АСПСП

Цитата момента



Я не терпел поражений. Я просто нашел 10000 способов, которые не работают.
Томас Алва Эдисон,

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



…Никогда не надо поощрять жалоб детей и безоговорочно принимать их сторону. Дети сами разберутся, кто из них прав, кто виноват. Детские ссоры вспыхивают так часто и порой из-за таких пустяков, что не стоит брать на себя роль арбитра в них.

Нефедова Нина Васильевна. «Дневник матери»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4097/
Белое море

Фёдор Углов. Человек среди людей

Купить и скачать книгу можно на ЛитРес

Глава I

1

В редакцию журнала «Вестник хирургии» пришло письмо: «Более полутора лет нахожусь под следствием по делу смерти больной, которая в январе прошлого года была оперирована мною по поводу гангренозного, перфоративного, калькулёзного холецистита. Во время операции возникло сильное кровотечение. Больная очутилась на грани смерти… Её удалось спасти, но в брюшной полости случайно была оставлена марлевая салфетка — я и мои ассистенты не заметили её.

В конце февраля того года больная в хорошем состоянии была выписана, но через семь с половиной месяцев после операции внезапно скончалась.

На вскрытии выявлен большой, шаровидной формы тромб, закупоривший весь просвет лёгочной артерии, что и послужило основной причиной смерти.

Одновременно с этим под печенью был обнаружен осумковавшийся тампон (марлевая салфетка). Перитонита не было.

Судебно-медицинская экспертиза, проведённая в нашем городе, дала заключение, что причиной смерти является тромбоэмболия лёгочной артерии и что оставленный тампон влияния на печальный исход не имел. Экспертиза же, проведённая в Москве, дала заключение, что причиной смерти явился случайно оставленный тампон.

Дело дважды прекращалось следственными органами на местах за неимением состава преступления.

Теперь мое дело находится в Прокуратуре Союза ССР, и я обвиняюсь в халатности. Мне угрожает исключение из партии, в которой я состою 30 лет, увольнение из института, где я проработал всю жизнь. Прошу высказать авторитетное Ваше мнение и мнение возглавляемой Вами редакции по моему делу.

С волнением и благодарностью ожидаю Вашего ответа.

Профессор Гафили».

Письмо было адресовано мне, редактору журнала. Вместе с заявлением профессор прислал протокол научно-клинической конференции, в которой руководитель клиники и его сотрудники, тщательно изучив историю болезни и данные вскрытия умершей, установили, что смерть больной последовала от эмболии лёгочной артерии и оставленный тампон не имел отношения к печальному исходу.

В чём же дело? Почему Москва настойчиво требует нового и нового пересмотра дела?

Мы рассмотрели заявление профессора Гафили на заседании редколлегии и ответили ему, что редколлегия как официальный орган может высказать своё мнение по затронутым вопросам, если получит официальный запрос от учреждения, в ведении которого находится рассмотрение дела. Что разбор причин и последствий такого несчастья в хирургии, как оставление инородных тел в брюшной полости, всегда сложен, а квалификация его в юридическом плане требует всестороннего обсуждения и тщательного изучения обстоятельств дела.

Отослал я это письмо, а на душе как-то муторно. С одной стороны, дело идёт о чести специалиста и, может быть, хорошего человека. А с другой, жизнь женщины, скорее её смерть. А как расценить ошибку профессора Гафили? Хирургическое несчастье, халатность?

Долго меня мучила совесть, все порывался написать профессору другое письмо, но как только я об этом начинал думать, тотчас возникал вопрос: а что практически я мог сделать для несчастного хирурга?..

К моему большому удовлетворению, получил уведомление от местной прокуратуры: я включен в состав экспертной комиссии по делу профессора Гафили и должен буду выехать на место для изучения обстоятельств происшествия.

Когда мы приехали в столицу одной из наших южных республик и приступили к изучению дела, передо мной предстала довольно сложная картина. Прежде всего я постарался как можно более обстоятельно познакомиться с профессором Гафили. Этот хирург оказался очень популярным и широко известным в своей республике. Он отличался хорошими мягкими руками и добрым сердцем. Все говорили, что он очень внимателен и отзывчив к больным. Его любили, доверяли и часто просили, чтобы именно он сделал операцию тому или иному больному. Он никогда никому не отказывал. При этом часто брался за такие операции, от которых другие профессора отказывались или у них были очень плохие результаты.

