послу записку, содержавшую предложение созвать конференцию наиболее заинтересованных стран Великобритании, Франции, СССР, Румынии, Польши и Турции для выработки общей позиции, соответствующей условиям, сложившимся в Европе. Лондон поспешил объявить, что считает такого рода совещание «преждевременным», однако несколькими днями позже, 21 марта, изменил столь негативное решение и предложил СССР, Франции и Польше подписать совместную декларацию о проведении консультаций и определении мер по совместному отражению агрессии против любой из четырех стран. Но уже 1 апреля Форин оффис вновь вернулся к позиции «невмешательства», отказавшись от собственных же намерений.

Между тем положение на континенте с каждым днем становилось все более и более напряженным. 9 февраля гражданская война в Испании завершилась победой поддержанных Берлином и Римом мятежников, а последние республиканские части отошли во Францию, где их интернировали. 22 марта германские войска заняли Мемельскую (Клайпедскую) область, находившуюся с 1920 года под опекой Лиги Наций, а с 1923-го в составе Литвы. Два дня спустя Берлин в ультимативной форме потребовал от польского правительства отказаться от политического контроля над Данцигом и установить экстерриториальность для железной дороги и автострады, связывающих вольный город с Померанией. А несколько позже, 7 апреля, итальянская армия вторглась в Албанию, вскоре объявленную составной частью Итальянской империи.

Часть первая. БОЛЬШАЯ ТРОЙКА

1941-1944

Глава 1

Руководство Советского Союза серьезно обеспокоили два весьма примечательных, бросающихся в глаза обстоятельства. Все последние акты агрессии не вызвали со стороны западных демократий не только никаких ответных действий, но даже и серьезных дипломатических демаршей. Более того, Гитлер, столь решительно крушивший Версальскую систему, почему-то ни разу даже не вспомнил об утраченных Германией землях на западе и севере: Эльзасе и Лотарингии, отошедших к Франции; округах Эйпен и Мальмеди, присоединенных к Бельгии; Южном Шлезвиге, переданном Дании. Границы Третьего рейха подвергались ревизии исключительно на востоке, явно указывая на главную цель устремлений фюрера. Потому-то в начале апреля Щербаков на закрытом заседании московского партактива, выразив мнение узкого руководства*, предупредил аудиторию: «Военная опасность растет,… война приближается. Нельзя назвать сроки, когда начнется война, но одно ясно, что война не за горами и что воевать нам все-таки придется…»1

*Узкое руководство — неформальная группа внутри ПБ (в разные годы насчитывала от трех до шести человек), присвоившая себе всю полноту власти и потому принимавшая от имени ЦК партии и правительства СССР важнейшие для судеб страны решения.

Напряженное международное положение не могло не повлиять на проходивший в те же самые дни, с 10 по 21 марта 1939 г., XVIII съезд ВКП(б). Практически все делегаты — и выступавшие с докладами, и участвовавшие в прениях — единодушно отмечали неотвратимость угрозы войны, да еще одновременно на двух флангах: западном, с Германией, и восточном, с Японией. Но, как это ни выглядело удивительным и странным, все избегали глубокого сравнительного анализа обороноспособности СССР, качества военной техники, состояния армии, авиации и флота. И военные — нарком обороны К.Е. Ворошилов, начальник Генерального штаба РККА Б.М. Шапошников, командующие Тихоокеанским флотом Н.Г. Кузнецов, Первой приморской армии Г.М. Штерн, будущие герои Великой Отечественной войны, тогда еще никому не известные полковники А.И. Родимцев, И.В. Панфилов, и гражданские — наркомы авиапромышленности М.М. Каганович, судостроительной промышленности И.Ф. Тевосян, проявляли сверхоптимизм. Явно занимаясь «шапкозакидательством», они заверяли и съезд, и всю страну, что враг будет непременно и сразу же разбит, если попытается напасть: не пройдет далее границы.

Даже Молотов, предлагая съезду проект третьего пятилетнего плана, характеризуя его особенности и основные направления, ухитрился не упомянуть о существовании оборонной промышленности, о тех задачах, которые ей предстояло решать. Правда, он сделал другое — отважился на довольно необычную по тем временам оценку достигнутого за две пятилетки, признал не только наличие серьезнейших неудач в развитии народного хозяйства, но и решительно потребовал «покончить с фактом недостаточного экономического уровня СССР»2.

