УПП

Цитата момента



Честность – это когда думаешь сказать одно, а говоришь правду…
Миледи

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Есть слова - словно раны, слова - словно суд,-
С ними в плен не сдаются и в плен не берут.
Словом можно убить, словом можно спасти,
Словом можно полки за собой повести.
Словом можно продать, и предать, и купить,
Слово можно в разящий свинец перелить.

Вадим Шефнер «Слова»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

ИМПЕРИЯ, ПРОДАННАЯ С МОЛОТКА

На самую низкую ступеньку надо поставить того мужа, который на аукционе купил Римскую империю и считал, что сделал хорошую покупку.

Этот не имеющий прецедента случай действительно имел место1.

Всего восемьдесят шесть дней правил Пертинакс — преемник бесславной памяти Коммода. Мудрым, чистым душою мужем был он. Старался осушить нравственное болото, возникшее при Коммоде, хотел изгнать гниение из общественной жизни, хотел облегчить налоговые тяготы вконец измученного народа. Обитатели болот такого не любят. Преторианская гвардия спохватилась, что власти ее грозит опасность. Несколько готовых на все крикунов бросили клич, что с императором пора кончать. Офицеры трусливо попрятались сзади, выжидая, как лягут игральные кости. Триста гвардейцев двинулось на императорский дворец. Седовласый император предстал перед ними без оружия, окруженный лишь сиянием императорской власти. Напомнил им о присяге. С минуту казалось, что они взялись за ум, но один озверевший чужестранный наемник навалился на императора, за ним остальные, и один из самых достойных мужей Рима был изрублен.

Не думаю, чтобы в мировой истории был еще один день, на который пришлось бы столько мерзости, как на этот — по нашему летоисчислению 28 марта 193 года.

При первом же известии о движении войск Сульпициан, губернатор Рима и тесть Пертинакса, поспешил в лагерь преторианцев. Начал переговоры с наиболее трезвыми, как погасить волнения. В это время с триумфальным шумом прибыли те три сотни, один из них нес на конце копья отрубленную голову императора. Наиболее трезвые почли за благо временно исчезнуть со сцены. А Сульпициан встал наверху положения, и тут же на месте, нисколько не ужасаясь зрелища окровавленной головы, начал торговаться с убийцами своего зятя, кому быть императором. В первую очередь он предложил себя. Банда убийц сдвинула головы. После краткого совещания вынесли решение: трон будет принадлежать тому, кто даст за него больше. Один солдат вскочил на верхушку шанца и громко провозгласил, что римская империя продается на публичном аукционе!

Боль постыдного унижения пронзила граждан Рима. Но был тогда очень богатый сенатор по имени Дидий Юлиан. На этого старого дурака налетели его лизоблюды, к ним присоединились жена и дочь, и открыли ему глаза, что вот, мол, какой бесподобный случай, и какая нелепость упустить его. Тщеславный старик уступил. Загоняя лошадь, он поспешил в лагерь, остановился у подножия шанца и заявил, что желает участвовать в аукционе. Гвардейцы ликованием приветствовали нового претендента, и аукцион начался. Солдатам было поручено забирать у них предложения и сообщать их другой стороне. Они перебивали друг у друга и взвинчивали цену на Римскую империю. Сульпициан уже дошел до того, что обещал каждому преторианцу по 5000 драхм, то есть, по расчетам Гиббона, он пообещал по 160 фунтов стерлингов. Второй испугался, что у него вырвут трон из рук и попросту поднял свою цену до 6250 драхм, то есть примерно до 200 фунтов стерлингов. Сульпициан вышел из борьбы, гвардейцы открыли ворота лагеря, провозгласили Дидия Юлиана императором и тут же принесли присягу, цена которой уже была общеизвестна.

В один миллион фунтов определяют стоимость покупки, которую Юлиан должен был отработать. Но если принять за достоверное обещанные 200 фунтов, то окончательная сумма была непременно больше. Со времен Вителия преторианская гвардия насчитывала 16000 человек, то есть стоимость покупки превосходила три миллиона фунтов.