Больные и их родственники буквально боготворили хирурга, гордились им, называли своим национальным Пироговым. Но среди его коллег были и те, кто ревновал, завидовал ему, а иногда и придумывал истории, которые бы могли скомпрометировать хирурга.

Но, как говорит русская пословица: «У лжи короткие ноги». Всякие наветы, пустая болтовня быстро забывались, а профессору Гафили приносили прочный авторитет его успешные операции, его человечность и отзывчивость к чужому горю.

2

В тёплые июньские дни, когда солнце ласково светит, но нет ещё изнуряющей жары, когда деревья покрыты сочными зелеными листьями, а поля душистыми цветами, так хочется поваляться на траве, послушать пение птиц, помечтать, отдохнуть от постоянной работы, хоть на время отвлечься от людского горя, от молящего взгляда больных и их родственников. Позади бессонные ночи, а впереди — новые тяжёлые, уже запланированные операции. Хорошо бы хоть один день отдохнуть. Профессор давно мечтал выехать за город, но все что-то мешало. Да и жене и детям сколько уж раз обещал загородную прогулку.

— Завтра, — говорит он, обращаясь к жене и детям, — поедем за город. И целый день в нашем распоряжении!

— Да, уже давно пора, — сказала жена. — Я и не помню, когда ты ездил за город. Сам-то на кого похож, да и дети давно свежего воздуха не видели, мечтают о поездке.

— Ну вот и отлично! Значит, заслужили отдых! Сегодня же всё соберите, чтобы утром пораньше выехать.

Все были счастливы, предвкушая удовольствие от предстоящей вылазки за город. С жаром обсуждали, куда лучше выехать и как лучше провести день. Все включились в подготовку. Кто побежал в магазин закупать продукты, кто замешивал тесто, чтобы взять с собою печенье собственного изготовления. Легли поздно: каждый по-своему мечтал о том, как он проведёт завтрашний день.

Утром вся семья была в сборе. Профессор Гафили возился со своим «Москвичом», делая последние приготовления в дорогу.

А в это время недалеко от них, в новом доме на третьем этаже, молодая женщина Елена Петровна Заходилова гладила бельё, то и дело высовываясь в окно, чтобы посмотреть, не случилось ли что с сыном, который играл во дворе. Отец был где-то там же, но он мог и не доглядеть за мальчиком… Поставив уже остывший утюг на окно, она пошла на кухню. Услышав какой-то шум на улице, подбежала и высунулась в окно. Утюг, стоявший на подоконнике, соскользнул и упал вниз. И надо же быть такому несчастью — упал прямо на голову сына!.. Голова оказалась разбита. Ребёнок впал в бессознательное состояние. Жизнь в нём едва теплилась.

Обезумевшие от горя родители, схватив на руки ребёнка, понесли его на квартиру к профессору Гафили, благо он жил неподалёку. Профессор в тот момент выезжал из ворот. Взглянув на родителей, находящихся в невменяемом состоянии, он с сожалением и виноватым видом посмотрел на жену. Он мог, конечно, отослать пострадавших в дежурную клинику, но язык не повернулся сказать такое родителям. Тем более что он понимал и тяжесть состояния ребёнка, и всю трудность предстоящей операции. Посадив несчастных родителей с ребёнком в свой автомобиль, Гафили осторожно, но быстро доставил их в клинику.

Началась тяжёлая борьба за жизнь мальчика. Надо было тщательно остановить кровотечение, сшить твердую мозговую оболочку, уложить на место все костные осколки и, обработав кожную рану, наложить аккуратно швы.

Пять часов продолжалась сама операция, а затем почти полтора месяца ежедневных забот и тревог за судьбу ребёнка, находившегося между жизнью и смертью.

В конце концов победа оказалась на стороне врача.

Через два месяца счастливые родители увозили из больницы здорового сына. Они со слезами на глазах благодарили хирурга. Так семья Заходиловых впервые встретилась с профессором Гафили.

Супруги, оправившись от несчастья, вновь зажили спокойной, счастливой жизнью.