Более трезво охарактеризовал положение Сталин. Не акцентируя на том внимания слушателей, все же заметил: успехи советской промышленности обманчивы, теряют всю значимость, привлекательность, как только все произведенное пересчитывается на душу населения. Такой подсчет демонстрирует наше огромное отставание от всех промышленно развитых стран, ибо при подобной системе сравнения выясняется: отечественные показатели вдвое ниже, чем в Великобритании, не говоря уже о США или Германии. Для преодоление разрыва «требуется время, и немалое» — десять, пятнадцать лет. Так и не сказав прямо о неподготовленности Советского Союза к войне, но исходя именно из этого, Сталин сформулировал цели внешней политики следующим образом: «проводить политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами», «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну»3.

И все же, несмотря на всю актуальность и важность именно таких вопросов, съезд не ограничился ими. Много внимания он уделил полной переоценке и самой партии, и ее дальнейшей роли в управлении страной.

В докладах Сталина и Молотова вновь зашла речь о вступлении Советского Союза в новую «полосу» (этот термин дважды использовал только Вячеслав Михайлович, что дает некоторые основания предполагать — именно он и является его творцом) или «фазу» (по выражению Иосифа Виссарионовича) своего развития. Сталин не только применил это определение, но и объяснил сущность прокламируемого исторического самостоятельного периода в жизни страны. В отличие от предыдущих двух фаз, от Октября до принятия новой Конституции, он заключается в «мирной хозяйственно-организационной и культурно-воспитательной работе», когда армия и НКВД «обращены уже не вовнутрь страны, а вовне ее, против внешних врагов». Достигнуто морально-политическое единство общества, укрепляется дружба между народами, основой советского патриотизма являются блок коммунистов и беспартийных, демократизм избирательной системы.

В свою очередь, все это порождало острейшую необходимость в новых кадрах. Именно новых. «Старые кадры, — заметил Сталин, — представляют, конечно, большое богатство для партии и государства». Однако у них, продолжал развивать мысль докладчик, имеется «склонность упорно смотреть в прошлое, застрять на прошлом, застрять на старом и не замечать нового в жизни». Он предложил умело сочетать старые и новые кадры, отдавая предпочтение молодым, и даже бросил уже отнюдь не новый лозунг: «выдвигать новые, молодые кадры». Отлично понимая, что подобное отношение к людям, имеющим в качестве преимущества высшее образование и профессиональный опыт, далеко не у всех вызовет одобрение и поддержку, Сталин вернулся к тому, о чем шла речь в постановлении от 14 ноября: «Для новой интеллигенции нужна новая теория, указывающая на необходимость дружественных отношений к ней, заботы о ней, уважения к ней и сотрудничества с ней»4.

Но, пожалуй, наиболее откровенно раскрыл суть новой «полосы» — «фазы» кандидат в члены ПБ и руководитель Ленинградской партийной организации А.А. Жданов. Выступая по столь вроде бы далекому от насущных проблем жизни вопросу, как устав ВКП(б), он продолжил обоснование главного для ближайших десяти — пятнадцати лет и прямо отметил, что оно будет заключаться в отделении партии от государства. Необходимость же подобной меры Жданов связал с решением чисто экономических задач: «Там, где партийные организации приняли на себя несвойственные им функции руководства хозяйством, подменяя и обезличивая хозяйственные органы, там работа неизбежно попадала в тупик». Именно этим объяснил он все просчеты и неудачи предыдущих пятилетних планов. Рассуждая не о горкомах, обкомах или райкомах, а об аппарате ЦК ВКП(б), отметил: «Производственно-отраслевые отделы ныне не знают, чем им, собственно, надо заниматься, допускают подмену хозорганов, конкурируют с ними, а это порождает обезличку и безответственность в работе»5. И, не заботясь о том, как отнесется к его предложению партократия, объявил о ликвидации подобных отделов. Всех, кроме — пока, временно — двух: сельскохозяйственного, в силу его сохранявшейся значимости, и школ, так как в стране отсутствовал союзный наркомат просвещения.

Развивая положения, уже высказанные Сталиным в отчетном докладе, Жданов предложил полностью реконструировать структуру партаппарата и построить ее на двух опорах. На Управлении кадров (УК), что в контексте выступления Сталина должно было означать только одно — проведение в жизнь новой политики по отношению к «интеллигенции», вернее, работникам госаппарата, имеющим высшее образование, которых и следовало выдвигать на руководящие должности. И не только в гос-, но и в партаппарат, ибо даже среди секретарей обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик, подметил Жданов, свыше 40 процентов не имели хотя бы среднего образования.

