УПП

Цитата момента



В жизни всегда так: хочешь одного, а получаешь совсем другого…
Но уж лучше поздно, чем никому!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Прекрасна любовь, которая молится, но та, что клянчит и вымогает, сродни лакею.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читайте далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d3651/
Весенний Всесинтоновский Слет

Когда я закончил заново анализировать свой исторический материал, мне уже было ясно, что убийство (впрочем, иногда и спасение) «невинных младенцев» во время войны было не просто побочным следствием войны, случайностью. Напротив, дети составляли сердцевину фантазии войны. Посмотрите, как часто войны начинались «потрошением беременных женщин» врага, турецкими ли штыками, деревянными ли кольями красных кхмеров.38 Посмотрите, как часто войны завершались миссиями по «спасению детей», было ли это «детским мостом» в Америку из Вьетнама или нацистскими Лебенсборнпроектами в Европе, когда дети из оккупированных стран подвергались измерению специальными инструментами типа акушерских и отбирались по признаку расовой чистоты - одних убивали, других признавали истинными арийцами и отправляли в Германию на воспитание. Посмотрите, как часто убийство детей - как, например, в процессе Келли - становится в эмоциональном смысле поворотным пунктом войны. Обратите внимание, осознав, что американцы действительно убивали детей (что они, конечно, делали всегда), общественное мнение стало отрицательно относиться к войне. Как обнаружил Фодор в исследованиях снов о рождении39 и как вывела Мелания Кляйн из клинической практики,40 выход из родового канала при рождении связан с одновременным внедрением в материнское тело. Слияние этих двух фантазий и составляет сущность фантазии, отождествляющей войну с родами, в соответствии с которой страна должна подвергнуться оккупации, чтобы вырваться из «окружения», а страна-оккупант испытывает потребность в контроле и уничтожении плохих детей в материнском теле, ненавистных конкурентов, ущербное содержимое чрева. Плохие дети - содержимое чужой страны, и их следует удалить, а может быть, спасти. Такой взгляд продиктован не только моей приверженностью теории Кляйн. Исторический материал полон подобной символики. Например, Гитлер начал вторую мировую войну не только потому, что чувствовал потребность Германии в «лебенсраум», жизненном пространстве, но и потому, что считал необходимым спасти хороших (немецких) детей в соседних государствах и убить плохих детей (еврейских, польских и т. д.). Образ матери, связанной узами кровного родства с детьми, которых надо спасти, ясно виден в словах Гитлера из «Майн кампф»:

«Немецкая Австрия должна вернуться к великой матери Германии, и не только по экономическим соображениям разного рода… Общая кровь принадлежит общему рейху. Пока германская нация не может даже собрать в единое государство своих собственных детей… она не вправе думать о колонизации…»41

Но помимо тех немногих хороших детей, которые заслуживают спасения, существует скверное большинство, ненавистные жильцы материнского тела, которые должны быть ликвидированы. В самом деле, те же газовые камеры, служившие целям геноцида, первоначально (в начале 1939 г.) использовались для уничтожения психически больных и увечных детей, и лишь два года спустя в них стали загонять евреев и других,42 которые были все равно что плохие дети. Скверными детьми они стали вследствие сброса эмоций, описанного выше, в разделе о внутренних и внешних уборных. В конечном итоге ребенок должен умереть, и современные войны удовлетворяют детоубийственные импульсы человечества не менее эффективно, чем детские жертвоприношения и убийство детей в прошлом.43

Продолжая экскурс в методологию психоистории, остановимся на одном обстоятельстве, которое вносит гораздо больший вклад в специфический момент психоисторического открытия, чем техническая подготовка психоисторика. Конечно, мне помогли познания и в истории, и в психоанализе - без них я не смог бы сориентироваться в литературе по этим двум областям. Однако настоящим прорывом в осознании родовой символики войны я обязан своему собственному эмоциональному развитию. Задача выходила за рамки моего интереса к причинам войн в последние два десятка лет и не имела ничего общего с теоретизированием на тему образов родовой травмы, ведь я не являюсь последователем ни Ранка, ни Янова.

