АСПСП

Цитата момента



Вы можете быть любым. Разрешите себе это!
Не верю. Но — заманчиво…

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как сделать так, чтобы собеседник почувствовал себя легко и непринужденно? Убедив его или ее, что у них все в порядке и что вы оба чем-то похожи и близки друг другу. Когда вам удается это сделать, вы разрушаете стены страха, подозрительности и недоверия.

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/france/
Париж

Только позже Молотов, Маленков и Берия наглядно продемонстрировали всем истинные размеры своей власти, назначив остальных членов узкого руководства всего лишь уполномоченными ГКО, что явилось беспрецедентной мерой, подчеркнувшей откровенно подчиненное их положение. Уполномоченными по воинским перевозкам стал сначала Каганович, а затем Андреев, по формированию новых частей — Ворошилов, формально член ГКО, по вооружению и боеприпасам — Вознесенский, по снабжению — Микоян. Новым председателем Совета по эвакуации назначен Шверник12.

Серьезность таких назначений усилили еще тремя актами: 3 июля ликвидировали незадолго до того созданные при БСНК комитеты по снабжению армии (председатель Микоян) и по вооружению и боеприпасам (председатель Булганин); 4 июля поручили Вознесенскому, Сабурову, Первухину с привлечением наркомов оборонных отраслей разработку «военно-хозяйственного плана обеспечения обороны страны, имея в виду использование ресурсов и предприятий, существующих на Волге, в Западной Сибири и на Урале, а также ресурсов и предприятий, вывозимых в указанные районы в порядке эвакуации»; 11 июля утвердили новый план эвакуации промышленных предприятий 13.

Той же цели — установлению прямого контроля над промышленностью — послужило и начавшееся уже в июле формирование собственной, неформальной структуры управления ГКО. Она постепенно складывалась из уполномоченных комитета по краям и областям, отдельным предприятиям и отраслям.

…Само по себе создание ГКО, то, что в узком руководстве все же нашлись отчаянные люди, не побоявшиеся в столь критическую минуту разделить высочайшую, но вместе с тем и тяжкую ответственность, наверняка приободрило Сталина, вывело его наконец из прострации, вселило былую уверенность в себе, вернуло твердость духа. Вождь отважился на то, на что он так и не смог решиться в первый день войны.

3 июля Сталин выступил по радио с обращением к гражданам страны. Нашел в себе мужество признать неудачи на фронте и тот факт, что в ближайшее время серьезных перемен не предвидится, отступление будет продолжаться. И потому Сталин призвал народ, уходя за Красной Армией на восток, оставлять после себя опустошенную землю, угонять паровозы, вагоны и скот, вывозить хлеб и ценное имущество, а в занятых врагом районах создавать партизанские отряды. Сказал о необходимости укреплять тыл, перестраивая всю работу на военный лад, а армии и флоту «отстаивать каждую пядь советской земли».

Сталин не преминул вернуться к тому, что, видимо, мучило его больше всего, — к проблеме советско-германского пакта. Вновь, как и 5 мая, он сделал попытку оправдать его, но явно вразрез с данной вначале трезвой оценкой положения на фронте — потерей всего за десять дней территории Литвы, большей части Латвии, западных областей Белоруссии и Украины. Сталин заявил: благодаря пакту Советский Союз получил «возможность подготовки своих сил для отпора». Ну а все неудачи в полном противоречии с элементарной логикой он объяснил тем, что война «началась при выгодных условиях для немецких войск».

В конце речи Сталин не смог не упомянуть, но в первый и последний раз в своей жизни, о ГКО, его задачах и целях. И тут же призвал весь народ «сплотиться вокруг партии Ленина—Сталина, вокруг Советского правительства»11. Из этих слов можно понять, что комитету он не очень доверял, даже опасался его.

Спустя неделю Сталин затеял очередную реорганизацию руководства армии — преобразовал Ставку Главного Командования в Ставку Верховного Главнокомандования и несколько изменил ее состав. Теперь сам, как председатель ГКО, возглавил ее, заменил в ней Кузнецова на Шапошникова. Был воссоздан Главпур во главе с Мехлисом, перестроена система оперативно-стратегических армейских объединений. Взамен существовавших четырех фронтов — Северного, Западного, Юго-Западного и Южного через ГКО был проведен приказ о создании трех направлений: Северо-Западного, Западного и Юго-Западного. А заодно было сменено и командование в действующей армии — назначены главкомами направлений соответственно те маршалы, в счастливую звезду которых Сталин продолжал верить и на кого полностью полагался, — Ворошилов, Тимошенко, Буденный. И к ним членами военных советов назначили Жданова, Булганина и (с 5 августа) Хрущева.

Такая кадровая перестановка привела к закономерно ожидаемому. В Ставке, как и две недели назад, осталось только двое профессиональных военных — Жуков и Шапошников. Но теперь подобное решение являлось не шагом отчаяния, а результатом трезвого расчета, служило необходимой подготовкой для осуществления весьма нелегкого, но крайне важного лично для него, Сталина, замысла — во что бы то ни стало вернуть прежнюю власть, полностью восстановить свой незыблемый авторитет, продемонстрировать народам Советского Союза, всему миру: он обрел былую энергию, волю. Но сделать это можно было лишь в тех пределах, которые позволяло ему ограниченное поло-. жение в ГКО, а осуществить задуманное следовало как можно скорее.