Вторым базисом, на котором отныне предстояло покоиться партаппарату, становилось Управление пропаганды и агитации (УПиА). Оно получало две основные функции — пропаганда и агитация с помощью подконтрольных прессы, радио, издательств, литературы и искусства, а также подготовка в теоретическом плане («коммунистическое воспитание») всей массы партийных и государственных служащих: на годичных курсах переподготовки — низшего кадрового звена, в двухгодичных Ленинских школах — среднего звена, в трехгодичной Высшей партийной школе при ЦК ВКП(б) — резерва для высших руководителей.

Вместе с тем Жданов огласил и другие, не менее важные замыслы, которые должны были кардинально изменить как внутрипартийную жизнь в целом, так и саму партию. Съезду было предложено утвердить отмену ряда принципиальных положений. В частности, ранее существовавших «категорий», иными словами, деление вступавших в партию по классовому признаку — на рабочих, крестьян, служащих, где абсолютным преимуществом обладали, естественно, лишь первые. Таким образом, в ВКП(б) открыли широкий, свободный доступ, прежде весьма затрудненный и ограниченный, служащим, «советской интеллигенции», сразу же и активно начавшим практически размывать «пролетарскую» по составу партию. А отсюда возникла и необходимость при статистических выкладках объединять в одной группе членов партии — рабочих и служащих, дабы скрыть нарастающее преобладание именно последних.

В не предусматривающей возражений форме Жданов предложил зафиксировать отмену кооптации, открытые, да еще «списком», выборы руководителей парторганизаций всех уровней, заменить старую процедуру тайным голосованием, что должно было свидетельствовать о торжестве внутрипартийной демократии. На то же было направлено и еще одно предложение, высказанное Ждановым и утвержденное съездом, — об отмене проводившихся ранее более или менее постоянно массовых чисток как потенциального обоснования возможного повторения массовых же репрессий.

Наконец, благодаря еще одному изменению от вступавших в партию теперь требовали не «усвоения» — глубокого знания устава и программы, а всего только «признания» их. Отныне от неофитов не ожидали более понимания основ марксизма, а следовательно, идейности, убежденности, сознательности, незыблемости во взглядах. По существу, все, кому предстояло пополнить ряды ВКП(б), должны были стать некоей составной частью своеобразного «блока» или «народного фронта», обеспечивать своей массой, чисто количественной, право на власть той небольшой группе, которая и возглавляла страну, определяла курс партии, ее тактику и стратегию.

Так, с XVIII съезда из-за всего лишь нескольких, казалось бы, незначительных корректив ВКП(б) перестала быть даже формально, по уставу, тем, чем она была в годы революции и Гражданской войны, в первую пятилетку — революционной, радикальной и максималистской партией пролетариата. Она открыто превратилась в партию власти для ее кадрового и идеологического обеспечения. Тогда же и в ее руководстве обозначились достаточно серьезные сдвиги, свидетельствовавшие об усилении позиции тех, кто был автором и проводником реформ.

На пленуме, состоявшемся 22 марта 1939 г., в ПБ взамен Г.И. Петровского, давно уже не игравшего сколько-нибудь значительной роли, но бывшего олицетворением преемственности (как славный представитель гвардии революционной эпохи), полноправно вошел А.А. Жданов, до съезда, до официального принятия резолюции о перестройке партаппарата, ставший начальником УПиА. Кандидатами в члены ПБ избрали Л.П. Берия, окончательно закрепившего тем свое вхождение в руководство, и Н.М. Шверника — но уже не столько как главу советских профсоюзов, сколько как своеобразный противовес «молодым кадрам».

Более серьезными оказались перемены в составе Секретариата ЦК. Из него удалили Л.М. Кагановича, что явилось для того очередным свидетельством заката карьеры, но зато ввели Г.М. Маленкова, избранного также и в Оргбюро ЦК (ОБ). А месяц спустя, 31 марта, его утвердили и в должности начальника УК6. Столь заметный, вопиющий разрыв по времени в назначении Жданова и Маленкова можно объяснить лишь одним — тем, что продвижению вверх Георгия Максимилиановича, явного реформатора, достаточно сильно сопротивлялось консервативное крыло узкого руководства, те, кто справедливо должен был опасаться не только полной смены кадровой политики, но и, как следствие ее, потери прежней безраздельной власти.

На XVIII съезде открыто, во всеуслышание о реальной боеготовности СССР не говорили, хотя по утверждению Сталина война уже началась, лишь пока не приобрела всеобщего, мирового характера. Но именно потому для подготовки отражения почти неизбежного нападения делалось весьма многое. Прежде всего — довольно быстро, за несколько месяцев, была проведена реорганизация явно негодной системы управления отраслями экономики, напрямую или опосредованно связаными с производством вооружения.

