УПП

Цитата момента



Настоящие мужчины никогда не женятся на настоящих женщинах, ибо настоящие мужчины никогда не повторяют своё предложение дважды, а настоящие женщины никогда с первого раза не соглашаются.
Повторяю…

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



«Вот не нравится мне человек, так мне так легко с ним заговорить, познакомиться, его обаять. А как только чувствуешь, что нравится – ничего не получается, куда всё девается?» Конечно, ведь вы начинаете стараться. А старающийся человек никому не интересен, он становится одноклеточным и плоским, мира вокруг себя не видит: у него все силы на старания уходят.

Игорь Незовибатько. «Уроки обольщения, или искусство очарования для женщин и мужчин»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009

Однако такая политика в годы первых пятилеток была отринута, забыта, сменилась «воинствующим атеизмом», сопровождавшимся массовым закрытием церковных зданий всех конфессий, арестами, ссылками священников, пресвитеров, архиереев, отменой большинства ранее выданных разрешений на существование общин прихожан, тогда и являвшихся юридическими лицами. Только в 1943 г. последовала не менее резкая смена курса по отношению к религии и верующим. После четвертьвекового отсутствия каких бы то ни было отношений и связей государства и церкви положение буквально в одночасье, и самым кардинальным образом, изменилось. И произошло это отнюдь не без выражения верноподданических и патриотических чувств со стороны РПЦ. Их услышали, поняли, должным образом оценили и нашли применение.

Еще 22 июня 1941 г. митрополит Московский и Коломенский Сергий, фактический глава РПЦ, написал и разослал по всем приходам обращение «Пастырям и пасомым христовой Православной Церкви». Он благословил «всех православных на защиту священных границ нашей родины», настойчиво напоминал им о долге следовать примеру «святых вождей русского народа» — Александра Невского и Дмитрия Донского, подчеркивал, что «повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона», что «жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству». И в заключение выразил твердую уверенность: «Господь нам дарует победу»5 — словом, предвосхитил и риторику, и содержание значительной части, исторической, речей Сталина, произнесенных им 6 и 7 ноября.

Прихожане и священники РПЦ активно участвовали в сборе пожертвований в фонд обороны, постоянно свидетельствовали о варварстве нацистских захватчиков, об их жестокости по отношению к мирному населению, о бессмысленном уничтожении церквей, соборов, монастырей, надругательстве над священными для верующих местами. Учитывая продолжавшее бытовать на Западе, и прежде всего в Великобритании и США, а также используемое нацистской пропагандой в общем небезосновательное утверждение о преследовании религии в СССР, РПЦ срочно подготовила и выпустила уже летом 1942 г. откровенно рассчитанный прежде всего на зарубежного читателя сборник «Правда о религии в России», ограничившись, естественно, подборкой доказательств в пользу того, что именно РПЦ существует и действует свободно благодаря благожелательному отношению к ней со стороны советской власти и никаких гонений якобы не испытывает.

Сохранившееся весьма сильное влияние РПЦ на подавляющее большинство христиан в Советском Союзе, ее твердая патриотическая позиция, занятая с первого же дня войны, и привели не только к значительному ослаблению идеологического давления на нее со стороны властей, но и к заключению конкордата.

В последних числах августа 1943 г. митрополита Сергия — Местоблюстителя Патриаршего престола, находившегося в эвакуации в Ульяновске, а также митрополитов Ленинградского и Ладожского Алексия, Киевского и Галицкого Николая срочно вызвали в Москву, а в ночь на 4 сентября пригласили в Кремль. Там между ними и Сталиным, Молотовым, Маленковым, Берия, а также одним из малозначимых тогда чиновников Г.Г. Карповым состоялись переговоры, результаты которых оказались не только неожиданными для вскоре узнавшего о них населения страны, но и весьма благоприятными для РПЦ.

Между правительством СССР и РПЦ было заключено соглашение, предусматривавшее незамедлительное, в самые сжатые сроки, установление роли РПЦ как полуофициальной структуры. Было решено буквально в ближайшие дни созвать второй поместный собор для избрания Патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия, открыть многие, прежде недействовавшие соборы и церкви, духовную академию и несколько семинарий, издавать «Журнал Московской патриархии», освободить из заключения архиереев, открыть при РПЦ свечные заводы. Были предусмотрены даже необходимые финансовые государственные субсидии. Наконец, под резиденцию патриарха отвели расположенный в центре Москвы (Чистый переулок, дом 5) трехэтажный особняк, который до начала войны занимал посол Германии в СССР Шуленбург6.