Заходилов — хороший мастер на производстве; он, как и профессор Гафили, большой любитель автомобильных путешествий. У них был дом, огород и сад. Фрукты и ягоды со своего сада водились у них круглый год, да ещё на продажу хватало. Накопили средства, купили «Москвич». Каждое лето совершали поездки по стране, съездив в один конец, уже осенью обдумывали, куда поедут на следующий год.

И в этом году они уже загодя стали обдумывать предстоящий маршрут. На этот раз решили доехать до Сибири. По той дороге, по которой шли и ехали декабристы.

— Поедем, Саша, — говорит Елена Петровна, — поклонимся земле сибирской. Много горя повидала она, принимая лучших сыновей и дочерей России на тяжёлую и суровую жизнь. Гибли наши деды в борьбе за лучшую жизнь, и должны мы чтить их память. Поедем, поклонимся сибирским местам, сходим на могилы тех, кто навсегда остался лежать в земле сибирской.

Так и порешили.

Муж, понимая трудность предстоящего путешествия, стал к нему готовиться. Вечерами же, после работы, они вслух читали книги о жизни декабристов, вместе с ними переживая их тяготы.

— Какая сила духа у русских людей и какая у них любовь к Родине! Есть ли где на земле ещё такие люди?! — вытирая слёзы, говорила Елена Петровна.

Чтение подобных книг ещё больше укрепляло их намерение летом поехать в Сибирь.

Вдруг среди зимы у Елены Петровны возникли резкие боли в животе. Поначалу супруги не придали этому значения. Они знали, что у неё камни желчного пузыря, приступы болей возникали не однажды, но каждый раз, когда она примет желчегонное, ограничит себя в еде, у неё все быстро проходило.

На этот раз Елена Петровна поступила так же. Легче не становилось. Боли нарастали. Терпеть стало невозможно. Побежал муж в ближайшую телефонную будку, вызвал «Скорую». Приехала врач, молоденькая женщина. Потрогала рукой живот в нескольких местах, да так, что больная морщилась и стонала, и уверенно заявила: «У вас острый холецистит. Немедленно в больницу! Вот вам направление в хирургическую клинику». И доктор уехала.

Супруги крепко задумались. Больница… Возможно, операция… Но, может быть, можно обойтись без больницы?

Сбегал муж в аптеку, принёс лекарства, которые знакомый аптекарь посоветовал попринимать, ушёл на работу. Вечером застал жену в ещё худшем положении. Боли усилились, лицо пожелтело, осунулось. А наутро муж позвонил на службу, сказал, что опоздает, и повёз жену на такси в больницу.

Здание больницы только что отстроено, тут много этажей, светлые большие окна. Двор, правда, не приведен в порядок, но сделан по хорошему плану. На территории два пруда, где ребятишки из соседних дворов уже ловят рыбу.

Направление у Заходилова хоть и было, но жену пришлось поместить пока в приемном покое. Тут было много народа и все ждали доктора. К больнице то и дело подъезжали машины «Скорой помощи». Из них на носилках и просто с помощью санитаров больные поступали в приемный покой. Небольшая комната становилась тесной, а больные все прибывали. «Скорая» подвозила главным образом людей с травмами. Вот на каталке завозят мужчину, сбитого машиной. Он только что пришёл в сознание, смотрит печально на толчею вокруг себя. К каталке подходит дежурная сестра и громко кричит на санитара, привёзшего человека:

— Куда ты везёшь? Я же звонила, что у нас все места заняты! С травмами уже пять человек, а травматолог один. Они и так будут ждать своей очереди несколько часов! Везите в другую больницу! Я не приму!

— Куда же я повезу в другую больницу, когда у меня наряд к вам! Да и больной очень тяжёл, он только что пришёл в сознание!

— Я сказала, что принимать больше ни одного человека не буду! Что хочешь делай, куда угодно вези — я принимать не буду!

Больной лежит на каталке с широко открытыми глазами. Он болезненно морщится от каждого слова дежурной сестры. Ему плохо, голова болит. Были бы силы — встал бы и пошёл домой. Но сил нет, и он слушает брань над своей головой. Наблюдала эти сцены и Елена Петровна. И от приёма такого ей становилось больнее.

Обо всем этом потом рассказывал муж Елены Петровны Заходилов. Он рассказывал мне как члену комиссии — «представителю свыше», разводил руками, недоумевал: «Как же так?.. Зачем же так грубо встречают пациентов в нашей большой, такой красивой и благоустроенной лечебнице?.. Государство не жалеет денег для народа, строит больницы, готовит врачей, а вот какие-то нерадивые люди не могут организовать приём, не могут хорошо встретить, обласкать человека в минуту, когда он особенно в этом нуждается?..»