11 января 1939 г. огромный и неповоротливый, доказавший свою неспособность добиться положительных сдвигов в работе Наркомат оборонной промышленности (М.М. Каганович) разделили на четыре наркомата, отчетливо выражавших их узкую специализацию: авиационной (НКАП, М.М. Каганович), судостроительной промышленности (НКСП, И.Ф. Тевосян), боеприпасов (НКБ, И.П. Сергеев) и вооружений (НКВ, Б.Л. Ванников). Правда, допустили при этом и неизбежные незначительные огрехи. Ответственность за производство патронов, например, возложили на НКВ, а за выпуск для них гильз и пороха — на НКБ. Кроме того, танковую промышленность, несмотря на всю ее значимость для современной войны, сохранили в виде всего лишь главка (Главспецмаш) Наркомата машиностроения.

24 января выделение в самостоятельные наркоматы важнейших отраслей продолжили ликвидацией многократно и длительное время преобразовывавшегося Наркомтяжпрома (Л.М. Каганович). Взамен его остатков создали наркоматы: топливной промышленности (Л.М. Каганович), электростанций и электропромышленности (М.Г. Первухин), черной металлургии (Ф.А. Меркулов) и цветной (А.И. Самохвалов), химической промышленности (М.Ф. Денисов). 5 февраля узкую специализацию управления промышленности продолжили делением Наркоммаша (В.К. Львов) на наркоматы тяжелого (В.А. Малышев), общего (П.И. Паршин) и среднего машиностроения (И.А. Лихачев), сохранив в последнем «танковый» главк, а 12 октября завершили, разделив Наркомтоппром на наркоматы нефтяной (Л.М. Каганович) и угольной промышленности (В.В. Вахрушев).

Такого рода административные меры незамедлительно были подкреплены и финансовыми. 23 марта ПБ пересмотрело ранее принятый народно-хозяйственный план на второй квартал текущего года и утвердило расходную часть бюджета следующим образом. На НКАП - 1467 млн. рублей, на НКСП - 674,1 млн., на НКВ - 1147,9 млн., на НКБ -- 1079,8 млн., на машиностроительные наркоматы — 3518,2 млн., а всего — треть из 23 178,9 млн. рублей, ассигнованных на всю промышленность. О возрастании внимания к боеготовности с еще большей очевидностью свидетельствовал и бюджет на весь 1939 год. На НКАП отпустили 2385,4 млн. рублей, на НКСП — 2162,7 млн., на НКБ - 2529,2 млн., на НКВ - 1418,9 млн., на Наркомат обороны (НКО) — 33 379,3 млн., на Наркомат Военно-Морского Флота (НКВМФ) - 7724,1 млн., на Наркомат внутренних дел (НКВД) — 5442,7 млн. рублей, что в целом с учетом танкостроения составило ровно половину расходной части бюджета СССР. Данная тенденция стабилизировалась в следующем году. При очередной, ставшей чуть ли не обязательной корректировке планов на третий квартал предусмотрели следующие расходы: по четырем наркоматам оборонной промышленности — в размере 2082 млн. рублей, по трем военным — 15 875 млн., то есть в сумме чуть более половины расходной части бюджета, составлявшей 35 463 млн. рублей7.

Все это, бесспорно, означало, что стране пришлось отказаться от попыток даже минимально повысить в ближайшее время благосостояние населения — ограничивалось потребление основных продуктов питания, не расширялся, как и прежде, выпуск предметов широкого потребления, сократились расходы на образование, медицину и культуру. Рост затрат на оборону порожден был более чем серьезнейшими причинами. Так, гражданская война в Испании помогла установить донельзя неприятный факт: советское авиастроение не только отстает от германского вдвое по общему числу выпускаемых машин, но и производит устаревшие типы боевой техники. Немецкие истребители Me-109 Е продемонстрировали полное превосходство над отечественными И-16, а бомбардировщики Ю-87 — над СБ. Там же, в Испании, выявились серьезнейшие конструктивные недостатки советских танков, как легких, так и средних, которые предстояло как можно скорее заменить на новые, принципиально отличные от них типы. Наконец, оккупация Чехословакии поставила под сомнение выполнение фирмой «Шкода» в соответствии с долгосрочным соглашением поставок различных видов пушек, в том числе 76-мм и 85-мм зенитных орудий, оказавшихся в годы Великой Отечественной войны основой артиллерии ПВО.

Необходимые условия для модернизации старых, создания новых оборонных предприятий обеспечивали как сама организация четырех наркоматов оборонной промышленности, так и финансирование необходимых работ, включая разработку новых видов и типов военной техники.