Гораздо важнее теоретических знаний оказались, к примеру, мои личные занятия психоанализом, особенно седьмой-восьмой год этих занятий, когда я проводил долгие часы в попытках заново пережить и понять значение сновидений, в которых тонешь, либо тебя засасывает водоворот или зыбучие пески. Или же, когда сыну исполнилось два года, проводил с ним сотни часов, играя в «мамин живот». Мы ползали в темноте под одеялом, а потом притворялись, что падаем с кровати, с криками: «Помогите! Спасите!» Эта бесконечная игра доставляла ему явное удовольствие, он чувствовал себя хозяином положения. Психоистория, как и психоанализ, - наука, в которой личные чувства исследователя не менее, а может, даже более важны, чем его глаза или руки. Как и глаза, чувства страдают погрешностями, они не всегда дают точную картину. Но ведь психоистория имеет дело с мотивами людей, поэтому оценка мотивов во всей их сложности только выиграет, если психоисторик начнет идентифицировать себя с действующими лицами истории вместо того, чтобы подавлять чувства, как проповедуется и практикуется в большинстве «наук». Разучившись ставить себя на место объектов изучения, психоисторик окажется в положении биолога, забывшего, как пользоваться микроскопом. Поэтому эмоциональное развитие психоисторика - не менее важная тема обсуждения, чем его (ее) интеллектуальное развитие. Само собой, оно подразумевает в качестве важнейшей предпосылки занятия личным психоанализом - для психоисторика они не менее значимы, чем для психоаналитика. И все же, я думаю, не стоит делать из этого формальное требование.

Раньше я думал, что историки обладают эмоциональными навыками использования собственных чувств как инструмента психоисторического исследования, может быть, даже обучаются этому. Но, честно говоря, пообщавшись за последние десять лет, пожалуй, с тысячью историков со всего мира по поводу проекта по истории детства или основания «Журнала», я убедился, что о большинстве традиционных историков этого не скажешь, хотя целое новое поколение психоисториков уже владеет методом. Ожидать от среднего историка успехов в психоистории - все равно, что пытаться сделать астронома из слепого, настолько сильное отвращение он питает к любому психологическому проникновению в него самого или в исторический материал, идет ли речь о школьной психологии или о современных психологических представлениях. Это обусловлено сложными историческими причинами, связанными с самоотбором в университетах в последние десятилетия и с другими процессами, вследствие которых факультеты историй потеряли так много эмоционально открытых студентов, ушедших в психологию. Поэтому всякий раз, когда я рассказываю ученым об эмоциональном развитии, необходимом психоисторику, чтобы из него вышел хороший исследователь, и ловлю бессмысленные, непонимающие взгляды, я пытаюсь перевести разговор с психоистории на что-нибудь другое. Мои слушатели, как правило, живут в другом мире, там считается, что эмоциональные реакции не играют никакой роли в результате.

В доказательство важности эмоционального момента исследования приведу еще один, последний, пример. Многие годы я не мог понять, почему меня, радикала и антинационалиста, почти до слез трогает зрелище марширующих отрядов, когда мы с сыном стоим на параде. Было искушение проигнорировать эти чувства или навесить успокоительный ярлык, но меня так заинтересовало это ощущение - когда военная музыка возносит ввысь - что я приобрел привычку вставать из-за своего стола в Нью-Йоркской публичной библиотеке и бежать к окну каждый раз, когда вниз по Пятой авеню проходил военный оркестр: я пытался схватить суть ощущений и установить, что же за сила на меня действует. Не беда, что я казался малость чудаковатым в глазах работавших тут же коллег - я должен был попытаться ответить на этот исторический по своей сути вопрос. Лишь после открытия образа войны как рождения я вернулся к вопросу, почему меня так трогают военные оркестры, - теперь у меня было предчувствие, что я знаю ответ. На следующий парад я взял секундомер и прохронометрировал ритм оркестра. Оказалось - около 110-130 ударов в минуту. Затем я прохронометрировал некоторые успокоительные мелодии из популярной музыки, которые передавались по радио. Их ритм был от 70 до 80 ударов в минуту. Справившись у акушерки моей жены, я узнал, что нормальная частота сердцебиения - около 75 ударов в минуту, а во время родовых схваток сердцебиение у женщины учащенное -110-150 ударов в минуту. Ясно, что, глядя на парад, я становился рождающимся ребенком, которого подхватило и понесло биение сердца матери, а слезы в моих глазах были по поводу неминуемого отделения от матери! При этом я мог даже и не чувствовать себя ребенком. Может быть, мое открытие не столь уж важное, зато чисто психоисторическое. Подтвердить его мог кто угодно, используя привычные для науки критерии истины, но его открытие было доступно только психоисторику со специфической моделью личности и даже стилем жизни, необходимыми для использования собственных эмоций в качестве инструмента исследования групповой фантазии.