— А что прикажете делать врачу? — оправдывалась дежурная сестра, сидящая за регистрационным столом. — Больных тридцать человек, а он один. Двое хирургов всё время оперируют. Он должен и им помогать, и больных осматривать. Ещё нет двенадцати часов, а нам прислали уже суточную норму. И видите: продолжают везти.

Заходилов мрачно стоял, прислонившись к стене, не вмешиваясь ни в какие разговоры. Он переживал за жену, которая — он знал это — сильно страдает и не имеет возможности даже прилечь.

Не дождавшись приёма, взял документы, увёз жену домой. Но болезнь не отступила.

Ночью жене стало совсем плохо. Муж побежал к профессору Гафили и разбудил его.

— Умоляю! Посмотрите больную жену. Может быть, можно её оставить дома и не класть в больницу. Если же обязательно нужно ложиться, то возьмите её, пожалуйста, к себе в клинику!

Профессор Гафили с трудом заснул в ту ночь. У него был тяжёлый день, а вечером его вызвали в клинику, так как один из оперированных им больных отяжелел. Переживая за него, он долго не спал, волновался, звонил дежурному врачу. Ночной визитёр вызвал минутное чувство досады. «Ведь и та клиника, — думал он, — куда было направление, неплохая. Хирурги там хорошо делают подобные операции». Но он подавил в себе это чувство. Гафили всегда считал, что больной вправе выбирать хирурга, которому он может доверить свою жизнь.

Я тоже недоумеваю, почему больной не может выбрать по своему желанию хирурга. Больной лечится только у определенного врача по месту жительства. А если этот врач невежественный, грубый, часто делает ошибки и я не хочу у него лечиться? Почему я не имею права идти к такому врачу, которому я доверяю? Я имею право выбирать парикмахера, чтобы доверить ему свои волосы, имею право выбирать портного и не идти к тому, который плохо шьёт и может мне испортить костюм. А вот здоровье своё доверяю тому, к кому прикреплён. Знаю, что хирург плохо оперирует, а вынужден доверить ему жизнь. Мне кажется, тут явная недоработка наших медицинских администраторов. Можно было извинить такое положение в первые годы и десятилетия Советской власти — мало было у нас врачей, не хватало больниц. Но теперь у нас есть всё — и врачи и больницы. Медики вооружены первоклассной современной техникой и инструментами. Искусство наших врачей приобрело всемирную славу. О гуманном характере советского здравоохранения нечего и говорить — об этом теперь знают люди едва ли не всех стран. И если даже в наше время, даже в наших условиях встречаются несуразицы, о которых мы тут ведём речь, то, конечно же, они от нерадивости или от неумения людей, отвечающих за это дело.

У нас когда-то был издан приказ, по которому, чтобы поехать в другой город в какую-то поликлинику или к какому-то врачу, нужно направление республиканского министерства или облздравотдела! Это при наших-то расстояниях!.. Вот однажды я принимаю больного из другой области без направления, а мой вышестоящий начальник показывает мне инструкцию: нельзя! Больной говорит, что у него до районного центра 120 километров, а до областного — 400! Это ему за бумажкой надо ехать 400 километров, да ещё с двумя пересадками. А у него больное сердце. Но ведь надо ехать, так как без направления из облздравотдела мы его принять не можем, даже если у нас есть место. А может и такое произойти: приедет он в облздравотдел, а там ему скажут: лечитесь на месте.

Ну да ладно: отвлёкся я от истории с больной. Итак, профессор оделся и поехал с Заходиловым.

Картина болезни оказалась тяжёлой. Уступая просьбе её мужа, дал направление в клинику. Тут же по телефону хотел распорядиться, чтобы готовили операционную, но оба супруга стали умолять полечить терапевтически.

Хирург сдался и по телефону назначил больной терапевтический курс лечения. На следующий день картина ухудшилась. Хирург вновь предложил неотложную операцию. Но ни больная, ни её муж согласия на операцию не давали.

Прошло три дня. Тяжесть картины нарастала. В брюшной полости разыгрывалась катастрофа, больной с каждым часом становилось хуже, она начала терять сознание.