Далее события развивались на удивление стремительно. 5 сентября «Известия» сообщили о встрече Сталина и Молотова с митрополитами, о достигнутом соглашении, а всего три дня спустя архиерейский собор уже избрал Сергия патриархом. Однако полной самостоятельности и независимости даже в собственных, внутрицерковных делах РПЦ так и не получила. Над ней высшей властью и недреманным оком, как то было со времен Петра I и вплоть до Октябрьской революции, оказался подчеркнуто светский орган, фактически заменивший собою прежний синод (министерство), — образованный постановлением союзного Совнаркома от 14 сентября особый Совет по делам Русской православной церкви, на который возлагалась задача «осуществления связи между правительством СССР и патриархом». Председателем Совета утвердили все того же ГГ. Карпова7, весьма активно участвовавшего в подготовке и проведении встречи на высшем уровне и собора. Затем в считанные месяцы без особого шума ликвидировали «обновленцев», возвратив их «в ограду матери-церкви».

В свою очередь, РПЦ продолжала демонстрировать верноподданическое усердие. Так, издававшийся начиная с 1945 г. «Православный церковный календарь» включал, наряду с религиозными, бесспорно светские, более того — явно советские праздники: 22 января — «день памяти В.И. Ленина и 9 января 1905 г.»; 23 февраля — «день Красной Армии и Военно-Морского Флота»; 8 марта — «международный коммунистический женский день»; 1 и 2 мая — «день смотра боевых сил трудящихся», 7 и 8 ноября — «годовщина Великой Октябрьской социалистической революции»; 5 декабря — «день сталинской Конституции»8.

Еще одним, правда менее заметным, иным по масштабам, свидетельством постепенного отказа не столько от старого идеологического курса, сколько от слишком одиозного проявления его в виде «культа личностей», стало очередное переименование городов и железных дорог. Если в 20-е и 30-е годы в подобных случаях стремились закрепить навсегда, утвердить в народной памяти имена политических лидеров СССР, то теперь поступали прямо наоборот — начали вычеркивать такие фамилии. В соответствии с решением ПБ от 3 сентября городу Серго (Ворошиловградская область) вернули прежнее название Кадиевка, городу Орджоникидзе (Сталинская область) — Енакиево, имени Кагановича (Ворошиловградская область) — Попасная. А 13 сентября, также решением ПБ, переименовали еще и некоторые железные дороги: имени Кагановича — в Свердловскую, Ворошилова — в Северо-Кавказскую, Молотова — в Забайкальскую, Берия — в Закавказскую, Дзержинского — в Московско-Курскую, Ленинскую — в Московско-Рязанскую9. Наконец, 31 мая 1943 г. схожую по сущности акцию провели и на флоте: переименовали линкоры «Марат» — в «Петропавловск», а «Парижскую Коммуну» — в «Севастополь»10.

«Ползучая» переориентация с прежних, классовых и интернационалистских позиций на общенародные, государственно-национальные нашла своеобразное завершение в новом гимне Советского Союза, вариант текста (С.В. Михалков и Г.А. Эль-Регистан) и музыки (А.В. Александров) которого ПБ принял за основу 28 октября 1943 г.11 В тот день узкое руководство признало, что «Интернационал», общий гимн и Коминтерна, его секций — национальных компартий, и СССР, теперь «по своему содержанию не отражает коренных изменений, происшедших в нашей стране»12. Отныне один из двух символов суверенности СССР выражался не в призыве к «миру голодных и рабов» сокрушить капитализм в смертельной схватке, а в прославлении мощи Советского Союза, в воспевании Отечества и Сталина, силы победоносной армии страны. Более того, воспевался «Союз нерушимый», который «сплотила навеки великая Русь». Фразу, начатую 6 ноября 1941 г., договорили в ночь на 1 января 1944 г., когда впервые по радио прозвучал новый гимн, повсеместно начавший исполняться несколько позже, с 15 марта 1944 г.

Так, всего за несколько месяцев не только взросло, но и окрепло, пышно зацвело древо исконного, насчитывающего не одно столетие русского государственного национализма или национальной государственности. Вновь стала реальностью, хотя пока лишь внешне, в отдельных чертах, старая официальная идеология великодержавности, прежде отождествлявшаяся с самодержавием, решительно осуждавшаяся как противоречащая марксизму-ленинизму, с которой боролись более двух десятилетий столь же настойчиво, как и с ее оборотной стороной — буржуазным национализмом. Явственно зазвучавший диссонанс, ставшее слишком заметным противоречие предстояло как-то снять, смягчить, если не устранить полностью, не отказываясь от социалистических идеалов, постараться снивелировать их с тем новым, что неудержимо проступало в повседневной жизни.

Подспудные процессы, шедшие с глубокой осени 1941 г., рано или поздно должны были обрести свое отражение в прозе, поэзии, драматургии, кинофильмах — в тех долговременных средствах воздействия на массовое сознание, которые далеко не случайно рассматривались партией как важнейшие инструменты агитации и пропаганды. Они являлись более значимыми, нежели публицистика, плакаты, карикатуры, легко отзывавшиеся на злобу дня, но столь же легко и безнадежно устаревавшие вместе с ушедшим событием через неделю-другую. Однако для этого требовалось устранить неизбежную коллизию, порожденную естественным ходом событий, — отсутствие на этот раз заданности, загодя выработанных установок. Ни руководители УПиА Щербаков и Александров, ни главы творческих союзов и комитетов — по делам искусств, по делам кинематографии — при всем желании не могли призвать деятелей литературы и искусства следовать какому-либо конкретному постановлению ЦК, опираться на четко выраженное в какой-либо речи Сталина положение. Ведь официально идеологический курс никто не пересматривал.