Все это не означает, что я чувствовал себя удовлетворенным тем. что нашел основную «причину» войны, придя к парадигме войны как родов. Наука ведь нацелена в основном не на поиск причин - она пытается решить проблемы, интересные с точки зрения ее внутреннего развития, а открытие причин часто бывает побочным следствием решения проблем. Я думаю, что своим исследованием я совершил нечто гораздо более важное для психоистории, чем обнаружение причины: я изменил постановку вопроса который сам же задал. Я очертил новую проблему, составившую важную часть новой теоретической структуры, которая, чувствовал я, будет плодотворна и поддается эмпирической проверке. Теперь я мог задать целый ряд новых вопросов, например: почему национальные проекты в одни моменты истории вызывают в лидерах чувства, связанные с рождением, а в другие моменты не вызывают? Посредством чего передаются эти проекции? Являются ли образы, связанные с рождением, защитой от других психических состояний руководящих групп или наций? Бывают ли войны, не подчиняющиеся парадигме рождения, и если да, то какая символика приходит на смену родовой? Имеем ли мы здесь дело с разными моделями эволюции военной символики? Почему групповые фантазии разворачиваются с такой преувеличенной медлительностью: оригинальный процесс занимает часы; те же образы в сновидениях уплотняются в несколько минут; групповая фантазия воплощается в течение месяцев и лет?

Именно способность порождать новые вопросы является отличительным признаком науки. Наука физика стала так быстро развиваться в семнадцатом-восемнадцатом веках не потому, что ученые были по каким-то причинам смышленее, чем окружающие люди. Образование тех первых ученых было довольно ограниченным, зато знание окружающего мира - обширным. Этот принцип имеет силу и для психоисториков, которые надеются преуспеть там, где историки потерпели неудачу в попытке дать научное объяснение исторической мотивации. Психоисторики имеют шансы на успех не потому, что более остроумны, чем историки, а потому, что совершенно иначе представляют себе задачу и владеют инструментами исследования и научными моделями, которых нет у историков. Даже самые эрудированные из астрологов не могли понять движение планет, пока а) считали своей задачей, в сущности, повествование, а не решение научных проблем и б) не признавали телескоп. Точно так же самые эрудированные историки не смогут понять причины, определяющие историю, пока а) считают своей задачей повествование, а не решение научных проблем, и б) не признают научное эмоциональное отождествление в качестве одного из основных инструментов исследования.

Я полагаю, что другие психоисторики нашли близкие к моим способы эмоционального самоотождествления и ломки защитных механизмов. Рудольф Бинион, исследуя психобиографии Лу Андреас-Саломе и Гитлера, несколько лет накапливал горы материала по их мотивационным моделям, а потом на несколько месяцев засел с этим материалом и стал читать и перечитывать каждый фрагмент до тех пор, пока «части не соединились в единое целое, все факты расположились по порядку; один-единственный факт принес окончательную уверенность».44 Генри Эбель на несколько часов погружается в исторический материал и окружает себя «первинами», когда строит свободные ассоциации с материалом и сосредоточенно пытается добраться до более глубокого уровня мотивации, чем тот, который обнаруживается при простом чтении. Как и мое толкование снов в целях устранения защиты, мешающей открытию, все эти методы являются попытками психоисториков сформировать инструменты исследования, которые подобно микроскопу или телескопу откроют доступ к материалу, ранее отвергаемому. Психоисторикам свойственно скорее делать «переоткрытия», чем открытия - они открывают то, что мы все уже знаем и чему следуем в своих поступках. Наши открытия касаются внешних обстоятельств, но целиком зависят от нашей способности сломать внутреннюю защиту, мешающую признать то, что мы делаем все время. Каждый, кто идет на войну, говорит на языке родовой символики, отзывается на барабанный бой родовых схваток, общается с другими идущими на войну посредством родовых символов; у любого историка в книге можно найти сколько угодно фраз типа: «Все громче и чаще становился пульс надвигающегося насилия, и нация неотвратимо приближалась к родовым мукам войны». Все это знают - и никто этого не знает. Лишь психоисторик, научившись использовать то, что у него «внутри», для понимания творящегося «снаружи», может рассчитывать на успех там, где толпы его предшественников потерпели неудачу, пытаясь постичь и удержать под контролем те самые групповые фантазии, которые мы решили назвать нашей историей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Geoffrey Barraclough, «Farewell to Hitler», New York Review of Books, April 3, 1975, pp. 11-16; «Freud’s Pop», Harpers, April, 1975. pp. 9-10;