— Если вы не дадите согласие на операцию сейчас же, — предупредил родных профессор Гафили, — то завтра будет поздно.

Супруги согласились.

На операции был выявлен воспаленный, наполненный камнями желчный пузырь. Стенка его омертвела и в одном месте прорвалась. Перед хирургом предстала картина острого разлитого перитонита.

В этих условиях операция удаления желчного пузыря была трудной и опасной. Омертвевшие ткани расползались при прикосновении к ним. Когда хирург отделил шейку желчного пузыря от общего желчного протока, началось неудержимое кровотечение. Его не удавалось остановить ни зажимами, ни марлевыми тампонами. Врач убирал одни салфетки, клал другие, затем одну на другую. Кровотечение было настолько сильным, что больной пришлось переливать кровь одновременно в две вены. Но и это не помогало. Состояние больной быстро ухудшалось. Пульс частил, давление катастрофически падало.

В этих условиях глубокий наркоз был очень опасен, а когда наркоз ослабили и больная стала просыпаться, положение ещё более осложнилось.

Был профессор Гафили опытный и искусный хирург, не раз он выходил из трудного положения, но здесь почувствовал, что почва ускользает из-под ног. Дрогнули руки, на миг усомнился в своих силах. Но, как часто случается в подобных ситуациях с людьми сильными, позвал на помощь всю свою волю. Прижав кровоточащее место сразу несколькими салфетками, попросил одного из помощников: «Срочно пригласите в операционную заведующего кафедрой!» Профессор Межуров по возрасту уж много лет не оперировал, но обладал большим хирургическим опытом и хорошим клиническим мышлением.

Межуров явился в операционную немедленно. С первого же взгляда оценив сложившуюся обстановку, понял, что, прежде чем удастся обычными мерами остановить кровотечение, хирург потеряет больную. Он сказал: «Наложите на кровоточащее место длинные зажимы и, не накладывая лигатур, оставьте их в ране. Когда угроза гибели отодвинется, мы решим, как окончательно остановить кровотечение».

Гафили так и сделал. Тремя зажимами остановил мощное кровотечение, а менее сильное остановил тампонами. Оставив зажимы и тампоны в ране, осторожно зашил остальную её часть. Долго ещё продолжал он бороться за жизнь больной…

На тринадцатый день после операции с соблюдением всех предосторожностей зажимы и тампоны были удалены. Кровотечение не возобновилось. Ещё через несколько дней больная выписалась домой. Чувствовала себя здоровой. А ещё через месяц супруги Заходиловы отправились в долгожданное путешествие по Сибири.

Осенью Заходиловы вернулись из своего путешествия весёлые и довольные. Объездили почти всю Сибирь, купались в её быстрых реках, загорали на горячем сибирском солнце. Побывали во многих исторических местах, связанных с именами декабристов.

Незадолго до наступления Нового года Елена Петровна Заходилова почувствовала недомогание. Муж вновь обратился к профессору Гафили. В тот же день профессор осмотрел больную и направил её в свою клинику на обследование. Там во время осмотра в рентгеновском кабинете больная внезапно скончалась.

На вскрытии у неё обнаружили эмболию лёгочной артерии и тампон в забрюшинном пространстве. Воспалительных явлений вокруг тампонов не было.

На научно-клинической конференции причина смерти больной Заходиловой подверглась всестороннему обсуждению. После сообщения профессора Гафили и патологоанатома, после многочисленных вопросов и обстоятельных ответов на них было сделано общее заключение, что причиной смерти больной Заходиловой явилось тромбоэмболия лёгочной артерии. Что же касается забытого тампона, то он влияния на исход болезни не оказывал и, как принято у нас, медиков, выражаться, явился лишь патологоанатомической находкой.

Профессор Гафили тяжело перенёс смерть Заходиловой. Пережив очень много во время операции и во время выхаживания больной, он невольно привязался к этой семье. Поэтому ему тяжело было разговаривать с мужем, объясняя ему причину печального исхода.

К счастью для него, Заходилов проявил полное понимание. Он и сам видел, как старался и как переживал хирург, борясь за спасение больной, поэтому он, не сделав никакого упрека, только заплакал и сказал:

— Что же, видно, такова наша судьба.

Вскоре они снова случайно встретились. И снова сам по себе возник нелёгкий разговор.