С другой стороны, сами писатели, драматурги, поэты, режиссеры, два десятилетия подстраивавшиеся к партийным догмам, не получая никаких «ценных указаний», пока еще не поняли перемен и самостоятельно не перестроились. Этому мешало слишком многое: и сама специфика творческого процесса — медленное, длительное вызревание сюжетов и образов, и сложный, многомесячный путь завершенного творения к читателю, зрителю. Путь, на котором зачастую непреодолимыми препятствиями оказывались и чиновники творческих союзов, комитетов, и редакции, художественные советы, и цензура.

Потому-то процесс перестройки был умело инициирован «снизу». Новые идеи, взгляды, понятия не навязывались чьей-либо волей, а как бы зарождались сами, высказывались самими творцами на совещаниях писателей, композиторов, художников, драматургов, искусствоведов, кинематографистов, которые проводились с марта 1943-го по январь 1944 г.

Широкую кампанию по пропаганде русского патриотизма в январе 1943 г. открыла газета «Литература и искусство» (с началом войны объединившая под редакцией Александра Фадеева «Литературную газету» и «Советское искусство») статьями писателей Алексея Толстого и Ильи Эренбурга, музыковеда и композитора Бориса Асафьева, художников Александра Герасимова и Игоря Грабаря. Позже продолжила публикацией суждений композиторов Владимира Захарова и Анатолия Новикова, искусствоведов Абрама Эфроса и Александра Федорова-Давыдова. Всем им лишь изредка, и только на совещаниях, вторили чиновники, председатели всесоюзных комитетов: по делам искусств — М. Храпченко, по кинематографии — И.Г. Большаков. Именно они еще в первой половине 1943 г. провозгласили примат патриотизма в литературе и искусстве, но уже не советского, как было поначалу, а русского. А заодно столь же решительно осудили и рабское преклонение перед заграничным — космополитизм.

Алексей Толстой. «Четверть века советской литературы»: «До сих пор не разрушено мнение об односторонности влияния западноевропейской литературы на русскую… Где исследования о влиянии русской литературы на западноевропейскую и американскую? О влиянии Тургенева, Достоевского, Льва Толстого и, в особенности, Чехова — на западноевропейскую и американскую литературу?» (№ 1 и № 2 от 1 и 9 января).

Передовая «О русской национальной гордости»: «Русский народ гордится тем, что он большой, сильный, богатый, что его родная страна раскинулась от Белого моря до Черного и от Балтийского моря до Тихого океана, что он породил таких гигантов, как Ленин и Сталин, как Белинский и Чернышевский, Пушкин и Толстой, Глинка и Чайковский, Горький и Чехов, Сеченов и Павлов, Репин и Суриков, Суворов и Кутузов, что его национальная культура, наука, искусство, литература оказывали и оказывают огромное влияние на все духовное развитие человечества… Одной из важнейших задач деятелей литературы и искусства является воспитание всего советского народа в глубоком уважении к русской национальной культуре, к ее лучшим традициям, воспитание в советской молодежи любви к русскому искусству (выделено мною. — Ю. Ж.)…

Только люди, потерявшие родную почву, могут не понимать, какую роль в развитии патриотического чувства в русском народе, в деле воспитания молодежи, в воспитании новых кадров работников искусств играет русское искусство с его великими традициями и в его лучших современных образцах… Советскому народу… чуждо нигилистическое отношение к художественным богатствам своего народа, которое обычно сопровождается рабским преклонением перед всем заграничным и характеризует людей без почвы, без роду, без племени» (№ 15 от 10 апреля).

Александр Герасимов. «О современной русской художественной культуре»: «Очень важно, что сейчас в нашем искусстве получает все более и более глубокое раскрытие национально-русское начало, что глубже осознана всемирно-историческая роль русского искусства» (№ 27 от 3 июля). Илья Эренбург. «Долг искусства»: «Наш патриотизм лишен кичливости. Мы знаем, что мы взяли у других и что мы другим дали… Русский роман XIX века видоизменил мировую литературу. Я не знаю французского или английского писателя нашего времени, который не испытал бы на себе благотворное влияние Толстого, Достоевского, Чехова. Русская музыка от Мусоргского и Чайковского до Шостаковича была неоценимым вкладом в мировую музыку. Наш театр на рубеже столетий произвел революцию в сценическом искусстве Европы. Наш балет повсеместно возродил хореографию… Мы знаем, что искусство связано с землей, с ее солью, с ее запахом, что вне национальной культуры нет искусства. Космополитизм — это мир, в котором вещи теряют цвет и форму, а слова лишаются их значимости (выделено мною. — Ю. Ж). Мы любим в нашем прошлом все, что мы считаем родным, прекрасным и справедливым… Наш патриотизм чист, он лишен чванства, нетерпимости, зоологического начала. Наши писатели, художники, музыканты, актеры, носители национального гения, остаются преданными высоким идеалам всечеловеческого и вечного искусства» (№ 27 от 3 июля).