Gertrude Himmeltarb. «The 'New History'». Commentary, January, 1975, pp. 72-78; Lloyd deMause, «Оur Forebears Made Childhood a Night-mare», Psychology Today. April, 1975. pp. 85-90; «The Baby Killers», Human Behavior, July, 1974, pp. 70-71; Elie Kedourie, «New Histories tor Old», London Times Literary Supplement, March 7, 1975, pp. 2-4;

Gertrude Himmelfarb, «Clio and Oedipus», London Times Literary Supplement May 23, 1975, p. 565.

2. Chicago: University of Chicago Press, 1975.

3. «History: The Muse and Her Doctors», American HistoricalReview 77 (1972), 36-64.

4. Carl Hempel, «The Function of General Laws in History» in Herbert Feigel and Wilfred Sellars, eds.. Readings in Philosophical Analysis. New York: Appleton-Century-Сrofts, 1949.

5. Alan Donagan, «Explanations in History», in Patriek Gardiner, ed.. Theories of History. New York: The Free Press, 1959:

6. Lloyd deMause, ed., Psychohistory: A Bibliographic Guide. New York:

Garland Publishing. 1975.

7. Steven Runciman, History of the Crusades. 3 Vols. Cambridge: Cambridge University Press, 1950.

8. Kedourie, TLS, p. 3.

9. A. J. P. Taylor. The Origins of the Second World War. New York:

Atheneum. 1968, pp. 216, 217.

10. Max Montgelas and Walter Schucking. eds.. Outbreak of the World War:

German Documents Collected By Karl Kautsky. Oxford: Oxford University Press. 1924. pp. 63. 307. 266. 161.

11. Montglas. Outbreak, pp. 250 ff Geoffrey Blarney. The Causes of War. New York:

The Free Press. 1973.

12. Ole R. Holsti and Robert C. North. «The history of human conflicts in Eiton B. McNeil. ed.. The Nature of Human Conflict. Englewood Cliffs. N.J.: Prentice-Hall. 1965. p. 166.

13. Luigi Albertini. The Origins of the World War of 1914. Vol. 11. Oxford:

Oxford University Press. 1952. p. 132; Imanuel Geiss. ed.. July 1914: The Outbreak of the First World War: Selected Documents. New York:

Charles Scribner*s Sons. 1967. p. 295.

14. Ralph H. Lutz. Fall of the German Empire 1914-1918: Documents of the German Revolution. Vol. I. Stanford: Stanford University Press. 1932. p. 13.

15. Lloyd deMause. ed.. The History of Childhood. New York: The Psycho-history Press and Harper & Row. 1974 and 1975.

16. Nandor Fodor, The Search for the Beloved: A Clinical Investigation of the Trauma of Birth and Pre-Natal Conditioning. New Hyde Park:

University Books. 1949. pp. 35-45.

17. Arthur Janov, The Feeling Child: Preventing Neurosis in Children. New York: Simon and Schuster. 1973. pp. 41-81.

18. BrUce Catton, The Coming Fury. Garden City. N.Y.: Doubleday & Co..

1961. p. 32.

19. William Eddis. Letters from America. Cambridge. Mass.: Harvard University Press. 1969. p. 151.

20. Max Montgelas and Walter Schucking. eds.. Outbreak of the World War:

German Documents Collected By Karl Kautsky. New York: Oxford University Press. 1924, p. 56.