— Понимаю, профессор, — говорил муж, — знать, судьба такая. А вы что ж, вы всё сделали для нашей семьи.

Профессор Гафили уехал в отпуск. Вернулся через месяц. В институте объявили конкурс на замещение вакантной должности заведующего соседней кафедрой хирургии, и Гафили решил принять участие в конкурсе. При этом он не знал, что там уже лежали документы хирурга той же кафедры, шансы у которого на избрание по всем показателям были ниже.

Не знал он и некоторых других обстоятельств…

Как-то вечером Заходилов сидел на скамейке у своего дома, предаваясь горьким размышлениям. Он думал о том, все ли было сделано с его стороны для спасения жены. И тут же себе говорил: да, конечно, он принял все возможные меры. Ведь операцию и наблюдение за больной вёл один из лучших хирургов города. И профессор, и его помощники добросовестно делали всё, чтобы её спасти.

Заходилов не заметил, как к нему на скамейку кто-то подсел.

— О чём грустите? — тихо спросили его. Заходилов вздрогнул и посмотрел на незнакомца.

Это был человек средних лет с большими, слегка слезившимися глазами. Заходилов, у которого все болело внутри, чтобы облегчить душу, рассказал историю болезни и смерти жены.

Незнакомец внимательно слушал исповедь, время от времени покачивал головой:

— Ай-яй-яй, как нехорошо! Что же вы, так и не обжаловали действия профессора?

Заходилов удивился, возразил:

— Что же я на него буду жаловаться, когда он для нас всё делал как для родных. Он сына спас…

— Да, конечно, он даже не пожалел для вашей жены салфеточку…

— Ну тут же несчастный случай. Да она, как мне говорили, и не оказала влияния…

— Это кто же говорил?.. А вот умные люди думают иначе. Вам бы следовало написать заявление. Долг перед светлой памятью жены требует. Пусть ещё раз проверят, действительно ли это ошибка, или это тяжкое преступление…

Всё смешалось в голове Заходилова. Он теперь и совсем потерял покой — ночей не спал, всё думал: кто же виноват в смерти жены? И надумал… написать жалобу!

Так в прокуратуру поступило заявление Заходилова, в котором он обвинял профессора Гафили «в преступно-халатном отношении к его жене», из-за чего последовала её смерть. И просил привлечь врача к ответственности.

От подачи заявления до работы экспертной комиссии, в которой я принял участие, прошло более двух с половиной лет. Это были годы тяжких переживаний и волнений для профессора Гафили. Работала экспертная комиссия, велись допросы, писались протоколы и т. д., что само по себе не могло не сказаться на хирурге, на твердости рук, на точности глаза… Больные же люди наперекор всей этой шумихе по-прежнему с той же любовью, с тем же доверием шли к нему (поразительно: больные никогда не ошибаются в оценке врача!). Они так же настойчиво просили хирурга, чтобы именно он делал им операцию. Другие просили за родных и близких.

Профессор же Гафили жил в большой тревоге: он теперь боялся за себя, боялся ошибиться. А какой хирург может быть гарантирован от ошибки или несчастного случая, когда приходится делать операции, от которых отказываются другие?!

К чести местной судебной администрации надо сказать, что они подошли к делу серьёзно. Опросив всех причастных лиц, комиссия, а за ней и прокуратура не нашли состава преступления в действиях хирурга, и дело на него было прекращено. Так над головой Гафили, казалось, стало проясняться небо. Но нет. После того как стало известно о решении прокуратуры, хирург, подавший заявление на конкурс, выехал в Москву. Поездка оказалась не напрасной. Вскоре союзное министерство обратилось в Прокуратуру Союза с письмом о незаконном прекращении дела в отношении Гафили, мотивируя тем, что он при операции допустил преступную халатность. Прокуратура обратилась в Институт судебной медицины с просьбой дать ответ на вопросы, связанные с причиной смерти Заходиловой.

Прокуратура Союза отменила решение местных властей и поручила им произвести дополнительное расследование.

Местная прокуратура назначила новую комиссию, в которую опять вошли работники института, уже давшие своё отрицательное заключение. Но в комиссию были включены и два новых члена. Судебный медик из другой области и я как хирург и редактор хирургического журнала.

Итак, через два с половиной года от подачи заявления начала работать наша комиссия.