Лишь после такой серьезной и внушительной подготовки, во время которой до всеобщего сведения было доведено, чего же ждут от деятелей литературы и искусства, УПиА вовлекло тех в собственную, фактически цензорскую работу, предложило давать оценку рукописей, прежде всего — киносценариев для злободневного тогда улучшения качества художественных фильмов. И встретило полное понимание, готовность к сотрудничеству.

А. Толстой о сценарии В. Швейцера и А. Роу со стихами С. Городецкого «Кащей Бессмертный»: «Я считаю этот сценарий конъюнктурным, художественно лживым, патриотизм его квасным и посему — негодным для постановки». А. Довженко о сценарии В.Кожевникова по повести «Март-апрель»: «Мне этот сценарий не нравится. Не потому, что я нашел в нем что-либо антихудожественное или вредное. Мне он не нравится по незначительности хорошего»13.

Согласившись хоть раз написать для УПиА внутреннюю рецензию, практически всегда отрицательную, писатели, хотели они того или нет, становились добровольными и прямыми соучастниками выработки новой, великорусской идеи, не осознавая, что их конформизм рано или поздно может бумерангом ударить и по ним самим. Но зато они показали, что сами не очень-то уважают, ценят друг друга и всегда готовы найти соринку в глазу ближнего.

Однако УПиА понимало, что меры такого рода, даже немедленное и безоговорочное принятие к исполнению всеми высказанных взглядов, далеко не сразу найдут свое художественное воплощение. Очень хорошо знало и другое — из-за острейшей нехватки бумаги тиражи даже таких газет, как «Правда» и «Известия», пришлось сократить соответственно с 1,3 млн. до 1 млн., с 500 до 400 тыс.14, что радиофикацией, «точками» трансляции, охвачено менее половины городов, поселков, сел и деревень и все это весьма серьезно снижает возможности пропаганды. И потому было решено усилить устную агитацию, разумеется, в гораздо большем масштабе, нежели это доступно литературе и искусству, охватить ею по возможности всю духовную сферу, включая науку, политику и информацию о событиях в мире.

31 июля решением ПБ и постановлением СНК СССР15 было создано Лекционное бюро при Комитете по делам высшей школы. Руководителем его назначили А.Я. Вышинского, ответственным секретарем — заместителя начальника УПиА А.А. Пузина, членами — начальника УПиА Г.Ф. Александрова, председателя Комитета по делам высшей школы С.В. Кафтанова, наркома просвещения РСФСР В.П. Потемкина, академика-секретаря АН СССР Н.Г. Бруевича, директора Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР Е.С. Варгу, видных пропагандистов — военных журналистов М.Р. Галактионова, Н.А. Таленского. Им предстояло в кратчайший срок разработать тематику наиболее актуальных и вместе с тем популярных, рассчитанных на самые необразованные слои населения лекций, подобрать из преподавателей высших учебных заведений, а где такой возможности не представится, то из школьных учителей лекторов и сразу же начать работу.

Вместе с тем УПиА использовало создавшуюся ситуацию и для того, чтобы завершить установление контроля над всеми без исключения учреждениями и организациями, напрямую связанными с литературой и искусством. Говоря конкретно, подчинить последний из них, пока еще обладавший определенной автономией, — Комитет по делам кинематографии во главе с И.Г. Большаковым. Использовав как формальный предлог выявленные недостатки в работе комитета, объяснявшие, мол, сокращение числа фильмов, удостоенных Сталинской премии, с семи в 1939 г. до трех в 1942 г.16, УПиА 17 февраля 1943 г. получило согласие Секретариата ЦК на создание в своей структуре отдела кинематографии и назначение С.М. Ковалева его заведующим17. Это означало реорганизацию всего процесса подготовки прежде всего киносценариев, считавшихся тогда основой фильма. Теперь он выглядел следующим образом:

«Комитет направляет готовый литературный сценарий в ЦК ВКП(б). В ЦК ВКП(б) он попадает в управление пропаганды, где сейчас создан даже специальный киноотдел. Киноотдел рассылает сценарии на отзыв 15—20 консультантам. Каждый консультант считает необходимым дать свои замечания. Затем сценарий поступает к начальнику управления пропаганды, который тоже дает свои замечания. С этими замечаниями сценарий снова возвращается в комитет для переработки, а если, по мнению управления пропаганды, киносценарий подходящий, он представляется на прочтение секретарям ЦК ВКП(б). Вся эта процедура занимает 2—3 месяца»18.