Остальная часть истории напрашивается сюда только ради полноты повествования. Септимий Север, командующий легионами в Паннонии1, узнал о подробностях выборов и тоже поднялся на вершину положения. Он пообещал своим солдатам по 400 фунтов каждому, т.е. еще столько же против того, за сколько Дидий Юлиан приобрел империю. В армии воспрянул старый римский дух, солдаты, воодушевившись, решили пойти против гвардии и аннулировать унизительную куплю. Скорым маршем легионы подошли к Риму, гвардия склонилась, сенат провозгласил Септимия Севера императором, последовали новые присягания. Юлиана загнали в дворцовую баню и там отсекли ему голову как обыкновенному злодею.

Он правил шестьдесят шесть дней.

Это не стоило таких денег.

БЕССМЕРТИЕ, КУПЛЕННОЕ ЗА ДЕНЬГИ

Путник останавливается посреди женевской Ке-дю-Монблан и засматривается на восток, где вздымаются скалы короля снежных вершин. Переполненный чудесным зрелищем, он оборачивается, и тут его повергают в изумление нагромождения памятника некоему князю земному. Кто же тот властитель, что покоится здесь, в одной из самых прекрасных точек мира, навечно противу вечных снегов Монблана?

Карл II, герцог брауншвейгский, — сообщает надпись на памятнике.

Путник восторженною душой предается мечтам перед памятником. Все-таки это прекрасно, когда благодарное потомство увековечивает память своих великих с такой требующей жертв помпой. Хотя, собственно говоря, этот брауншвейгский герцог даже не был швейцарцем, значит, у него, должно быть, были большие заслуги к тому, чтобы чужая земля хранила его прах с таким великолепием.

В действительности же на царственном троне еще никогда не рассиживался человек бесполезнее этого.

Он достиг трона в девятнадцатилетнем возрасте, и с тех пор его действиями руководил лишь один принцип: как выкачать поболее денег из страны и народа. Он повышал налоги, продавал с торгов казенные имения, а денежки отправлял в собственный кошелек. После семи лет шантажа, насилия и разбоя у него не осталось ни одного верного человека, и в 1830 году революция вымела из страны и его. Но ему хватило чутья, чтобы не быть застигнутым врасплох, переправить через границу огромное состояние и знаменитые бриллианты.

Он осел в Париже и там жил, предаваясь приятному времяпровождению и любуясь своими бриллиантами. Он хранил их в тайной комнатушке за надежными стенами и железными дверьми и составил их каталог.

В нем дал точное описание каждого из них, а также когда что было куплено, где куплено, сколько уплачено. После падения французской империи у него пропала охота к парижской жизни. Он переехал в Женеву, прожил еще несколько лет, и, наконец, для его родни наступил долгожданный день 19 августа 1873 года: герцог пытался открыть железные двери, но уже на том свете. Великосветская родня собралась в Женеве для оглашения завещания. Кому же из них он оставил это огромное состояние? Кто получит акции и золотые слитки на многомиллионную сумму? на груди какой герцогини засверкают всемирно известные бриллианты?

А пока только искры сверкали из глаз сородичей от оплеух, раздаваемых рукой душеприказчика покойного. Герцог объявлял своим наследником город Женеву с тем условием, что город обязан позаботиться о погребении и увековечении его памяти. Похороны должны происходить достойным его августейшего происхождения образом, гроб поместить в мавзолей, выстроенный в общественном месте. Надгробный памятник должен быть копией готического чуда в Вероне, arche degli scaligeri, дополненной мраморными портретами его предков и собственной его конной статуей в бронзе.

Благородный герцог своим завещанием заказал собственное бессмертие.

Размеры наследства убедили городской совет в величии души усопшего, и он разрешил бессмертие. Тело помесили в саркофаг из литого серебра, на который водрузили еще колпак из палисандрового дерева, затем под колокольный звон и грохот орудий, под сень приспущенных знамен поместили во временную могилу. Над памятником трудилось шесть скульпторов, не жалели ни мрамора, ни бронзы.

Они могли это позволить — размеры наследства составили двадцать два миллиона швейцарских франков.

ДЕНЕЖНЫЙ МЕШОК ГАРПАГОНА

В противовес художникам и дилетантам расточительства скупец развязывает мешок с деньгами только затем, чтобы набить его битком.

Crescit amor nummi, quantum ipsa pecunia crescit1.

(Растет любовь к деньгам по мере роста состояния.)