19 июля Сталин без каких-либо объяснений занял пост наркома обороны и за несколько дней практически полностью обновил состав своих заместителей. Ими теперь оказались: С.К. Тимошенко, Г.К. Жуков, Л.З. Мехлис, Е.А. Щаденко, Я.Н. Федоренко, А.В. Хрулев, П.Ф. Жигарев, И.Т. Пересыпкин. Шапошников был направлен начальником штаба Западного направления.

29 июля завершилась перетасовка кадров. Шапошникова возвратили в Москву, вновь назначив начальником Генштаба, а Жукову поручили командование резервными армиями Вяземско-Ржевской линии.

8 августа Сталин объявил себя Верховным Главнокомандующим. С того момента Ставка утратила свою первоначальную роль, фактически превратившись в своеобразный совещательный орган.

Взяв на себя всю ответственность за дальнейшие операции армии и флота, Сталин поначалу вынужден был опереться на довольно незначительный боевой опыт времен Гражданской войны — обороны Царицына, похода на Львов. Потому-то он и окружил себя хорошо знакомыми конармейцами — Буденным, Ворошиловым, Хрулевым, Щаденко. Остальным заместителям доверил недостаточно известные ему рода войск — военно-воздушные, автобронетанковые, связь. Не слишком полагаясь на способности, выучку младшего комсостава, еще 16 июля, загодя, Сталин указом ПВС СССР восстановил институт военных комиссаров, поставил под их неусыпный контроль командиров рот и батальонов, батарей и артдивизионов.

Однако и такие меры не изменили положения на фронте к лучшему: армия продолжала отступать, вела бои уже под Ленинградом, в Смоленске, Запорожье…

Не пренебрег административными решениями и Берия, правда, в гораздо меньших масштабах и, главное, с иной, прагматической целью. Он постарался максимально освободить себя как наркома, чтобы иметь больше времени для чисто экономических проблем, прежде всего — увеличения производства танков и самолетов.

13 июля Берия провел решением ГКО назначение генерал-лейтенанта П.А. Артемьева, командира Особой дивизии НКВД имени Дзержинского, командующим войсками Московского военного округа15. И тем самым предусмотрел весьма возможное — прорыв вермахта к столице, что могло породить панику, хаос, потерю управления. 17 июля было преобразовано Третье, контрразведывательное управление НКГБ в Управление особых отделов для «борьбы со шпионажем и предательством в частях Красной Армии и ликвидации дезертирства в непосредственно прифронтовой полосе»16. Во главе управления стал B.C. Абакумов с первым замом С.Р. Мильштейном, одним из руководителей НКВД при Ежове, вот уже полтора года пребывавшем в должности замнаркома лесной промышленности17. А 30 июля Берия добился слияния подведомственных ему НКВД и НКГБ в единый Наркомат внутренних дел, одновременно упростил его структуру, сократив число управлений, но восстановив такие, как транспортное и экономическое. Однако прежнее руководство он сохранил, дополнив его только А.П. Завенягиным, которому было поручено курировать все вопросы, связанные с использованием принудительного труда18. А заодно Берия начал предпринимать необходимые меры на случай вынужденного перевода высших органов страны в Куйбышев и Уфу, уже 20 июля он направил туда две тысячи сотрудников19.

В отличие от остальных членов ГКО, Молотову пришлось сосредоточить все усилия главным образом на том, что и являлось, собственно, его прямыми обязанностями как наркома иностранных дел. Требовалось срочное решение жизненно важной задачи — вывод Советского Союза из той изоляции, в которой он пребывал около двух лет, налаживание самых тесных и прочных отношений со всеми странами, ведшими борьбу с Германией.

Первым бесспорным успехом здесь стало соглашение с Великобританией, подписанное в Москве 12 июля. Инициаторами его явились Молотов и Сталин, предложившие идею такого рода декларации во время встречи с Криппсом 8 июля20. Истинным же мотивом появления этого поворотного для отношений двух держав документа оказалось стремление окончательно развеять прежнюю взаимную подозрительность, боязнь того, что новый партнер не будет бороться до победы. Об опасениях советской стороны уже говорилось выше. То же недоверие, и достаточно долго, сохранялось и у Лондона. И далеко не случайно Черчилль даже 10 июля, адресуясь к военно-морскому министру А. Александеру, писал буквально следующее: «Если бы русские смогли продержаться и продолжать военные действия хотя бы до наступления зимы, это дало бы нам неоценимые преимущества. Преждевременный мир, заключенный Россией, явился бы ужасным разочарованием для огромного множества людей в нашей стране»21. Именно поэтому соглашение, заложившее краеугольный камень в фундамент антигитлеровской коалиции, содержало лишь два лапидарных обязательства: «оказывать друг другу помощь и поддержку всякого рода в настоящей войне против гитлеровской Германии» и, более существенное, «не вести переговоров, не заключать перемирия или мирного договора, кроме как с обоюдного согласия»22.