21. Herbert Feis. The Road to Pearl Harbor. Princeton: Princeton University Press.l950.pp.293.265.

22. Richard W. Leopold and Arthur S. Link. eds. Problems in American History. New York: McKay. 1965, p. 762.

23. Feis. Pearl Harbor, p. 293.

24. Barbara Tuchman The Guns of August. New York: The Macmillan Co..

1962. p. 121.

25. Catton. Fury, p. 325.

26. Carl Sandburg. Abraham Lincoln: The War Years. Vol. 1. New York:

Harcourt. Brace & Co., 1939. pp. 236-7.

27. Sidney Aster. 1939: The Making of the Second World War. New York:

Simon and Schuster. 1973. p. 387.

28. Paul Schmidt. Statist auf diplomatischer Buhne 1923-45. Bonn.1949, p. 413.

29. Joseph P. Tumulty. Woodrow Wilson As I Knew Him. New York:

Doubleday. 1921. p. 235.

30. Robert F. Kennedy. Thirteen Days: A Memoir of the Cuban Missile Crisis. New York: W. W. Norton. 1969. p. 89.

31. Toland. Rising Sun. pp. 174-5.

32. Henry Steele Commager and Richard B. Morris, eds.. The Spirit of Seventy-Six Vol. I. New York: Bobbs-Merrill Co.. 1970, p. 294.

33. David Halberstam. The Best and the Brightest. New York: Random House. 1969. pp. 249. 601. 617.

34. Frederick Leboyer. Birth Without Violence. NY: Alfred Knopf. 1975.

35. Fodor, Search, pp. 16, 93-103.

36. John Toland. The Rising Sun: The Decline and Fall of the Japanese Empire. 1936-1945. New York: Random House. 1970. p. 112.

37. Laurence Thompson, The Greatest Treason: The Untold Story of Munich. New York: William Morrow & Co., 1968. p. 112.

38. Robert Sam Anson. «Withdrawal pains». New Times. March 21.1975. p. 25.

39. Fodor. Search, p. 253ff.

40. Melanie Klein. Narrative of A Child Analysis. New York: Basic Books, 1960.

41. Adolf Hitler. Mein Kampf. New York: Reynal & Hitchcock. 1939, p. 3.

42. Lucy S. Dawidowicz. The War Against The Jews 1933-1945. New York Holt. Rinehart and Winston. 1975. p. 132.

43. The First Part of the Revelation of Moses the Son of Jehoshar (Fort Lee. N.J.: Argonaut Books. 1973. pp. 58-9. 102. 106)

44. Rudolph Binion.

Knopf. 1970. pp. 293-306.

45. Henry Ebel.

3. Формирование американской личности путем психологического видообразования

История - действительно театр.
Этот сценарий она отстаивала до конца.

Что породило Америку? Что превратило группу тоталитарных и фанатичных англичан, охотников за ведьмами и за головами, в нацию неистово независимых янки за срок меньший, чем столетие? Какие же внезапные психические изменения в мире, приспособленном к по-зимнему медленным переменам в историческом типе личности, сорвали с европейского человека его застывшую феодальную маску и высвободили неистовый индивидуализм, который в конце концов привел к созданию первой в мире современной демократии?1 Что-то новое произошло с личностью в Америке. Кондорсе думал, что американцы «вышли из истории», Тюрго называет их «надеждой человечества». Многие соглашались, что это произошло. Но что вызвало это?

Последние 200 лет историки отвечали на этот вопрос односложно: Америку породили деревья. Деревья и открытое пространство дали колонистам эту свободу начать с нуля, сменив сложную европейскую иерархию на безначальственную американскую простоту.2 К сожалению, такое «природное» объяснение сталкивается с двумя проблемами. Во-первых, важнейшие общественные институты в нетронутом виде принесли в Америку сами колонисты в своих головах, и два поколения колонистов после высадки пуритан в Новой Англии были такими же тоталитарными, кастовыми и нетерпимыми, как везде в Европе. Несмотря на эти деревья. Во-вторых, если деревья, открытое пространство и бодрое начало могли породить демократическую личность, то почему же этого не произошло в Бразилии, в Мексике или в Сибири?