Сознательно усложненный, откровенно бюрократический вариант рассмотрения и принятия киносценариев позволял проводить столь нужную селекцию, отсеивать все то, что теперь не отвечало новым требованиям. Так, уже в марте 1943 г. из запланированных двадцати трех художественных фильмов УПиА сочло возможным безоговорочно разрешить производство только трех — «Кутузов» (реж. В. Петров, сц. В. Соловьева), «Радуга» (реж. М. Донской, сц. В. Василевская), второй серии «Георгий Саакадзе» (реж. М. Чиаурели, сц. А. Антоновская). Еще три приняли условно, потребовав внесения конкретных поправок, — «Иван Грозный» (реж. и сц. С. Эйзенштейн), «Жди меня» (реж. А. Стояпер, сц. К. Симонов), «Небо Москвы» (реж. Ю. Райзман, сц. Н. Мдивани)19. Наиболее откровенно изменившиеся идеологические установки выразились в рецензии УПиА на работу Эйзенштейна.

«В сценарии, — писал Александров, — имеются следующие недостатки: в качестве единственной причины борьбы Ивана IV за усиление централизации Русского государства выставляется необходимость еще большего объединения его перед лицом внешней опасности. Это одна из важных причин. Но не менее важной причиной усиления борьбы за централизацию Русского государства в XVI веке являлось внутреннее развитие Русского государства, особенно быстрый рост хозяйственных связей… В связи с этим выросли новые слои населения (купечество, торговый люд городов), которые вместе со значительным слоем дворян поддерживали Ивана IV в его борьбе против бояр. Все эти моменты можно показать введением одной новой сцены — сцены борьбы различных группировок в Москве после отъезда Ивана IV в Александровскую слободу. Без показа этой борьбы для советского зрителя будет непонятным, почему москвичи решили, что «нельзя без царя», и пошли в Александровскую слободу просить Ивана IV вернуться на царство. Кроме того, в фильме нужно показать, что Иван IV в борьбе с боярством был недостаточно последователен»20. (Спустя четыре года последнее замечание Александрова Сталин повторит как одну из основных претензий ко второй серии фильма.)

Новые критерии и оценки, даваемые УПиА тем или иным сценариям, несколько месяцев оставались известными только их авторам. Даже летом 1943 г., когда изменения идеологического курса приобрели уже достаточно отчетливые очертания, Щербаков и тем более Александров не сочли возможным познакомить с ними деятелей кино. На совещании, созванном 31 июля на Старой площади, Щербаков сообщил писателям, драматургам, режиссерам не конкретные задания, не установки партии, а другое — сценаристы, мол, обязаны сами осознать, что же ждут от них. Он дал понять, что требуются не слепые исполнители чужой воли, а сознательные сторонники, люди, самостоятельно пришедшие к необходимым взглядам, сами занявшие определенную твердую позицию. И предложил пока единственную форму помощи — «совет».

«В армии, — заметил Щербаков, — там вся жизнь определяется приказами, наставлениями, приказаниями. Казалось бы, вот где нет места для совета, а тем не менее в армии наше руководство — Ставка Верховного Главнокомандования — требует от людей, чтобы советовались. Учат там: до того, как приказ, допустим, написан, люди советуются, потому что могут появиться новые мысли, новые предложения, которые могут быть учтены в приказе. Вот пока приказ не издан, надо советоваться. Как только приказ принят, он подлежит неукоснительному выполнению. Берется под контроль, следят за его выполнением. Если в армии люди советуются, так, разумеется, в искусстве должны обязательно советоваться».

Иными словами, Щербаков весьма прозрачно намекнул: очередной приказ по армии искусств пока не отдан, а лишь готовится и все могут внести в него свою лепту. Ну а если не захотят, да еще и не посоветуются, то пусть пеняют на себя. Он напомнил, что для того существует критика.

«Как может развиваться искусство без критики? — добавил Щербаков. — Это невозможно. Это значит поставить искусство в тепличные условия, под стеклянный колпак. Критика должна быть, во-первых, вокруг Союза советских писателей и вокруг Комитета по делам кинематографии. Они прежде всего должны организовать эту критику, критику товарищескую. Причем следует так разнести, чтобы камня на камне не осталось»21 (выделено мною. — Ю. Ж.).

Однако первый удар критика, и притом отнюдь не «товарищеская», коллег, а партийная — УПиА, нанесла не по киноискусству, как можно было бы предположить, а по литературе. Ведь, в конце концов, главное в фильме — сценарий, а его создают писатели, драматурги — члены ССП. И именно они на совещании 31 июля составляли большинство. Более того, присутствовал вместе с ними и генеральный секретарь Фадеев. Но ни он, ни никто другой не сделали должных выводов. И не «организовали» необходимой критики. Не кулуарной, в виде записок в ЦК, как прежде, а открытой, на заседаниях правления и секретариата Союза, на страницах собственной газеты «Литература и искусство». Только потому УПиА и взяло на себя роль инициатора процесса.