Вслед за тем с 18 июля по 7 августа при активном посредничестве посла в Великобритании И.М. Майского СССР восстановил дипломатические отношения с правительствами стран, ставших жертвами нацистской агрессии, — Чехословакии, Югославии, Польши, Греции, Норвегиии, Бельгии, а вместе с тем и престиж собственного государства. Практически одновременно удалось заключить важные соглашения с Чехословакией и Польшей о формировании из их граждан, находившихся на территории Советского Союза, воинских частей, вооружение и обмундирование которых брала на себя Москва. Правда, при этом пришлось пойти на очень серьезную уступку польской стороне — официально заявить об отказе от содержания секретных протоколов советско-германского пакта: «Правительство СССР признает советско-германские договоры 1939 г. касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу»23.

Не менее значимыми оказались и действия Наркоминдела, предпринятые для обеспечения безопасности южных границ Советского Союза. После неоднократных предупреждений тегеранскому правительству, сделанных по дипломатическим каналам — 26 июня только Москвой, 19 июля и 16 августа Москвой и Лондоном совместно, — о необходимости «пресечь враждебную деятельность немцев», последовала военная акция. В соответствии с ранее достигнутой договоренностью советские и британские войска 25 августа вступили на территорию Ирана, заняв всего за двое суток согласованные зоны. Сложившееся стратегическое положение не позволяло отныне Турции даже мыслить о возможном союзе с Германией, превращало Закавказье в тыловой район, создавало возможность беспрепятственного функционирования трансиранской железной дороги как линии поставки в СССР британской и американской помощи.

Тогда же, в августе, через ГКО было проведено столь же серьезное решение — о возобновлении военной помощи Китайской республике самолетами, авиамоторами, запасными частями к ним, боеприпасами и другими материалами через город Кульджу в Синьцзяне21. Но так как подобные действия могли быть истолкованы Японией как нарушение пакта о ненападении, поставки приходилось осуществлять тайно.

Второй жизненно важной задачей, столь же успешно решенной Молотовым, явилось развитие всесторонних отношений с Великобританией и США, достижение соглашений с ними о помощи. Той самой, в которой Советский Союз остро нуждался на период, прежде всего, эвакуации предприятий в глубокий тыл, до резкого увеличения мощностей оборонной промышленности, и в первую очередь — танковой, авиационной, боеприпасов.

Начало положила британская экономическая миссия Кадбюри, посетившая Москву в конце июня. Однако до поры до времени практический результат ее оставался чисто символическим: прибытие в Архангельск корабля «Аргус» с грузом военных материалов в июле и двух эскадрилий — сорок истребителей «харрикейн» — в первых числах августа25. Дело пошло только после подписания Микояном и Криппсом 16 августа в Москве советско-британского соглашения о товарообороте, кредите на 10 млн. фунтов стерлингов и клиринге. А 6 сентября оно было дополнено весьма важным для СССР решением Лондона о поставках на условиях ленд-лиза.

Первый британский конвой, под кодовым названием «Дервиш», состоявший из семи судов с самолетами, танками, каучуком и оловом, вышел из военно-морской базы Скапа-Флоу 21 августа и пришел в Архангельск десять суток спустя26. Несколько позже начала действовать и южная, иранская линия коммуникаций.

Значительно труднее оказалось достичь аналогичного соглашения и получить военную помощь от США. Несмотря на твердые заверения в поддержке, сделанные Уэллесом и Рузвельтом, рассмотрение вопроса растянулось на три месяца. Правда, до некоторой степени положение смягчилось после трехдневного визита в Москву, начиная с 30 июля, главного уполномоченного президента по вопросам снабжения Гарри Гопкинса. Во время бесед со Сталиным и Молотовым он затрагивал в равной степени как масштабы и размеры возможных поставок в СССР, так и общеполитическую ситуацию в мире, особенно — ближайшие вероятные действия Японии. Все возраставшая потенциальная угроза интересам США в Тихоокеанском регионе, судя по всему, и способствовала тому, что прямым следствием переговоров оказалось продление на год старого, заключенного еще в 1937 году советско-американского торгового соглашения.

Не удовлетворенный достигнутым, Молотов продолжал настойчиво добиваться иного, более существенного. Используя все возможные средства дипломатии, он стремился к намеченной цели: получению долгосрочного кредита в 500 млн. долларов при трех процентах годовых, закупкам в пределах этой суммы вооружения и техники. Однако военно-промышленная программа США, предусматривавшая оказание помощи лишь Великобритании и Китаю, пока не позволяла достигнуть желаемого.

Сдвиг наметился только после 24 сентября. В тот день, когда СССР совместно с Великобританией, Польшей, Чехословакией, Бельгией, Нидерландами, Люксембургом, Югославией, Грецией, Норвегией и Свободной Францией принял участие в Лондонской межсоюзнической конференции. Более того, было объявлено о присоединении к Атлантической хартии. «Советское правительство, — отмечалось в декларации, зачитанной А.Е. Богомоловым, послом при союзных правительствах в Лондоне, — выражает свое согласие с основными принципами декларации президента Соединенных Штатов Америки Рузвельта и премьер-министра Великобритании Черчилля, с принципами, имеющими столь большое значение в современной международной обстановке»27.