Из этой вечной истины, сформулированной Ювеналом, следует, что по-настоящему скрягой может быть только тот, у кого есть деньги — больше всего скупых бывает там, где больше всего денег. До расцвета Америки самым богатым государством новых времен была Англия, значит, там и надо искать, если мы хотим наколоть на булавку древнейшие типы скряг. Долго искать не придется, старые английские газеты в то время уделяли много места известным подвигам скупердяев, имевших худую славу.

Осенью 1852 года лондонские газеты сообщили, что на 72 году жизни скончался Джон Камден Нильд, эсквайр, известный сквалыга. Согласно данным его биографии учился в Кембридже, сдал экзамены на адвоката, словом начинал как нормальный человек. В возрасте тридцати четырех лет унаследовал от отца громадное состояние в 250000 фунтов и стал на путь сквалыжничества. Он был настоящим скрягой: не любил платить, торговался за каждый грош, никому не делал добра и был счастлив, если ему удавалось прокатиться на дармовщинку. Однажды морозной зимой случилось ему ехать почтовым дилижансом среди всякого скудного люда. Пока меняли лошадей, пассажиры с малыми средствами пошли в пивную и грелись там за стаканчиком бренди; экономный господин, напротив, оставался дрожать в экипаже. Те пожалели его, сбросились и отослали рюмочку "бедному господину". Бедный господин поблагодарил и выпил.

Как всякий чистокровный скупердяй, он и к себе-то относился, как к противной стороне в сделке. Не давал ему есть, держал на сухом хлебе, крутых яйцах и небольшом количестве молока. Клал спать на голые доски и отпускал как можно меньше мыла для умывания. Он не позволял чистить щеткой свое платье, потому что сукно так скорее износится. В 1828 году его постиг тяжелый удар: на бирже неожиданно упали ценные бумаги. С огорчения он опять же начал мстить, конечно же, самому себе: перерезал себе горло и наверное бы истек кровью, если бы не жена его квартиранта, та самая миссис Нил; она прибежала ему на помощь и спасла ему жизнь, чтобы он прожил ее в скаредности.

Всего этого еще однако недостаточно, чтобы газеты вдруг стали исписывать про него целые колонки: в Англии встречается много подобных жадюг. Огромный сюрприз ждал во время вскрытия завещания. Выяснилось, что Нильд приумножил отцовское наследство до 500000 фунтов и, насряжничав эти несметные деньги, он оставил их королеве Виктории. Он не желал никакого возмещения, просил королеву принять наследство и обратить его на собственные цели. Как и можно было предвидеть, Виктория приняла наследство. Достойно похоронила старого скрягу, привела в порядок церковь в его имении и назначила пожизненную ренту той самой миссис Нил, которая спасла жизнь господину Нильду после попытки перерезать себе глотку и открыла возможность перед этим достойным господином еще целые четверть века наслаждаться радостями экономии и преумножать наследство.

Таким же необыкновенным человеком был Даниэль Дансер, происходивший из знатной семьи. Он вел себя так же враждебно по отношению к самому себе, как и все неподдельные скряги. У него не было рубашек, а только одна, и он носил ее до тех пор, пока она не сопревала на нем. Это надо понимать почти в буквальном смысле, потому что он, как и остальные его товарищи-скопидомы, жалел денег на мыло. В солнечный денек он выходил на берег ручья в соседнем парке и там отмывался песком, потом ложился ничком и обсыхал на солнце. Жил он вместе с сестрой, которая по воскресеньям готовила на целую неделю: стряпала суп из костей и четырнадцать пудингов -из расчета по два на день. Этим они питались из недели в неделю, из года в год, пока старая леди не заболела. Брата охватил страх божий, проявившийся в том, что он не позвал врача. "Я совершил бы грех, — сказал он, -вмешиваясь в промысел божий. Если дни старой дамы сочтены, тут не поможет ни один врач со своим знахарством". Промысел божий, естественно, призвал вконец изголодавшееся существо, а господин Даниэль был вынужден вступить в переговоры с похоронной конторой. Они долго торговались и наконец заключили такую сделку, что подрядчик сделает гроб. а дерево господин Даниэль даст из своего леса. После похорон опечаленный брат долго сетовал, что подрядчик забил слишком много гвоздей в гроб, хватило бы и меньшего количества.