В поиске причин, породивших Америку, историкам больше всего мешает их обязательное допущение, что «исторические события» вызываются предшествующими «историческими событиями». Поэтому большинство исторических объяснений по сути и ныне повествовательны. Америку породило историческое событие -столкновение колонистов с Природой. На самом деле ошибочно изначальное методологическое допущение: в научном смысле историческое действие не обрекает группу людей на определенное действие в будущем и не может, следовательно, быть его причиной. Наша война с Японией была вызвана не Перл-Харбором - будь мы другими, не стали бы давать сдачу. Научное объяснение причин исторического события в любом случае должно включать описание того, как формировался исторический тип личности, в том числе в детстве. Таким образом, по своей научной сути вопрос «что породило Америку?» оказывается близок к вопросу «что породило жирафа?» И тот, и другой требуют эволюционного ответа. Жираф - продукт биологического видообразования, обособления от определенного предкового млекопитающего путем отбора в изолированной ответвившейся популяции на определенном этапе биологической эволюции в некоторых условиях естественной среды. Америка - это продукт психологического видообразования, обособления от определенной предковой в психологическом отношении нации путем отбора в изолированной ответвившейся популяции на определенном этапе эволюции детства в некоторых условиях групповой среды. Как биологическая структура передается через гены, так и психическая структура передается через «психогенные» взаимодействия ребенка и родителя. Как современные комплексные исследования по эволюционной биологии изучают процесс генетического мутирования как основной источник новых генотипов,3 так и современная научная психоистория изучает психогенное взаимодействие между матерью4 и ребенком как исходный источник психотипов - новых исторических типов личности.

Самое неожиданное - то, что психологическое видообразование, как и биологическое, оказывается строго закономерным процессом. Психические изменения проходят через стадии, которые можно назвать «психогенными стилями». Они аналогичны стадиям эволюции биологических таксонов. Каждое новое поколение матерей воспитывает очередное поколение детей и пытается удовлетворить их потребности новыми, более передовыми способами, чем те, которые испытали в детстве сами.

Каждый шаг вперед в психогенном стиле уменьшает эмоциональную дистанцию между матерью и ребенком. Потребности ребенка вызывают у взрослого тревоги. Свойственный античности стиль детоубийства справлялся с этими страхами благодаря таким мерам, которые постоянно ставили под угрозу жизнь ребенка. Очень часто доходило до детоубийства, совершавшегося в равной степени богатыми и бедными. Средневековый стиль отказа не убивал, но постоянно отвергал ребенка, отправляя его к кормилице, на воспитание в чужую семью или в монастырь. Стиль двойственности, распространившийся в эпоху Возрождения, рассматривал ребенка как безнадежного грешника, носителя зла, и в то же время сильно идеализировал его. В восемнадцатом веке благодаря распространению навязывающего стиля появились матери, которые могли уделить ребенку толику своей любви, но лишь при условии полного контроля его эмоций. В настоящее время преобладает социализирующий стиль, при котором родители в неявном виде манипулируют ребенком, главным образом заставляя его почувствовать вину или проникнуться родительскими целями.

Каждый психогенный стиль, в свою очередь, дает исторически новый психотип взрослого: типичный для античности шизоидный характер уступает место аутичному характеру средневековья, порожденному отказом от детей; за маниакально-депрессивным характером позднего средневековья идет компульсивный характер начала нового времени - результат навязывающего воспитания; и, наконец, для современного общества обычны различные типы тревожного характера.

Каждый из этих стилей отношения родителей к детям является историческим достижением. Дарвин первым обратил внимание на то, что эволюционное древо вполне может служить и схемой классификации, поскольку эволюционные ступени не отмирают, а существуют в виде современных представителей. Это справедливо для любой эволюционной схемы, поэтому последовательность психогенных стилей прошлого - это одновременно и перечень современных психоаналитических типов личности, представляющих собой результат нынешней неоднородности стилей воспитания, в которой найдешь и битье, и сверхконтроль. свойственный навязывающему стилю. Почти все современные типы воспитания - это «психологические ископаемые», преобладавшие каждый в свою историческую эпоху аналогично тому, как современный класс рептилий в свое время был преобладающей группой позвоночных на Земле.