Спустя пять дней, 29 сентября, в Москве открылась еще одна конференция, но уже только трех стран, в коммюнике впервые названных «тремя великими державами». Гарриман, специальный представитель президента США, лорд Бивербрук, министр авиапромышленности Великобритании, и Молотов, как главы полномочных делегаций, наконец окончательно согласовали все вопросы первоочередной помощи Советскому Союзу. В секретном протоколе были зафиксированы и сроки, и размеры поставок: начиная с 10 октября по 400 самолетов, 500 танков ежемесячно; 152 зенитных пушки, 756 противотанковых орудий, 5000 «виллисов» и грузовиков в течение девяти месяцев; сырье — алюминий, олово, никель, каучук; металлорежущие станки, различное промышленное оборудование; пшеница, сахар, какао-бобы; армейское обмундирование; многое другое, столь же необходимое, за то же время28.

Чтобы обеспечить быструю доставку этих стратегических грузов, советскому руководству в дополнение к уже действовавшим транспортным коммуникациям — морским на Архангельск и Владивосток, сухопутной через Иран, — пришлось создать еще одну, воздушную — «Восточный маршрут». Вскоре он связал Аляску через Уэлен, Анадырь и Якутск с Красноярском 29.

Тогда же новым лидерам удалось завершить, как они полагали, и реконструкцию властных структур, изменившую расстановку сил в узком руководстве. Еще 10 июля был выведен из БСНК и назначен членом военного совета Западного фронта Булганин. А 20 августа решилась и судьба Вознесенского. Принятым в тот день постановлением ГКО его освободили «от всех текущих дел по Совнаркому СССР», его прежние обязанности возложили на Микояна, Малышева и Первухина. Теперь бывшему триумвиру отводилась весьма скромная роль — ответственного за выполнение промышленных планов производства боеприпасов30, то есть куратора всего лишь одного наркомата.

Неожиданное возвышение Микояна, сменившего Вознесенского на посту председателя Комиссии по текущим делам БСНК, объяснялось, вероятнее всего, тем, что одному из немногих старых членов ПБ удалось отлично проявить с первых дней войны свои организаторские способности — и в должности уполномоченного ГКО по вопросам снабжения обозно-вещевым имуществом, продовольствием и горючим, и в Совете по эвакуации. Правда, новый пост Анастаса Ивановича в весьма значительной степени утратил прежнюю значимость. Впрочем, как и Совнарком в целом, функции которого после 30 июня существенно ограничивались. Он полностью сосредоточился на решении только тех задач, которые ставились перед ним ГКО, да и то лишь по мобилизации трудоспособного населения вместо призванных в армию для работы в сельском хозяйстве, местной промышленности, торговле, в сфере образования…

Берия и Маленкову пришлось всерьез отрешиться от привычных прежних дел, полностью погрузиться в совершенно незнакомые, узкопрофессиональные проблемы оборонной промышленности, входить во все детали организации производства в целом по отраслям, по отдельным предприятиям, каждому из видов продукции. Предстояло заняться и самым насущным, не терпящим ни малейшего отлагательства, — эвакуацией и пуском заводов на новых местах с непрерывным наращиванием производства.

Маленков, ставший со 2 сентября ответственным за «производство танков всех видов»31, начал с реформирования управленческих структур и выделил танковую промышленность, подобно авиационной, в самостоятельное ведомство. Здесь было сконцентрировано производство брони, моторов и самих машин, прежде разъединенное, плохо взаимосвязанное. Закреплено такое положение было решением ПБ от 11 сентября о создании пятого по счету оборонного наркомата во главе с В.А. Малышевым при заместителях И.И. Носенко32 и А.И. Ефремове. В Наркомтяжмаше на две освободившиеся должности замнаркомов назначили С.А. Акопова и Каплуна, а Наркомат станкостроения был временно упразднен.

При первом разграничении полномочий между членами ГКО, 29 августа, Берия поручили контролировать «выполнение и перевыполнение планов производства всех видов вооружения» 33, но почти сразу же признали непосильным для одного человека подобный круг обязанностей и ограничили его наблюдением за выпуском прежде всего самолетов.

Специфика и сложившиеся на протяжении ряда лет особенности авиапромышленности заставили Берия пойти своеобразным путем. Сначала вынести на рассмотрение ГКО и утвердить срочно подготовленный план выпуска продукции, учитывавший размеры неизбежных потерь на фронте; добиться резкого роста производства уже к концу года: истребителей ЛаГГ-3 — в семь раз, штурмовиков Ил-2 — в шесть раз, истребителей Як-1 и пикирующих бомбардировщиков Пе-2 — в три раза, что позволило ежемесячно отправлять на фронт в среднем по 1750 боевых машин.