Сам он достиг семидесятивосьмилетнего возраста, и поскольку не мог поступить так, как пишет Йожеф Асала об одном скряге, который, изволите ли знать, в завещании наследником назначил самого себя, то свое имущество оставил племяннице, леди Темпест. Имущество было солидное, годовой доход с него составил 3000 фунтов. Но собирать его пришлось по частям. 2500 фунтов нашли спрятанными в коровнике, золото на 500 фунтов появилось из лошадиной кормушки, 200 фунтов было в трубе, банкноты на 600 фунтов — в старой чайной кружке. Остальные деньги появились из соломенных мешков.

Это все достоверные данные. Тех, кого интересуют анекдотические случаи со скрягами, найдут много характерного в сборнике "Гарпагониана"1.

Как известно, Плавт и Мольер поставили памятник скупости в литературе. Менее известен книжный поток о несуществующем, выдуманном клубе скупцов, его уставе и жизни. Шутка вышла из Италии в середине XVI века. "Compagnia della lesina" ("Общество скупых") — так мог бы называться сей достойный почтения клуб2. Кроме всего прочего, его члены обязались по 45 дней не менять рубашки, ногти на ногах стричь под самый корень до живого мяса, чтобы не дырявили чулок, письма не посыпать песком, чтобы они были легче, и за них надо было платить поменьше, при письме не ставить точки над i, потому что так можно сэкономить кое-что на чернилах.

Можно говорить еще об одном особом виде скупцов, о богатых нищих. В старое время газеты то и дело сообщали, что после смерти того или иного нищего, что стоял на углу, в его спальном мешке, набитом соломой, нашли серебряные деньги, пачки банкнот. Пожалуй, самым известным среди них был берлинский учитель, который днем давал уроки словесности, а по ночам попрошайничал на улицах. Умер в 1812 году. В сенях под полом у него было спрятано 20000 талеров. Шотландец Уильям Стивенсон (умер в 1817 году) 87 лет своей жизни прилежно попрошайничал. В его нищенской лачуге обнаружили настоящую коллекцию золотых и серебряных монет, нашли даже заемные письма на суммы около 1000 фунтов. Этих нищих я все же не причислял бы к полноценным скопидомам, потому что они откладывали деньги не ради самих денег. Скорее их вынуждало к тому опасение, что будет с ними в старости или в случае болезни.

Под конец моего обзора я оставил князя скупцов всех времен, бессмертной памяти сэра Джонса Элвиса, английского баронета. Он умер 26 ноября 1789 года членом английского парламента. Его наследство оценивали в 800000 фунтов. Его характер составляли как бы два человека. Биографы называют его благородным человеком приятных манер; он всегда был готов оказать любезность друзьям. Даже если это стоило ему денег. Его странная личность раскрылась нагляднее всего на ньюмаркетских скачках. Он пригласил на скачки священника своего имения. Они отправились верхом в семь часов утра, и священник не позавтракал, полагая, что на скачках он все равно будет гостем богатейшего помещика. Но тот счел за благо среди волнений позабыть о желудках их обоих. Пополудни по дороге домой бедный поп наконец несмело объявил, что он-де голоден, кстати, свежий воздух Ньюмаркета вызвал это чрезвычайное состояние. "Конечно, конечно," — ответил сэр Джон. Выудил из кармана сухой калач, разделил его с попом и заверил того, что калач, правда, был привезен из Лондона шесть недель назад, но так же вкусен, как свежий. Домой они прибыли в девять вечера. Сэр Джон пошел на покой в отличном настроении, ведь ему удалось избежать излишнего угощения и сэкономить три шиллинга. С другой стороны, на этих же скачках случилось, что друг скупца, лорд Абингдон, проиграл семь тысяч фунтов и не смог заплатить. Сэр Джон, не моргнув глазом, принял на себя платежное обязательство, причем в четком сознании того, что этих денег ему больше никогда не видать.