Параллелизм биологической и психологической эволюции не ограничивается тем, что и там, и здесь в соответствии с определенными закономерностями появляются новые формы. Некоторые из важнейших механизмов, определяющих различные эволюционные пути, тоже оказываются одинаковыми. Так, два эволюционных механизма - отбор и изоляция - оказываются в центре не только современной теории биологической эволюции, но и психогенной теории истории, особенно в нашем случае с эволюцией американской личности. Что касается процесса появления новых вариантов путем мутирования или психогенного взаимодействия матери и ребенка, это лишь половина разговора. Не менее важны закономерности, определяющие рост и сохранение нового варианта. Теперь, когда мы уже сказали о механизмах отбора и изоляции, оставим Тему «происхождения психовидов» и вернемся к нашему вопросу: «Что породило Америку?» Когда биологический вид колонизирует новую местность, то в географическую изоляцию попадает ограниченное число особей, и отклоняющиеся варианты не «разбавляются», как в большой популяции-родоначальнике. Так же и в Америку, в географическую изоляцию, первоначально попало небольшое число матерей из европейской популяции, поэтому отклоняющиеся психогенные варианты не «растворились» среди менее продвинутых стилей взаимоотношения родителей и детей. Таким образом, американские колонии были обогащены представителями новых психовидов - нечто вроде Галапагосских островов психоистории.

Давайте взглянем на этих необычных матерей. Это был семнадцатый век, его эволюционный момент мы определим как закат амбивалентного стиля воспитания.

Из маленьких девочек все чаще и чаще вырастали матери нового типа, и этот процесс достиг такого размаха, что в истории детства наступил поворотный момент, когда детей женского пола практически перестали убивать как якобы недостойных жизни, второсортных. А ведь практика убийства девочек восходит даже не к античности, а к еще более глубокой древности - к нашим палеолитическим истокам. (Что касается ссылок на демографию здесь и в дальнейшем, смотрите приложение.) К сожалению, те маленькие девочки, которые знают об убийстве родителями их братьев или сестер, очень часто вырастают плохими матерями. В античности детей убивали открыто, поэтому даже у богатых родителей «практически никогда не было больше одной дочери». В средние века детоубийство встречало слабое противостояние церкви, но его уровень снижался очень медленно, причем от девочек избавлялись гораздо чаще.5 Убивали либо открыто, либо отправляя к «нянькам-убийцам» с оплатой всего лишь на несколько недель вперед, либо очень короткое время вскармливая девочек грудью (меньше, чем мальчиков), отчего они становились восприимчивыми к болезням и умирали. Эти и другие формы избавления от детей преимущественно женского пола широко практиковались в то время. Как правило, в современном обществе девочки биологически выносливее мальчиков и умирают реже, но на графике, составленном по данным переписей населения в разные исторические эпохи, мы видим, что мальчиков примерно в полтора раза больше, чем девочек, и только в семнадцатом веке их становится примерно поровну. Это может служить доказательством убийства детей женского пола.

Даже в то время соотношение мальчиков и девочек сильно варьировало по областям и классам, что отражало разнообразие психогенных стилей в Европе семнадцатого века. Англия на столетие опережала Францию и на два столетия - остальную Европу по таким ключевым показателям, как снижение детоубийства, отказ от тугого пеленания, от передачи ребенка кормилице. Во Франции даже в восемнадцатом веке 80% парижских детей отдавались на несколько лет специально нанятым кормилицам в деревни, а по возвращении домой почти сразу отправлялись в школу или в ученики. Многие французы поэтому совершенно искренне говорили, как Талейран, что не провели под отцовским кровом и недели.6 В этот же период в Германии и в Италии родители еще кастрировали маленьких мальчиков, примерно каждого сотого, надеясь потом заработать на их певческих способностях. В России в это же время новорожденных детей полагалось «закалять», надолго окуная в ледяную воду. В Италии младенцев еще прибивали к телегам и выставляли на всеобщее обозрение в религиозной процессии: матери отдавали их на мучительную смерть в надежде, что их чадо, послужив религии, попадет на небо.7