В ноябре 1943 г. управлением был подготовлен проект постановления «Об ошибках в творчестве И. Сельвинского». «ЦК ВКП(б), — отмечалось в нем, — считает, что в стихотворениях И. Сельвинского «Россия», «Кого баюкала Россия» и «Эпизод» содержатся грубые политические ошибки. В стихотворении «Кого баюкала Россия» Сельвинский клевещет на русский народ, утверждая, будто бы душа русского народа обладает какой-то «придурью» и пригревает уродов. В халтурном стихотворении «Россия» содержатся вздорные и пошлые рассуждения о нашей родине («Люблю тебя, люблю тебя до стона и до бормотанья»). В пошлейшем, враждебном духу советских людей стихотворении «Эпизод» дается клеветнически-извращенное изображение войны.

ЦК ВКП(б) считает, что только отсутствием у Сельвинского сознания своей ответственности и забвением долга перед советским народом можно объяснить создание столь политически вредных и пошлых стихотворений. ЦК ВКП(б) предупреждает т. Сельвинского, что повторение подобных ошибок поставит его вне советской литературы»22.

Но секретариат, точнее, Маленков и Щербаков не поддержали инициативу Александрова, сочли преждевременным высказывать столь откровенно взгляды, которые могли вызвать возражения со стороны наиболее убежденных, «твердолобых» членов ПБ и тем самым приостановить развитие нового идеологического курса. И потому Александрову, его заместителям по литературе Лузину и Еголину пришлось срочно готовить еще одну записку, менее категоричную, более завуалированно выражавшую главную мысль — русский народ, его прошлое и культуру следует не осуждать, а только возвеличивать. Во втором документе нелицеприятной критике подвергались очень многие: Фадеев — за его выступление на встрече с молодыми писателями, Довженко — за повести «Победа» и «Украина в огне», Катаев — за водевиль «Синий платочек», Платонов — за рассказ «Оборона Семидворья», Сельвинский — за все те же стихотворения. Основное внимание уделялось Зощенко, его повести «Перед восходом солнца», расцененной «клеветой на наш народ, опошлением его чувств и его жизни». Только этой повести уделялось пять страниц из двенадцати.

«Все русские писатели у него оказываются пессимистами и упадочниками». Новеллы, составляющие повесть, «натуралистические, грубые». «Судя по повести, Зощенко не встречал в жизни ни одного порядочного человека. Весь мир кажется ему пошлым. Почти все, о ком пишет Зощенко, это пьяницы, жулики и развратники». «Зощенко говорит о людях нашего народа с нескрываемым презрением и брезгливостью, клевещет на наш народ, нарочито оглупляет его и извращает его быт». «Повесть Зощенко чужда чувствам и мыслям нашего народа…»23.

Именно такая форма — не «русский», а «наш» народ, «клевета» на него — и позволяла обойти прежде слишком уж открытую, даже нарочитую суть. Кроме того, на этот раз Александров сумел отыскать еще один важный объект критики — редакции литературно-художественных журналов, которые и публиковали «порочные» произведения. Подобный ход, как и в случае с кинокомитетом, позволял усилить контроль со стороны УПиА за деятельностью и самого Союза советских писателей, и за его органами — журналами.

2 декабря Оргбюро утвердило проект постановления «О контроле над литературно-художественными журналами», установив тот самый порядок, который и должен был предотвратить появление политически вредных произведений:

«Отметить, что Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и его отдел печати плохо контролируют содержание журналов, особенно литературно-художественных. Только в результате слабого контроля могли проникнуть в журналы такие политически вредные и антихудожественные произведения, как «Перед восходом солнца» Зощенко или стихи Сельвинского «Кого баюкала Россия». Обязать тт. Александрова и Лузина организовать такой контроль за содержанием журналов, который исключил бы появление в печати политически сомнительных и антихудожественных произведений. Возложить внутри Управления пропаганды контроль за журналами — «Новый мир» на т. Александрова, «Знамя» на т. Лузина, «Октябрь» на т. Федосеева. Установить, что наблюдающие за этими журналами несут перед ЦК ВКП(б) всю полноту ответственности за содержание журналов»24.

А на следующий день было утверждено еще одно постановление, также подготовленное в УПиА и развивавшее негативную оценку работы редакций, в значительной степени снимавшее ответственность с партийных работников, — «О повышении ответственности секретарей литературно-художественных журналов». Оно гласило:

«ЦК ВКП(б) отмечает, что ответственные секретари литературно-художественных журналов «Октябрь» (т. Юнович), «Знамя» (т. Михайлов), «Новый мир» (т. Щербина), назначенные Центральным Комитетом для улучшения работы литературно-художественных журналов, улучшения руководства редакционными коллегиями журналов и работы с авторским коллективом, плохо выполняют возложенные на них обязанности. Редакционные коллегии журналов не работают, поступающие в редакции рукописи не обсуждаются, работа с авторским коллективом поставлена неудовлетворительно. Ответственные секретари журналов некритически относятся к поступающим в редакции рукописям, не проявляют высокой требовательности к качеству публикуемых произведений, к их идейно-политическому содержанию. В результате безответственного отношения ответственных секретарей журналов к публикации художественных произведений в печать проникают серые, недоработанные, а иногда и вредные произведения. В журнале «Октябрь» опубликована антихудожественная, пошлая повесть Зощенко «Перед восходом солнца». В журнале «Знамя» опубликовано политически вредное стихотворение Сельвинского «Кого баюкала Россия». ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Обязать ответственных секретарей всех литературно-художественных журналов повысить требовательность к качеству публикуемых в журналах произведений, установить такой порядок работы над поступающими в редакции рукописями, который бы полностью исключил появление в журналах антихудожественных и политически вредных произведений.