Penny-wise and pound-foolish — писали про него. Мудрый, когда надо сэкономить медный грош, и дурак, когда бросался золотом. В своем клубе он играл в карты ночи напролет, теряя иногда тысячи, но утром плелся домой пешком, чтобы сэкономить на наемном экипаже. Жил в нетопленой комнате, но при этом вложил 26000 фунтов в сомнительное горное предприятие в Америке. Деньги-таки уплыли, но он перенес это с куда более легким сердцем, чем доклад управляющего о падеже нескольких овец. У него была куча домов в Лондоне, аренда одного из них закончилась несчастливо, арендатор разорился и не платил. Вмешалась судьба: дом сгорел. Сэр Джон с облегчением воспринял эту весть: "Слава богу, в другом случае я никогда не освободился бы от этого бесполезного типа, и жил бы он бесплатно".

Если кто-нибудь из съемщиков отказывался от квартиры, и она пустовала, он въезжал в нее сам и жил там, пока ее не удавалось сдать. Поэтому у него никогда не было нормальной лондонской квартиры, потому что он постоянно перебирался с одного места на другое. Ему это было легко, у него не было иной мебели, как две кровати, два стула, стол и старуха, прибиравшая у него.

Как и другие законченные скряги, он тоже считал врагом свою собственную персону. Жил на яйцах вкрутую, грызя сухие корки. Не позволял чистить сапоги, они де так больше изнашиваются, никогда не шил новой одежды, платья. Всегда ходил в одном и том же, так что его сотоварищи-депутаты всегда говорили о нем с признанием: вот-де политик, никогда не меняющий цвета. Никогда не садился в кэб, даже если бы шел ливень или дождь со снегом хлестал за ворот. Скорее промокал насквозь и дома сидел часами в мокрой одежде, пока она не просыхала. Однажды нашел в уличной канаве замусоленный парик, заброшенный каким-то нищим, даже тот побоялся показываться в нем. Сэр Джон подобрал неожиданную добычу и носил только его. Если ему приходилось верхом переезжать из одного имения в другое с легендарными яйцами в кармане, то это происходило таким образом: ехал по возможности по дерну, чтобы подковы не снашивались, на узких огороженных дорогах замедлял ход, чтобы лошадь могла поедать стебельки травы, торчащие сквозь изгородь. Шлагбаумы объезжал далеко стороной, потому что жалел денег на сторожа при шлагбауме, скорее рискуя сломать шею, гнал лошадь через глубокие канавы. Если зима выдавалась исключительно холодной, и в его провинциальных замках все ж приходилось топить, он заставлял собирать древесные отбросы, остатки соломы, кости животных и набивал ими свой камин. Сосед по имению застал его за тем, что он пытался сдернуть с дерева грязное воронье гнездо. "Какая подлость, — объяснил он изумленному соседу, — что эти вороны портят столько материала на сооружение своих гнезд. Могли бы быть и поэкономнее".

Изо всех напрасных расходов более всего он боялся, что в карман к себе что-то положит врач. Однажды он все же попался в руки к врачу. Возвращаясь по своему обычаю пешком с вечернего заседания парламента, в кромешной тьме он споткнулся обо что-то и раздробил обе ноги. Дома больной маялся в постели, пока его случайно не навестил племянник и не уговорил его вызвать врача. Сэр Джон с трудом уступил и допустил врача к себе. Но, чтобы сэкономить половину гонорара, приврал, что у него болит только одна нога. И показал врачу только одну эту ногу, а другую поручил матери-природе.

Эта нога выздоровела на две недели раньше, чем та, на которой эскулап практиковал свою науку.

Среди книжных завалов, громоздящихся передо мной на библиотечных столах, оказывается довольно-таки литературного лома, научного мусора. Я не оттолкнул его, порылся и выписал много чего как "curiositatis causa".

Результат моего копания в книгах был щедр, вот только сколок того, в чем могу отчитаться.

БЕСПОЛЕЗНЕЙШИЕ ЗНАНИЯ

Дополнением к собранию разных бесполезностей в истории культуры напрашивается наука о ненужном знании. Одну из его разновидностей насадил на острие булавки уже Флегель. В своей книге "Geschichte der komischen Litteratur" ("История смешной литературы") того, кто тратит свое время на ни к чему не употребимые знания, он зовет писателем-микрологом. Словно думал при этом о литературной копии микротехника — резчика по вишневой косточке.