Да, в начале семнадцатого века Англия опережала всю Европу по части заботы о детях, но особенно это касалось английского среднего класса, из которого вышли очень многие американские матери, которым первым принадлежало историческое достижение - новое отношение к детям. Когда английская знать по-прежнему отправляла детей к кормилицам, некоторая часть матерей среднего класса, особенно пуритан, стала брать на себя смелость лично присматривать за детьми и заниматься их воспитанием и вскармливанием. Эти матери впервые в истории не стали бояться огромных тревог и страхов, неизбежных при попытках истинной эмпатии к эмоциональным потребностям ребенка, которого кормишь грудью. Например, когда ребенок плакал оттого, что не хотел лежать спеленутым, такая мать не жаловалась, что «человек рождается в кандалах» - фраза, которая до тошноты повторялась всеми, начиная с Плиния,8 - а проявляла эмпатию и оставляла его распеленутым, невзирая на устрашающие предупреждения врачей. Французы говорили о неспеленутых английских младенцах, что это «весьма плачевное зрелище» и возмущались «вседозволенностью матерей… в Англии».9

Такие матери и стали фактором, сформировавшим американскую личность. Американские матери первые в истории вплотную испытали двойственные чувства к ребенку и начали формировать навязывающий стиль воспитания - черту нового времени. Следуя этому стилю, мать относилась к ребенку с большими вниманием и последовательностью, больше времени уделяла его воспитанию и лучше сдерживала свои эмоции, чем при всех предыдущих стилях. Подтверждений этому масса.

В колониальной Америке наблюдалась наилучшая пропорция числа девочек по отношению к мальчикам в мире, там меньше. чем во всех остальных странах того времени, от детей отказывались или избавлялись путем убийства. Америке не требовалось ни одного из тех громадных приютов для детей, которых так много было по всей Европе. В 1685 г. Сэмюэл Сьюолл рассказывает в дневнике, как увидел «первого из детей, которые были когда-либо… брошены в Бостоне».10 а в это время в сточных канавах Лондона или Парижа каждое утро можно было найти сотни детей. Вдобавок Америка первой стала вводить всеобщее школьное обучение и первой-начала кампанию против битья детей в школе11 и дома,12 первой прекратила отсылку детей к кормилицам13 и тугое пеленание14 и первой стала выпускать литературу по борьбе с мастурбацией у детей15 - верный знак, что навязывающий стиль начал распространяться всерьез. Нетрудно догадаться, что гости из Европы, глядя на такое воспитание, принимались горько сетовать, что детей в Америке «балуют», что из-за крайней «безнаказанности» они «становятся маленькими домашними тиранами» - отчасти из-за того, что американская мать не отдавала все свое внимание безраздельно отцу семейства и его гостям, а уделяла какую-то его часть детям.16

Дорогой ценой доставалась эмоциональная близость матери к ребенку при навязывающем стиле воспитания. Если парадигма предыдущего двойственного стиля звучала следующим образом: «Ты - то плохое, что внутри меня, я должен связать тебя и бить, ведь ты просто вместилище всего плохого, что во мне есть, спроецированного на тебя», то для матери нового навязывающего стиля она уже поменялась: «Ты плохой, но если я признаю тебя и подчиню твою внутреннюю жизнь полному контролю, то тебе будет позволено быть ко мне ближе». Поэтому американские матери оказались первыми людьми, страдающими манией тотального контроля, доходившего до такой степени, которая в наше время наблюдается лишь в редких клинических случаях. «Необходимо полностью подчинять их волю нашей, - заявил один американский родитель, - они обязаны в точности выполнять все, что мы потребуем».17 Ребенку еще не исполнялось года, а родители уже учиняли над ним «постоянный надзор», пытаясь «сломить его волю». Мать «боролась с волей» маленького ребенка до тех пор, пока тот не приучался подчиняться безоговорочно - немедленно реагировать на команды и полностью подавлять крик; Джонатан Эдварде назвал это «замечательным образцом послушания».18 При амбивалентном стиле воспитания мать устраивала ребенку постоянные клизмы, чтобы вычистить из него «всякую дрянь», в то время как мать навязывающего стиля впервые в истории начала приучать ребенка к туалету, причем довольно рано - с четырехнедельного возраста, тем самым устанавливая режим тотального контроля даже над его сфинктерами.



Страница сформирована за 0.85 сек
SQL запросов: 170