2. Предупредить ответственных секретарей литературно-художественных журналов, что они несут перед ЦК ВКП(б) персональную ответственность за руководство журналами, за их идейно-политическую направленность и содержание»23.

Но тем не менее оба постановления, казалось бы, столь важные, призванные отныне определять все дальнейшее развитие советской литературы, да и не только ее, но и искусства, в печать не попали, даже в изложении — как редакционные либо авторские статьи. Ни тогда, ни позже. О них не вспомнили и в августе 1946 г., когда и Зощенко, и «толстые» журналы вновь подверглись нападкам, на этот раз жесточайшим. Стало известным содержание документов очень немногим, лишь тем, кого они касались непосредственно: руководству ССП, членам редколлегий «Октября», «Нового мира», «Знамени», упоминавшимся в них писателям. Однако произошло это отнюдь не потому, что узкое руководство вознамерилось, как до войны, продолжать придерживаться прежнего правила — не раскрывать секретов идеологической «кухни». Причина того, что два столь важных партийных постановления оказались на деле засекреченными, крылась в том, что они так и не могли решить до конца те задачи, ради которых и замышлялись.

В конечном счете, постановления оказались паллиативом, вылившись в критику вообще, в них так и не раскрывалось главного: в чем же заключалось грехопадение Сельвинского, в чем именно крылся «политический вред» одного из его стихотворений? Мало того, далеко не случайно его имя вполне сознательно уравновесили вторым — Зощенко, да еще дополнили определением «антихудожественная» откровенно фрейдистской повести последнего. Волею случая Зощенко оказался необычайно подходящей фигурой для той сложной комбинации, в которую превратилась подготовка обоих постановлений. Имя писателя помогло надежно скрыть первоначальную идею. Он, всем хорошо известный ленинградский писатель, как бы подменил собою отсутствие даже упоминания о четвертом из выходивших в то время литературно-художественных журналов, ленинградской «Звезде». Ведь даже малейший намек на самые незначительные огрехи в работе ее редколлегии в страшных условиях блокады оказался бы аморальным, неэтичным.

Выиграл от постановлений только Александров и возглавляемое им УПиА. Оба документа стали первой их серьезной акцией, весомым доказательством существования идеологического аппарата, того, что он не дремлет, надзирает, принимает в необходимых случаях все надлежащие меры. Кроме того, благодаря именно изменению сути постановлений, их направленности УПиА удалось укрепить свой повседневный и непосредственный контроль над ССП, устранить уже 19 января 1944 г. слишком самостоятельного в решениях, мало считавшегося с мнением и «советами» сотрудников управления Александра Фадеева. На состоявшемся в тот день срочном заседании расширенного правления ССП Фадеев был освобожден от поста генерального секретаря Союза, заменен «управляемым» ленинградским поэтом и прозаиком Николаем Тихоновым. Такое назначение к тому же могло формально свидетельствовать о некоторой демократизации положения в ССП хотя бы в силу того, что в первой половине 20-х годов Тихонов входил, как и Зощенко, в литературное объединение «Серапионовы братья», а не в одиозный РАПП подобно Фадееву. Одновременно, также 19 января, Александрову удалось добиться введения в президиум ССП и своего прямого ставленника — Д.А. Поликарпова, «избранного» секретарем правления Союза. А на его освободившуюся должность первого заместителя председателя Радиокомитета, он направил еще одного своего сотрудника — А.А. Лузина26.

Так далеко идущие замыслы закрепить новые идеологические положения в официальном партийном документе оказались в конечном счете безуспешными и обернулись заурядной «аппаратной игрой», приведшей, в свою очередь, к более серьезным событиям.

Глава 7

Все решения, которые ПБ принимало по организационным вопросам и партийному строительству — начиная с отмены в октябре 1942 г. института военных комиссаров и кончая упразднением в августе 1943 г. должностей отраслевых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, мотивировались одним: необходимостью установления полного единоначалия. И потому рано или поздно все они в совокупности должны были привести к некоему итоговому постановлению, в котором и будут пересмотрены место, роль, реальное положение ВКП(б) в жизни общества и страны.