Их отцом-мастером, по мнению Флегеля, был любекский супер-интендант Г. X. Гоэц (1667-1729). Достаточно привести отрывок из конспекта его произведений:

1) диссертация о близнецах, упоминаемых в священном писании;

2) puer decennis, то есть о таких ученых, которых в первые десять лет жизни постигла какая-либо катастрофа;

3) princepis bebraice doctus, то есть о властителях, которые были сведущи в древнееврейском;

4) об ученых, утонувших в воде;

5) о детях известных теологов, с которыми случилось несчастье;

6) de claris Schmidiis, то есть о носящих имя Шмид, которые достигли известности.

Эти "носящие имя Шмид", без сомнения, заслужили быть включенными в категорию известных людей, что вытекает из произведения Сам. Теод. Шмида, вышедшего в 1707 году, "Dissertatio de theologis in utero deo concecratis" ("Диссертация о еще во чреве матери посвященных теологии"). То есть сия жемчужина Шмидов не пожалела трудов, исследовала и составила список теологов, которых еще до их рождения родители предназначили к карьере теолога. Очень жаль, что не вышло биографического сборника об известных Шредерах, потому что среди них наверняка был бы и известный ученый по имени М. Шредер, который смело и беспристрастно опубликовал в 1717 году диссертацию "Diss. Historico moralis de misocosmia eruditorum" ("Историко-нравственная диссертация о непорядочности ученых"). То есть он составлял свои записки о грязных ученых. Трудно понять, каким образом можно обрасти такой тьмой учености, чтобы с ее помощью быть в состоянии наковырять данных из сотен книг о неумытости и прочей личной нечистоплотности заслуживающих уважения ученых.

Я наткнулся также на произведение, обобщающее литературное занятие по растолчению воды в ступе. Это книга Дж. А. Бернхарда, ее заглавие "Kurzgefasste curieuse Historie derer Gelehrten" ("Странная история ученых в кратком виде". Франкфурт-на-Майне, 1718). Не надо говорить, что "история в кратком виде" заняла 894 страницы. Не надо говорить также, что речь в ней идет не об истории, а о классификации ученых по весьма странным признакам. Произведение содержит ни более, ни менее 215 глав! Вот несколько названий глав из числа тех, которые делает интересными их невозможная безынтересность. Классификация ученых происходит по следующим признакам:

Те, кто были влюбчивы по натуре

непорочны по натуре

умерены

гневливы

неуживчивы

добродушны

веселыми

честолюбивыми

боязливыми

прижимистыми

расточительными

льстивыми

игривыми

музыкальными

любителями-садоводами

друзьями животных

курильщиками

бедны

должниками

имели хороший почерк

имели плохой почерк

прилежны в работе

небрежны в работе

болели подагрой

имели дурацкую физиономию.

Речь в книге заходит также и о тех несчастных ученых, кого сослали, бросили в тюрьму, повесили, казнили через отсечение головы, сожгли на костре; с другой стороны, перечисляются также и счастливцы по восходящей степени удачи: кто заработал много денег, возведен во дворянство, получил известность, попал в милость к царствующим особам, и кто увенчан венком. Даже за гробом не оставляет их своим вниманием сей добросовестный автор и разносит по главам тех, кто получил хорошую эпитафию, в честь кого была выбита памятная медаль, и, наконец, кто был объявлен святым. Уж дальше того писателю, ученому пойти было невозможно. Естественно, среди святых оказывались главным образом отцы церкви, но были и врачи, и ученые других занятий. Автор желчно замечает, что из среды адвокатов здесь встречаем только одного — Святого Иво. "Легко догадаться, — тонко намекает он, — почему господ адвокатов вредно канонизировать в большем количестве".

Неумолимый автор лезет и в семейную жизнь ученых. Он выстраивает тех, кто остался холостяками, кто рано женились, кто поздно женились, кто женились несколько раз, у кого было мало детей, у кого было много детей, кому дети приносили радость, кому дети приносили только горе, кто со стоном тянул крест домашней жизни, кто держал любовниц, кому жены были верны и кого жены обманывали. Последнее перечисление, к великому удивлению читателя, получилось очень коротеньким, оно и понятно: ученые господа, сообщая свои биографические данные, обычно об этом не распространялись.