Реформа системы управления, начатая с реорганизации тяжелой промышленности, неизбежно распространилась и на остальные отрасли народного хозяйства. Наркомат легкой промышленности (В.И. Шестаков) был разделен на два — легкой (С.Г. Лукин) и текстильной промышленности (А.Н. Косыгин). Наркомат пищевой промышленности (И.Г. Кабанов) — на три: пищевой (В.П. Зотов), мясной и молочной (П.В. Смирнов) и рыбной промышленности (П.С. Жемчужина). Наркомат водного транспорта (Н.И. Ежов) — также на два: морского (С.С. Дукельский) и речного флота (З.А. Шашков). Тогда же, весною 1939 г., комитеты промышленности стройматериалов (Л.А. Соснин) и по строительству (С.З. Гинзбург) преобразовали в наркоматы, а заодно создали новый комитет, по геологии (И.И. Малышев).

И резкое увеличение числа членов правительства СССР, и их относительная свобода от прежде весьма назойливой опеки со стороны отделов ЦК ВКП(б), местных парторганов — ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, и новая кадровая политика, обеспечившая приток квалифицированных специалистов на руководящие посты всех уровней, — все это оказало благоприятное воздействие на состояние советской экономики, в том числе и на улучшение оборонной промышленности. Однако более значимым последствием реформ можно считать стабильность, которая установилась с начала 1939 г. в самом правительстве.

Всего за первое полугодие 1938 г. репрессировали, невзирая на занимаемое положение, двух членов ПБ — заместителей председателя Совета Народных Комиссаров (СНК) СССР С.В. Косиора и В.Я. Чубаря, двух кандидатов в члены ПБ — наркома земледелия Р.И. Эйхе и первого секретаря Куйбышевского обкома П.П. Постышева. И на том карательные акции вдруг прекратились. Правда, 29 марта 1939 г. та же участь постигла и наркома водного транспорта, председателя Комиссии партийного контроля (КПК) Н.И. Ежова. Однако его арест, снятие с должности, проведенные без какой-либо огласки, скрытно, уже никто не должен был рассматривать как настораживающий рецидив, опасный признак возвращения миновавшей практики. После этого члены высшего руководства страны могли чувствовать себя в полной безопасности, обрести уверенность в завтрашнем дне.

Вскоре после окончания работы XVIII съезда Кремль предпринял одну из последних попыток изменить к лучшему свои отношения с западными демократиями и добиться наконец их согласия на создание системы коллективной безопасности. Но только такой, которая позволила бы эффективно сдерживать дальнейшие поползновения стран-агрессоров и вместе с тем обеспечила бы СССР твердую гарантию того, что он, если война все же начнется, не останется один на один с Германией.

16 апреля 1939 г. М.М. Литвинов принял британского посла Уильяма Сиидса и возобновил с ним обмен мнениями о возможности создания в самое ближайшее время антигитлеровской коалиции. А буквально на следующий день, явно подталкивая, ускоряя события, НКИД направил Лондону и Парижу ноту, содержавшую предложение образовать широкий единый фронт миролюбивых стран. Замысел советского руководства заключался в том, чтобы заключить, прежде всего, трехсторонний договор о взаимопомощи, непременно включая и военную, сроком на пять или даже десять лет. Три державы, обезопасив себя, должны были предусмотреть вместе с тем и большее — необходимую поддержку «восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР», то есть Финляндии, Эстонии, Латвии, Польше и Румынии, «в случае агрессии против этих государств». Наконец, нота содержала и еще одно принципиальное положение: в крайнем случае — при нападении Германии на одного или всех участников договора — стороны должны были «не вступать в какие бы то ни было переговоры и не заключать мира с агрессором отдельно друг от друга и без общего всех трех держав согласия»8.

Лондон и Париж, как то стало обычным для них, не торопились с ответом, хотя угроза войны становилась с каждым днем все реальнее. Выступая 28 апреля в рейхстаге, Гитлер объявил об отказе от англо-германского морского соглашения, а вскоре уведомил Варшаву о денонсации польско-германского договора о ненападении. Но даже и после такого явного выражения фюрером своих ближайших намерений кабинет Чемберлена продолжал выжидать и не спешил с ответом на советские предложения.