Одновременно, уяснив для себя важность не только количества самолетов, но и их типов, конструкций, способности противостоять люфтваффе в воздухе, Берия принял ставшее тогда закономерным, даже привычным, решение. Он получил 23 сентября от ПБ санкцию на полную реабилитацию — со снятием судимости, возвращением всех государственных наград — А.Н. Туполева и его четырнадцати сотрудников31, создавших перед тем вскоре запущенные в серию бомбардировщик Ту-2 и его модификации Ту-6, Ту-8, Ту-10.

Тогда же, в сентябре, но уже двоим, Берия и Маленкову пришлось отвлечься для решения другой проблемы — ускорения формирования новых частей Красной Армии. Они убедили Сталина немедленно заменить на посту начальника Главного управления формирований НКО, оказавшегося неспособным справиться с возложенными на него обязанностями Кулика более решительным, даже жестким Щаденко34. Через четыре дня, когда кадровый вопрос удалось спокойно разрешить, они участвовали в проведении второй общей мобилизации — военнообязанных 1890—1904 и 1922—1923 годов рождения, срочном комплектовании 85 стрелковых и 25 кавалерийских дивизий, тут же отправленных на фронт. Благодаря тому что общую численность армии довели до 7,4 млн. человек, а поставки оружия и военной техники сделали не только постоянными, но и все возраставшими, удалось сформировать 50-тысячные воздушно-десантные войска — с 10 сентября и 44 танковые бригады — с 13 сентября36.

В те тяжелейшие для Советского Союза недели лидерам ГКО пришлось вмешаться и в то, что являлось исключительной компетенцией Сталина, принять, хотя и кратковременно, непосредственное участие в организации обороны Ленинграда, которую с 10 июля возглавляли Ворошилов как главнокомандующий и Жданов как член военного совета Северо-Западного направления.

Ворошилов и Жданов, располагая более чем полумиллионными силами Северного и Северо-Западного фронтов, Балтийского флота, не сумели предотвратить опаснейший прорыв немецких войск. 21 августа части вермахта перерезали Октябрьскую железную дорогу, заняв Чудово, 30 августа замкнули кольцо блокады, окончательно лишили город связи со страной, захватив станцию Мга и выйдя к Неве и Ладоге..

Еще 26 августа, предвосхищая развитие событий и как бы заранее смиряясь со сдачей города, Жданов направил в Москву телеграмму, которую нельзя было не расценить как паническую. В ней содержалась настойчивая просьба разрешить немедленную эвакуацию самых крупных оборонных предприятий Ленинграда — Кировского и Ижорского заводов, переведенных на выпуск танков. ГКО, на всякий случай дав предварительное согласие на такую крайнюю акцию, в тот же день направило в осажденный город Молотова и Маленкова. А вместе с ними А.Н. Косыгина, призванного рассмотреть вопросы снабжения населения и личного состава воинских частей продовольствием в сложившихся условиях, наркома Военно-Морского Флота Н.Г. Кузнецова и начальника артиллерии Красной Армии Н.Н. Воронова для уточнения истинного положения на фронте.

Ознакомившись с состоянием дел на месте, члены ГКО не согласились с мнением Жданова и решительно поддержали его оппонента А.А. Кузнецова, второго секретаря Ленинградского обкома и горкома партии, считавшего не только необходимым, но и возможным отражение натиска врага. Двое суток спустя, 28 августа, сразу после возвращения Молотова и Маленкова в Москву, ГКО категорически отвергло собственное, данное ранее согласие на эвакуацию заводов37.

И все же неуверенность в себе, даже страх перед будущим, вновь обуявшие Сталина из-за резко ухудшившейся обстановки в районе Одессы, Киева, под Москвой, вскоре заставили ГКО внести серьезные коррективы в принятое, как казалось, окончательно решение и направить 13 сентября замнаркома внутренних дел В.Н. Меркулова в Ленинград для подготовки совместно с противником намеченных мер — А.А. Кузнецовым «взрыва и уничтожения предприятий, важнейших сооружений и мостов на случай вынужденного отхода наших войск»38. Тогда же, но лично Сталиным был отдан приказ и о минировании кораблей Балтийского флота39. Наконец, 4 октября — было признано необходимым приступить к эвакуации заводов, только теперь не двух, а трех — Кировского, Ижорского и № 174, что полностью осуществить не удалось.

Преодолевая пессимизм и чувство бесперспективности дальнейшей обороны Ленинграда, охватывавших многих членов узкого руководства, но главное — Сталина, лидерам ГКО все же удалось добиться решений и прямо противоположного характера: об отзыве Ворошилова, вновь продемонстрировавшего вопиющую бездарность полководца, в распоряжение НКО, о назначении — 8 сентября — командующим Ленинградским фронтом Жукова40, о направлении в блокированный город наркома торговли РСФСР Д.В. Павлова уполномоченным ГКО 41 для безотлагательного налаживания максимально возможного и желательно бесперебойного снабжения осажденных продовольствием.

И хотя снять блокаду или прорвать ее ни тогда, осенью 1941 г., ни много позже Красная Армия так и не смогла, но немцев остановила. Символ Октябрьской революции врагу не сдали. Но на том результаты поездки Молотова и Маленкова в Ленинград не ограничились. Вмешавшись в организацию его обороны, они невольно восстановили Жданова и против себя, и против Кузнецова, что проявилось, притом с весьма серьезными последствиями, много лет спустя.