А религия? Особенно перемена вероисповедания! По этому признаку ученых у него можно подразделить на следующие группы (пожалуйста, не падайте в обморок): католики, которые стали лютеранами; лютеране, которые стали католиками; лютеране, которые стали реформатами; реформаты, которые стали лютеранами; католики, которые стали реформатами; реформаты, которые стали католиками; евреи, которые крестились; христиане, которые перешли в иудаизм; христиане, которые перешли в турецкую веру; турки, которые стали христианами; крещеные евреи, которые снова стали иудаистами.

И повсюду имена, имена, настоящий кошмар имен. Не пышные кроны тенистого леса, где читатель может остановиться и отдохнуть — нет, лишь древесный питомник с карликовыми саженцами в ряд, на каждом бирка, их безнадежно единообразное множество.

Лишь в одном-единственном месте читатель находит отдохновение: книга III, часть 7, глава 22, которая носит следующий заголовок: "Об ученых, кто растратил свой труд на бесполезные материи ".

Автор двухсот пятнадцати задач на прилежание имел в виду не себя. Куда там. В частности, суровым словом поминает он тех, кто посвятил себя толкованию египетских иероглифов. Бесплодное и напрасное-де это дело, никому от него никакой пользы, как ни ломай голову, все равно их никогда не расшифровать…

Мастер Бернхард проделал феноменальную работу, но оригинальной ее назвать нельзя. Был у него предшественник -Равизий Текстор, гуманист великой учености, ректор Парижского университета. Первое издание его знаменитой книги вышло в 1522 году, затем издания последовали одно за другим. Ее название "Joannis Ravisii Textoris nivernensis officina" ("Школа нивернумского Иоганна Равизия Текстора"). Он запер в шкатулку не ученых своей эпохи, как Бернхард. У него была более высокая цель. Он хотел облегчить студентам университета усвоение гуманистических знаний. Для этого всех встречающихся в классической и новолатинской литературе знаменитостей распределил по легко обозреваемым группам. Классификацию он производил по самым разнообразным принципам. Он подразделил знаменитостей по разным группам, смотря по тому, какой у кого был характер: справедливый, несправедливый, храбрый, трусливый, великодушный, подлый, двуличный, чванливый, завистливый, сутяжный, избалованный, ограниченный, жестокий, строгий, добродушный, скромный, молчаливый, болтливый, гостеприимный, жадный, мотовской.

В отдельную главу были внесены те, кто вел чрезвычайно чистый образ жизни (castissimi). Например, атлет Клитомах: он был настолько скромен, что при виде псов, усердствующих на улице по случаю весеннего знакомства, поворачивался и шел в другую сторону. К сожалению, эта глава, предназначенная в назидание французским студентам, получилась короткой. Ректор не сумел набрать достаточного количества и качества известностей для такого заголовка. Опять же, что отрицать, глава о великих людях блудливой жизни (libidinosi et lascivi) получилась гораздо пространнее.

Неслыханную читаемость и несравненное муравьиное усердие автора лучше всего представлены сборником, составленным о причинах смерти известных личностей. По нему можно выучить имена не только тех, кто умер от различных болезней; в нем автор оком Аргуса прослеживает со всею доскональностью, точностью и со многими подробностями излагает случившееся с ушедшими из жизни по причине насильственной смерти. Он не довольствуется просто тем, что кто-то там погиб в схватке с диким зверем, он делит на группы тех, кто был разорван львом, пронзен клыками дикого кабана, укушен собакой и т. д. На четкость авторского мышления указывает и то, что он не запихивает в общую группу тех, кто обязан смертью лошади, а подразделяет их на две группы: отдельно тех, кого лошадь до смерти ударила копытами, и тех, кто упал с лошади и убился. Откуда только не грозит смерть бедненьким известным людям! От носового кровотечения погиб Аттила, лангобардский король Гримуальд и император Александр. Утонули библейский Фараон, Икар, Леандр и Сафо. Змея убила Лаокоона и Клеопатру. Были и такие, кого поразила насмерть молния, кто поскользнулся на лестнице и разбился, кто погиб от смеха, естественно, были и такие, кого ветер смерти застал в тот момент, когда их уста горели в огне поцелуя…



Страница сформирована за 0.61 сек
SQL запросов: 171