Обеспокоенное опасным равнодушием западных демократий, их вопиюще безучастной позицией, приближавшей Европу к катастрофе, руководство СССР сочло необходимым сменить главу НКИД. 3 мая ПБ приняло решение: «1. Удовлетворить просьбу т. Литвинова и освободить его от обязанностей наркома иностранных дел. 2. Назначить председателя Совнаркома т. Молотова наркомом иностранных дел». Видимо, узкое руководство полагало, что данная мера позволит повысить уровень все еще ожидаемых переговоров, а это, в свою очередь, ускорит заключение договора, единственно могущего предотвратить войну. Заодно в НКИД для обеспечения большей секретности его работы в столь ответственный момент направили из НКВД заместителем наркома В.Г. Деканозова и заменили заведующих отделами кадров, шифровального, дипсвязи, политического архива и начальника охраны наркомата. Сочло ПБ необходимым и извлечь из забвения С.А. Лозовского, прозябавшего два года в роли директора Государственного издательства художественной литературы, использовать его богатый опыт международника, приобретенный в 1921—1937 гг. на посту генерального секретаря Профинтерна, и 11 мая назначило Лозовского заместителем наркома иностранных дел9.

Радикальные изменения в руководстве советского внешне-политического ведомства не оказались неожиданностью для дипломатического корпуса в Москве. Во всяком случае, еще 22 февраля поверенный в делах США А. Кирк сообщил в Вашингтон: «Влияние Литвинова упало настолько, что это может означать смену народного комиссара иностранных дел»10. Но не эти перемены, а все усиливавшаяся критика в парламенте позиции Чемберлена вынудила британский МИД 8 мая дать наконец ответ Москве — ответ более чем уклончивый и неопределенный. Советскому Союзу любезно предоставлялось право «оказать немедленное содействие» Великобритании, Франции, а также и получившей 31 марта с их стороны односторонние гарантии Польше, но только в том случае, «если оно будет желательным». В то же время ни о какой поддержке СССР, в случае если он подвергнется агрессии, речи просто не было. Британскую ноту можно было рассматривать как откровенную отписку еще и потому, что Польша и Румыния к этому времени уже категорически отклонили любые гарантии со стороны своего восточного соседа, полностью исключили саму их возможность.

Такой поворот в заочных, пока еще только в виде обмена посланиями «переговорах», точнее — отсутствие новизны в позиции западных демократий, вынудил Молотова предпринять более решительные действия. 14 мая Лондону и Парижу была направлена новая нота, содержание которой Вячеславу Михайловичу пришлось почти дословно повторить 31 мая на заседании третьей сессии Верховного Совета СССР, той самой сессии, которая утвердила и преобразование ряда наркоматов, в том числе оборонной промышленности, и увеличение военных расходов до 50 процентов годового бюджета.

Выступая в Кремле перед депутатами, зная, что его речь транслируется по радио, а на следующий день будет опубликована всеми газетами страны, и потому обращаясь скорее к мировой общественности, Молотов сделал достоянием гласности содержание последней советской ноты западным странам. Для того, заявил он, чтобы создать дееспособный «фронт миролюбивых государств против наступающей агрессии», «необходимо, как минимум, три условия: заключение между Англией, Францией и СССР эффективного пакта взаимопомощи против агрессии, имеющего исключительно оборонительный характер; гарантирование со стороны Англии, Франции и СССР безопасности государствам Центральной и Восточной Европы, включая в их число все без исключения пограничные с СССР европейские страны, защиту от нападения агрессоров; заключение конкретного соглашения между Англией, Францией и СССР о формах и размерах немедленной и эффективной помощи»11.

Речь Молотова вместе с тем явилась и ответом на выступление Чемберлена 19 мая в палате общин во время острых дебатов по все тому же вопросу — заключать или нет с Советским Союзом договор о сотрудничестве. Британский премьер так сформулировал свою позицию: «Если нам удастся разработать метод, с помощью которого мы сможем заручиться сотрудничеством и помощью Советского Союза в деле создания такого фронта мира, мы будем это приветствовать, мы хотим этого, мы считаем это ценным. Утверждение, будто мы презираем помощь Советского Союза, ни на чем не основано».