Глава 4

К концу сентября части вермахта захватили Прибалтику и Белоруссию, почти всю Украину, Крым, кроме Севастополя и Керчи, вплотную приблизились к Вяземско-Ржевской линии обороны, последнему заслону на пути к советской столице. 2 октября, когда Гитлер объявил об «окончательном» наступлении на Москву, германские армии уже начали прорыв с юга на Тулу, с севера на Калинин, в центре на Можайск. Они намеревались, взяв город в клещи, принудить его к капитуляции, завершив на том и восточный поход, и войну с СССР.

Критичность ситуации, ощущение всеми, даже населением, неминуемого приближения катастрофы требовали решительных, радикальных мер, возможно, с кадровыми перестановками на самом высшем уровне. Именно поэтому 2 октября члены ПБ согласились с необходимостью созвать 10 октября пленум ЦК. Определили повестку дня: «1. Военное положение нашей страны. 2. Партийная и государственная работа для обороны страны». Однако неделю спустя они отказались от задуманного. Еще одно решение по тому же вопросу гласило: «Ввиду создавшегося недавно тревожного положения на фронтах и нецелесообразности отвлечения с фронтов руководящих товарищей, Политбюро ЦК постановляет отложить Пленум на месяц»1. Но следует ли сегодня принимать подобное объяснение за истинное и единственное?

Действительно, для всех первым несомненным признаком ухудшения положения под Москвой стали утренние и вечерние сводки Совинформбюро, сообщавшие с 7 октября об ожесточенных боях на «Вяземском и Брянском направлениях». О том же свидетельствовала и передовая статья «Правды» за 9 октября, призывавшая страну «мобилизовать все силы на отпор врагу». И уж совершенно однозначным признаком назревшей страшной развязки стало строительство с 12 октября уличных баррикад в столице.

Именно тогда, 8 октября, настоящая паника охватила узкое руководство. В тот самый день, почему, собственно, и отсрочили созыв пленума, «в связи с создавшейся обстановкой», ГКО «для проведения специальных мероприятий по предприятиям г. Москвы и Московской области», другими словами — для минирования, как это уже было с Ленинградом, образовал специальную «пятерку» (так в тексте. — Ю. Ж.). В нее вошли замнаркома внутренних дел И.А. Серов, начальник управления НКВД по Москве М.И. Журавлев, секретари МГК Г.М. Попов и Б.Н. Черноусое, начальник Главного военно-инженерного управления НКО Л.З. Котляр. Образовал «тройки» и во всех районах — в тех же самых целях и по аналогичному принципу2.

А 15 октября ГКО пришлось принять еще одно, логически вытекающее из предыдущего решение, которое служило гарантией для власти от любых неожиданностей, особенно вполне предсказуемых, — «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы»3. Разумеется, за столь широковещательным, выспренним названием крылась весьма простая и конкретная акция — срочная отправка на восток только высших органов законодательных и исполнительных структур Советского Союза и Российской Федерации — Президиумов Верховных Советов, Совнаркомов. В тот же день начался их поспешный, если не сказать панический, отъезд в Куйбышев.

Однако, несмотря на оцениваемое как почти безвыходное положение, отчаянные действия узкого руководства, Сталину удалось сохранить присутствие духа. На этот раз, в отличие от 22 июня, он не поддался страху, не растерялся. Он должен был отлично понимать, что сдачу Москвы немцам ни при каких условиях допустить нельзя, это непременно привело бы к окончательной утрате престижа и страны, и правительства, и лично Сталина в глазах всего мира — и противников, и союзников. Вместе с тем ему приходилось считаться и с другим — с таящейся в пока только отложенном пленуме потенциальной угрозе для себя. Ведь в случае потери столицы ему могли не простить столь неумелого руководства. И потому Иосифу Виссарионовичу приходилось рассматривать оба решения ГКО не только как естественную, необходимую предосторожность, но и как последнее предупреждение.

Начиная с 10 октября, когда из Ленинграда для командования обороной Москвы отозвали Жукова, так и не сумевшего прорвать блокаду, Сталин сосредоточился на главном — подготовке широкомасштабного контрнаступления Красной Армии по всей линии фронта, от Балтики до Черного моря. Но он сумел использовать явно невыгодные для себя обстоятельства и для того, чтобы, насколько возможно, ослабить значимость ГКО, свою зависимость от него, освободиться от той роли, которую ему навязали, и вернуть былое всевластие и величие. Для этого Сталин провел 25 октября, но уже через ПБ, совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б), свидетельствовавшее о его готовности продолжать борьбу, что бы ни случилось, и подчеркивавшее вместе с тем временный, чрезвычайный характер ГКО, ограниченность его функций и одновременно то, что основным, постоянным, главное — конституционным органом власти остается Совнарком СССР, в котором он, и никто иной, является непререкаемым главою.