Повод для этого нашелся довольно скоро. 27 декабря 1943 г. в связи с ухудшившимся состоянием здоровья Калинина а также и тем, что один из его основных заместителей, А.Е. Бадаев — председатель ПВС РСФСР, был снят с должности за «беспробудное пьянство» и «разврат», ПБ решило заменить последнего Шверником. Такая процедура на уровне СССР находилась в компетенции союзного парламента, и потому его созыв наметили на 25 января 1944 г. А так как сессия оказывалась первой с начала войны, ее вознамерились использовать и для утверждения государственного бюджета1, тем самым как бы восстанавливая действие законодательного органа власти, что должно было послужить в глазах населения признаком постепенного возвращения к нормальному мирному состоянию. Воспользовавшись предоставившейся возможностью — традиционным проведением в канун сессии пленума ЦК, опять же первого с начала войны, Маленков, скорее всего при активной помощи Н.М. Шаталина, подготовил проект постановления ЦК ВКП(б) «Об улучшении государственных органов на местах». Формально он опирался на постановление ПБ от 4 мая 1941 г., а фактически весьма значительно развивал и дополнял его. Маленков сумел заручиться и поддержкой двух членов ПБ — Молотова и Хрущева, а 24 января 1944 г. направил этот документ за тремя подписями Сталину. Проект был столь необычным, важным, беспрецедентным, что, несмотря на значительный объем, заслуживает того, чтобы привести его полностью:

I

«За время Отечественной войны против немецких захватчиков партийные и государственные органы на местах провели большую работу по организации тыла и мобилизации сил народа на отпор врагу. На полный ход пущены перебазированные на восток заводы. Колхозы и совхозы снабжают без серьезных перебоев армию и страну продовольствием. Транспорт обеспечивает перевозки военных и народнохозяйственных грузов.

Осуществляя директивы партии и правительства по организации и укреплению тыла для нашего фронта, местные партийные и государственные органы добились серьезных улучшений в руководстве хозяйственным строительством и в основном успешно справились с задачей перевода хозяйства на военный лад, с задачей обеспечения Красной Армии всем необходимым для разгрома врага.

Вместе с тем нельзя не видеть и того, что в сложившейся практике руководства местных партийных и государственных органов хозяйственным и культурным строительством, как во время войны, так и в довоенный период, имелись и имеются крупные недостатки. Наши местные партийные органы в значительной степени взяли на себя оперативную работу по управлению хозяйственными учреждениями, что неизбежно приводит к смешению функций партийных и государственных органов, к подмене и обезличиванию государственных органов, к подрыву их ответственности и к усилению бюрократизма в госаппарате. В результате смешения функций партийных и государственных органов беспартийные часто не знают, куда им следует обращаться за разрешением своих вопросов, так как руководящие работники исполкомов советских органов вместо самостоятельного решения вопросов оглядываются на обкомы, органы партии, ожидая по каждому случаю специальных указаний. Такое неправильное положение во взаимоотношениях партийных и советских органов порождает также некоторую безответственность местных партийных руководителей, поскольку они считают себя ответственными только перед коммунистами и партийными организациями, но не перед беспартийными массами.

В организационном отношении указанные недостатки в работе местных партийных и советских органов привели к неправильному распределению руководящих работников между ними. В партийных организациях сосредоточены наиболее авторитетные и опытные руководящие работники за счет ослабления руководящих кадров в советских органах, что неизбежно усиливает указанные выше недостатки работы государственных органов. Такая неправильная расстановка руководящих сил привела к тому, что в настоящее время без устранения этого серьезного организационного недостатка нельзя поднять работу советских органов на уровень современных задач советского государства.

II

В целях ликвидации указанных выше недостатков в работе партийных и государственных органов Пленум ЦК ВКП(б) считает необходимым: а) покончить с установившейся вредной практикой дублирования и параллелизма в руководстве хозяйственным и культурным строительством со стороны местных партийных и государственных органов, с неправильной практикой подмены и обезличивания государственных органов и полностью сосредоточить оперативное управление хозяйственным и культурным строительством в одном месте — в государственных органах. Такое сосредоточение оперативного руководства и сил в одном месте целиком себя оправдало в деле руководства предприятиями промышленности и транспорта, где вся полнота власти принадлежит руководителю предприятия, а также в военном деле, где на командиров возложена полная ответственность за работу в войсках;

б) укрепить государственные органы наиболее авторитетными и опытными кадрами, способными обеспечить дальнейший подъем работы государственных органов и сосредоточить в совнаркомах республик и исполкомах Советов дело руководства хозяйственным и культурным строительством;

в) повернуть внимание партийных организаций к всемерному укреплению государственных органов, поднятию их роли и авторитетности, освободив партийные органы от несвойственных им административно-хозяйственных функций и установить правильное разделение труда и разграничение обязанностей между партийными и государственными органами;

г) обязать руководящие партийные органы на местах, проводя перестройку взаимоотношений с советскими органами, осуществлять политическое руководство работой государственных органов и политический контроль за правильностью проведения ими директив партии и правительства; обеспечить правильный подбор и выдвижение кадров в государственном аппарате, неуклонно заботясь об их идейно-политическом росте; развернуть политико-просветительную работу в массах трудящихся, еще больше сплачивая массы вокруг Советов для поддержки проводимых ими мероприятий.



Страница сформирована за 0.71 сек
SQL запросов: 170