Но оправдание Невилла Чемберлена не смогло убедить ни его противников, лейбористов, ни сторонников, консерваторов. Легко уличил коллегу по партии в абсолютном нежелании действовать даже Черчилль. «Если вы, — сказал он, — готовы стать союзниками России во время войны, во время величайшего испытания, великого случая проявить себя для всех, если вы готовы объединиться с Россией в защите Польши, которую вы гарантировали, а также в защите Румынии, то почему вы не хотите стать союзниками России сейчас, когда этим самым вы, может быть, предотвратите войну? Мне непонятны все эти тонкости дипломатии и проволочки. Если случится самое худшее, вы все равно окажетесь вместе с ними… Если правительство Его Величества… отклонит и отбросит необходимую помощь России и таким образом вовлечет нас наихудшим путем в наихудшую из всех войн, оно плохо оправдает доверие…»12

Прозорливо обрисовывая будущее и потому настаивая на союзе с СССР, Черчилль даже не мог предположить, что произойдет в самые ближайшие дни и вынудит, помимо всего прочего, Молотова столь настойчиво, вновь и вновь взывать к Западу. 22 мая министры иностранных дел Германии и Италии, Риббентроп и Чиано, подписали так называемый Стальной пакт — договор, в соответствии с которым обязались «совместными усилиями выступать за обеспечение своего жизненного пространства». Ну а какими будут методы такого «обеспечения», они только что продемонстрировали в Чехословакии и Албании. Лишь после официального оформления агрессивного пакта Берлин — Рим Чемберлену пришлось дать положительный ответ на предложение Москвы и согласиться начать прямые переговоры об оказании сопротивления Германии и Италии в Европе, но лишь на основе старых, явно не отвечающих реальным условиям процедур, когда-то выработанных Лигой Наций. И вновь Молотову пришлось на встрече с британским послом и французским поверенным в делах 27 мая категорически заявлять: «Участвовать только в переговорах о пакте, целей которого СССР не знает, Советское правительство не намерено»13.

Между тем западные демократии все больше и больше утрачивали пока сохранявшуюся возможность как-то повлиять на развитие ситуации. В то время когда они невозмутимо обдумывали «методы» сотрудничества с СССР, Германия успела заключить собственные пакты о ненападении: с Данией — 31 мая, Эстонией и Латвией — 7 июня. А Лондон и Париж лишь к 15 июня сумели договориться о своих общих замечаниях на предложения Москвы и вновь свели их к тому, чтобы ни в коем случае не брать на себя никаких обязательств в случае агрессии против СССР, а также Финляндии, Эстонии и Латвии. Но при этом захотели обязать СССР оказывать нужную им помощь при нападении Германии на Польшу, Румынию, Грецию, Турцию и даже Бельгию. Ответ Кремля был единственно возможным в затянувшемся диалоге, которому не видно было конца, — правительство СССР «не может примириться с унизительным для Советского Союза неравным положением, в которое оно при этом попадает».

Столь же пренебрежительным оказалось и последующее решение Чемберлена. Получив приглашение Молотова министру иностранных дел Галифаксу приехать в Москву для выработки и подписания пакта о сотрудничестве, британский премьер фактически отклонил его. Отказал он и Антони Идену, который ранее уже вел переговоры со Сталиным и потому выразил настойчивое желание содействовать быстрейшему заключению трехстороннего договора14. В советскую столицу был направлен рядовой чиновник Форин оффис У. Стрэнг, что в очередной раз демонстрировало подлинное, негативное отношение британского правительства к совместному с СССР сдерживанию агрессоров.

Положение же Советского Союза тем временем оказалось как никогда тяжелым — не просто сложным, а чрезвычайно опасным, непосредственно угрожающим национальным интересам и требующим незамедлительного принятия окончательного решения. Еще в конце мая японские войска возобновили провокации, только на этот раз вторглись не в пределы СССР, а на территорию Монголии, где в соответствии с договором от 12 марта 1936 г. об оказании ей помощи от внешней угрозы располагались части Красной Армии. Отдельные, поначалу незначительные пограничные столкновения в районе реки Халхин-Гол к концу июня переросли уже в настоящий локальный конфликт, в котором с обеих сторон участвовали пехотные и кавалерийские дивизии, сотни самолетов и танков.

Памятуя о сути антикоминтерновского пакта Германии и Японии, к которому в 1937 г. присоединилась Италия, а в начале 1939 г. — Маньчжоу-го, Венгрия и Испания, советское руководство обязано было предполагать самое худшее — войну одновременно в Европе и на Дальнем Востоке. Только поэтому Кремлю пришлось пойти на крайнюю меру и попытаться оказать максимально возможное давление на западные демократии, с тем чтобы вынудить их ускорить заключение договора о совместном отражении агрессоров. 29 июня в «Правде» была опубликована статья А.А. Жданова, выражающая мнение всего узкого руководства СССР, под весьма красноречивым, категорическим заголовком: «Английское и французское правительства не хотят договора с Советским Союзом на основе равенства». По содержанию же статья повторяла все предложения Москвы при обмене посланиями с Лондоном и Парижем, которые должны были как-то отреагировать и сообщить наконец о своих истинных намерениях и планах.