Постановление как бы разделило страну на две оперативные зоны: прифронтовую и тыловую. Первому заместителю председателя СНК СССР Вознесенскому было поручено «представлять в Куйбышеве Совет Народных Комиссаров СССР, руководить работой эвакуированных на восток наркоматов, и прежде всего наркоматов авиапром, танкопром, вооружения, черной металлургии, боеприпасов»4. Такая формулировка возвращала Вознесенскому почти безраздельный контроль за базисными в условиях войны отраслями, делала его полным хозяином положения на огромных пространствах от Волги до Тихого океана. А особую значимость документа подчеркивало официальное предуведомление: «К сведению и руководству (выделено мною. — Ю. Ж.) наркоматов»5.

Одновременно ПБ приняло еще одно решение, оформленное как постановление СНК, которое на этот раз должно было несколько ограничить полномочия уже не всего ГКО, а только Маленкова, его ставшей почти абсолютной власти в аппарате партии. «Разрешить, — отмечалось в документе, — секретарю ЦК ВКП(б) тов. Андрееву, находящемуся в Куйбышеве, давать указания и распоряжения от имени ЦК ВКП(б) обкомам Поволжья, Урала, Средней Азии, Сибири по вопросам организации промышленности в связи с эвакуацией и иметь контакт с Вознесенским»6. Несколько позже, 10 ноября, аналогичные действия были предприняты и по отношению к Молотову. Снова через ПБ и СНК было проведено назначение заместителем наркома иностранных дел М.М. Литвинова7, человека, вынужденного за два года до того уступить свой пост Молотову и потому вряд ли испытывавшего к тому добрые чувства.

Восстановив отчасти таким образом свои прежние позиции в узком руководстве, Сталин сделал следующий ход. Уверившись в возможности Красной Армии в ближайшее время изменить положение на фронтах к лучшему, он дважды выступил с публичными речами, незамедлительно вернувшими ему прежнее непоколебимое доверие народа, — 6 ноября на станции метро «Маяковская», по случаю годовщины Октябрьской революции, и 7 ноября — на Красной площади, перед участниками военного парада, что уже само по себе имело гигантское моральное значение.

В пространном, серьезном и тщательно продуманном докладе, прочитанном 6 ноября, Сталин привычно использовал пропагандистские стереотипы, черно-белые схемы для сравнительной характеристики вермахта и Красной Армии, немцев и советских людей. Но сделал он это как бы между прочим, основное же внимание уделил тому, что считал наиболее важным, — развитию тех положений, которые были порождены духом XVIII съезда партии: подчеркиванию приоритетов национальных, государственных интересов перед классовыми, интернациональными.

Сталин настойчиво разъяснял, что войну следует считать «освободительной», ведущейся с «немецкими империалистами». А в заключение не просто выделил, а подчеркнул мысль о том, что борьбу с германскими армиями ведет «великая русская нация… Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова». Он совсем не случайно, а намеренно включил Ленина в общий ряд, да еще не поставив, как обычно, на первое место. Не был удивительным и призыв «истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей родины в качестве ее оккупантов». Но, будучи прагматиком, Сталин не смог ограничиться лишь такого рода новациями. Он не забыл и то, на чем долгие годы зиждилась прежняя традиционная идеология, — обосновал провал блицкрига нерушимой дружбой народов Советского Союза, устоявшей в дни великих испытаний; советским строем, оказавшимся «наиболее прочным» из всех существующих; силой Красной Армии.

Вместе с тем, откровенно делая реверанс западным союзникам, Сталин выделил как первое по значимости условие неминуемого разгрома Германии образование антигитлеровской коалиции, а также и то, что немцы сами заставили рассматривать себя как «врагов демократических свобод».

И заодно он не смог не вспомнить то, что, судя по всему, продолжало его мучить больше всего, — бегло упомянул несправедливость условий Версальского мира, попрекнул, правда не называя фамилий, Молотова, Берия и Маленкова, адресуясь тем самым к немногим, понявшим его, — к членам узкого руководства, в неудачах первых четырех месяцев войны. Они, мол, проистекали из-за нехватки танков, самолетов, средств борьбы с танками8.

Речь на Красной площади, произнесенная несколькими часами позже, чисто лозунговая по форме, свелась к повтору все того же. Единственное, что отличало ее от предыдущей, — усиление противоречивости, двусмысленности сделанных одновременно стоящих рядом призывов. Нового: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова и Михаила Кутузова», и старого, привычного — «Пусть осеняет вас победоносное знамя великого Ленина»9.

Столь откровенно возвеличивая ТОЛЬКО русский народ, прославляя, делая пока единственным образцом для подражания, символом неминуемых грядущих побед ТОЛЬКО русских полководцев, да притом исключительно дореволюционной эпохи, Сталин ступил на весьма зыбкую почву. Он оказался за гранью дозволенного марксизмом, официальной, никем не отмененной, не подправленной идеологической доктрины партии, два десятилетия кряду порочившей именно этих князей, спасителей царизма, строителей империи. Сталин стал рьяным проповедником именно того, что так недавно сам же объявлял самым страшным злом, — великодержавного шовинизма, а вскоре пошел еще дальше, приступив к формированию национальных частей в составе Красной Армии.

Начало положила просьба ЦК Компартии Латвии, рассмотренная и одобренная ГКО еще 3 августа, о создании латышской стрелковой дивизии10. Но тогда далеко не ординарное решение являлось скорее попыткой возродить героический, романтический дух революции, светлую память о самой надежной опоре советской власти — латышских красных стрелках. Последовавшие же вслед за тем действия аналогичного характера объяснялись совершенно иными, более прозаическими причинами.

Уже по собственной инициативе 13 ноября ГКО приступило к формированию значительных по количеству и численности личного состава национальных войсковых соединений: башкирских — двух кавдивизий, туркменских — двух кавдивизий и двух отдельных стрелковых бригад, узбекских — пяти кавдивизий и девяти отдельных стрелковых бригад, таджикских — одной кавдивизий, казахских — двух кавдивизий и двух отдельных стрелковых бригад, калмыцких — двух кавдивизий, киргизских — трех кавдивизий, чечено-ингушских — двух кавполков, кабардино-балкарских — двух кавполков, а 18 декабря — еще литовской и эстонской стрелковых дивизий11.

Здесь невольно бросается в глаза ярко выраженная особенность при создании национальных формирований — среди них отсутствовали белорусские, украинские, закавказские части. И именно это обстоятельство раскрывает подлинную причину данного решения. Отдельные, из призывников некоторых союзных и автономных республик, воинские части комплектовались в тех случаях, когда новобранцы не владели русским языком, не могли быть поэтому влиты в любые соединения Красной Армии. А времени для ликбеза, обучения, как в 1940 году, даже ускоренного, просто не было. Не было времени для обучения полуграмотных призывников и владению техникой.

Тогда же Сталин использовал сложившееся положение и для того, чтобы развить и усилить потаенную сущность постановлений от 25 октября, дополнив их еще двумя, вроде бы незначительными, имевшими частный характер. 6 ноября, в очередной раз ревизуя решения XVIII съезда, высший орган ВКП(б) объявил о воссоздании политотделов в МТС и совхозах, мотивируя это условиями военного времени. Месяц спустя, 10 декабря, по тем же причинам была введена должность секретаря по торговле и общественному питанию в горкомах, обкомах, крайкомах и ЦК компартий союзных республик12. Тем самым незаметно образовалась параллельная общей система обособленных партийных структур, подчиненных исключительно одному из членов ПБ, курировавшему соответствующее ведомство. Сталину — в НКО и НКВМФ, Андрееву — в Наркомземе и Наркомсовхозе, Микояну — в Наркомвнешторге и Наркомторге, Кагановичу — в НКПС, Наркомморфлоте, Наркомречфлоте. Все это еще более сузило и без того уже несколько ограниченную сферу контроля и ответственности Маленкова, в значительной степени уменьшило его реальные властные полномочия.

Но за «аппаратными играми» не забыл Сталин и главного, того, что было его последним шансом, — необходимости разработать и осуществить широкомасштабное, обязательно успешное контрнаступление по всему фронту и коренным образом изменить ход войны. Для этого было намечено три главных направления стратегических ударов: в районе Тихвина — для снятия или хотя бы прорыва блокады Ленинграда; Ростова-на-Дону — для освобождения Донбасса, выхода к Перекопу и далее в Крым, чтобы деблокировать мужественно сопротивлявшийся Севастополь; Москвы — для спасения столицы.

Тщательно разработанные в Генштабе операции начались 10 ноября под Тихвином, 17 ноября — под Ростовом, 5 декабря под Москвой. Однако, несмотря на их успешное начало, поставленной цели ни на севере, ни на юге достичь не удалось. Полный и несомненный успех сопутствовал только в Московской битве силам Калининского, Западного и правого крыла Юго-Западного фронтов под командованием И.С. Конева, Г. К. Жукова и С. К. Тимошенко (18 декабря его заменил Ф.Я. Костенко).

9 декабря они освободили Рогачев, 11-го — Истру, 12-го — Солнечногорск, 15-го — Клин, 16-го — Калинин, 20 декабря — Волоколамск, отогнав врага на 100-250 км от столицы. Московская битва стала первым крупным поражением германской армии начиная с 1 сентября 1939 г., развеявшим миф о непобедимости вермахта. Она стала и первым настоящим успехом Красной Армии за полгода войны, оказала решительное воздействие на морально-политический дух советского народа, вернула веру в мощь Красной Армии, веру в вождя. И Сталин поспешил воспользоваться идеально сложившейся для него конъюнктурой.

Еще в самый разгар сражений, 14 декабря, когда исход битвы был далеко не ясен, последовало решение ГКО о разминировании столицы13, 15 декабря, но уже ПБ, — о разрешении «т. Андрееву вместе с аппаратом ЦК ВКП(б), находящимся в Куйбышеве, к 25 декабря 1941 г. переехать в Москву»14. Под Новый год в столицу вернулся не только весь состав эвакуированных управлений кадров и пропаганды, но и Вознесенский, что должно было свидетельствовать о завершении его экстраординарной миссии. После этого Сталин и получил наконец возможность проявить прежнее самовластие и указать лидерам ГКО их настоящее место.



Страница сформирована за 0.72 сек
SQL запросов: 170