В тот же день, но уже другой член узкого руководства, Молотов, направил в Берлин телеграмму поверенному в делах ГА. Астахову, ведшему вялотекущие переговоры о возобновлении советско-германского торгово-экономического соглашения, срок которого незадолго перед тем истек. Молотов предложил Астахову устно уведомить германский МИД о том, что «между СССР и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений могут улучшиться и политические отношения… Но только немцы могут сказать, в чем конкретно должно выразиться улучшение политических отношений»15. Подобным традиционным для дипломатии способом зондажа Кремль пытался обезопасить себя на тот случай, если переговоры с Лондоном и Парижем закончатся ничем, а боевые действия на Халхин-Голе перерастут в настоящую войну. Руководство СССР пыталось найти выход из того тупика, в котором Советский Союз оказался по вине Чемберлена, обеспечить любым способом безопасность страны, не готовой еще, ибо Кремль знал это как никто другой, к серьезным вооруженным столкновениям, да к тому же на два фронта. Поскольку возможные переговоры в Берлине никто не собирался скрывать, да и не мог бы этого сделать, Великобритании и Франции было продемонстрировано, что у СССР есть не один, а два варианта решения, возможность выбора между ними. И Кремль добился искомого.

2 августа Риббентроп заметил Астахову, что его страна стремится строить отношения с Советским Союзом на принципах равенства. На следующий день посол Германии в Москве Шуленбург во время беседы с Молотовым пошел еще дальше. Он отметил: «Жизненным интересам СССР в Прибалтийских странах Германия мешать не будет. Что касается германской позиции в отношении Польши, то Германия не намерена предпринимать что-либо, противоречащее интересам СССР». Однако Молотов, удостоверившись, что Гитлер не только пытается всячески избежать войны на два фронта, но готов ради этого пойти на определенные уступки на Востоке, не стал торопиться с окончательным ответом. Даже преднамеренно уклонился от него, сказав Шуленбургу, что советское правительство не желает отказываться от соглашения с Лондоном и Парижем. «Оставаясь верным своей последовательной миролюбивой политике, — уточнил свою мысль Молотов, — СССР пойдет только на чисто оборонительное соглашение против агрессии. Такое соглашение будет действовать только в случае нападения на СССР или на страны, к судьбе которых СССР не может относиться равнодушно»16. Жребий все еще не был брошен. И 3 августа 1939 г., всего за месяц до начала Второй мировой войны, руководство Советского Союза продолжало склоняться к союзу с западными демократиями.

Демонстрация Кремлем самой возможности изменить внешнеполитический курс и ориентацию сделала свое дело. Великобритания и Франция, казалось, откликнулись на советское предложение, изложенное в ноте от 23 июля, о незамедлительном начале переговоров для срочного заключения трехсторонней военной конвенции. 5 августа делегация двух стран, возглавляемая британским адмиралом Р. Даксом, начальником военно-морской базы в Портсмуте, и французским генералом Ж. Думенком, отбыла в СССР. Она избрала, правда, не самый быстрый способ передвижения, по морю до Ленинграда, и прибыла в советскую столицу лишь 11 августа. Повторяя уже раз сработавший способ давления, Молотов в тот же день дал указание Астахову сообщить германскому МИДу, что Советский Союз заинтересован в возобновлении торгового соглашения и обсуждении польского вопроса, но при соблюдении непременного условия — переговоры должны происходить только в Москве. Молотов, как можно предположить, надеялся, что одновременное пребывание двух соперничающих сторон позволит ему управлять событиями и заставит обе стороны пойти на уступки — на быстрое заключение оборонительного пакта с Великобританией и Францией и торгово-экономического с Германией, заодно вынудив последнюю отказаться хотя бы на ближайшее время от своих агрессивных намерений по отношению к СССР и его слабым, по сути, беззащитным соседям вдоль западной границы.

Однако уже 12 августа, с открытием англо-советских переговоров, на которых хозяев места встречи представляли нарком обороны К.Е. Ворошилов и начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников, обнаружилось слишком много весьма неожиданного и неблагоприятного для Кремля. Лондон и Париж не только назначили руководителями своих делегаций лиц, занимающих более чем второстепенные посты, но и не наделили их соответствующими полномочиями для подписания военной конвенции в том случае, если она все же будет выработана. Лондон и Париж также не нашли и разрешения ключевой проблемы — как именно Красная Армия должна вести боевые действия против вермахта, если граница между СССР и Германией отсутствует, а расположенные между ними Польша и Румыния категорически отказываются пропустить советские войска на свою территорию.



Страница сформирована за 0.54 сек
SQL запросов: 170