3

Прежде всего я хотел познакомиться и поговорить с самим профессором Гафили.

Годы тревог и волнений не прошли для него даром. Он выглядел больным и усталым.

Сиротливо всё это время было в доме Гафили. Жена, дети — все переживали за него. Жена старалась не показать своих тревог, но у неё также появились и боли в сердце, и бессонница. Мужа она успокаивала:

— Не волнуйся, всё пройдет. Знаешь поговорку: «В мире зло недолговечно, а добро царит в веках». Не может быть, чтобы в нашей стране не разобрались во всем по справедливости.

— Да, конечно, всё так и будет! — быстро соглашался Гафили.

Так успокаивали они друг друга, стараясь глушить в сердце тревогу и даже вызывать улыбки, но тоска, как червь, подтачивала их здоровье.

Вызванный в нашу комиссию профессор подробно и обстоятельно изложил всю историю. Гафили не оправдывал себя. В нём проявилось благородное чувство врача, для которого интересы больного, заботы о его жизни и здоровье всегда были выше собственных интересов.

Оценив сложность и трагичность обстановки, в которой происходила операция, я понял явную натянутость предъявленного обвинения. Однако мои возможности были ограничены: я выступал в роли рядового члена комиссии — предстояло деликатно и умело разбивать гору обвинений. Да и сам факт наличия в нашей комиссии двух представителей этого института не предвещал лёгкого решения вопроса. Наверное, захотят защищать честь мундира и авторитет начальства. Ведь уже два раза выносилось решение о прекращении дела, но каждый раз вмешивались какие-то силы и дело о хирурге вновь закипало.

Я был единственным хирургом в комиссии, остальные — судебные медики.

Операционная сестра (она работала с профессором не более года) заявила, что в конце операции она установила недостачу тампона и сказала об этом хирургу. Но последний якобы не обратил на это внимания.

Два ассистента профессора отвергли это утверждение о недостаче тампона, они ничего не слыхали, иначе больную не выписали бы домой, пока тампон не был бы извлечен.

Мы обратили внимание на поведение второй операционной сестры — Тани.

В то время когда старшая сестра отвечала на наши вопросы, Таня сидела, опустив голову, и время от времени бросала на старшую сестру недоуменные взгляды. Наконец, когда почти все из присутствующих на операции высказались, она попросила слова.

— Я как помощница старшей сестры, — заговорила Таня срывающимся голосом, — в первую очередь должна была следить за тампонами. Но операция была так сложна… Мы вытащили все запасные биксы и в конце операции не имели никакого представления, сколько салфеток выдали на предоперационный столик к хирургу. Хирургам же, занятым спасением больной, тем более было не до них. Из всех участников операции я была, наверное, меньше всех занята, и я должна была думать об этом и следить за тем, чтобы салфетки где-нибудь не застряли. Но я, поддавшись общей тревоге за судьбу больной, совсем забыла о салфетках.

Поступок молодой сестры произвел на всех большое впечатление. Опустив глаза, с красными пятнами на лице сидела старшая сестра. Неловко себя чувствовали и некоторые представители комиссии, которые, по существу, вопреки здравому смыслу все обвинения профессора Гафили строили на показании старшей сестры.

Но нам было мало заявления второй сестры.

Следовало уяснить: что обязана была сделать старшая сестра, если на её указание о недостаче салфетки хирург не реагировал? Правила внутреннего распорядка больницы гласили: она обязана была в устной или письменной форме доложить об этом заведующему отделением или главному врачу больницы.

Ни того ни другого старшая сестра не сделала.

Таким образом, отпал один из главных аргументов, на котором базировалось обвинение профессора Гафили.

Тщательно и объективно изучив всё дело, проверив все препараты и историю болезни, комиссия установила, что оставление салфетки не оказало влияния на печальный исход, а, учитывая трагичность создавшейся во время операции ситуации, сам факт оставления салфетки комиссия рассматривает как несчастный случай в хирургии, который, к сожалению, нередко бывает даже у самых опытных хирургов.

И хотя хирург несёт ответственность не только за свои действия во время операции, но и за действия своих помощников, в данном случае следует учесть исключительно сложную ситуацию, в которой оказались хирург и вся операционная бригада.

Сделав такое заключение, мы разошлись по домам. Я полагал, что основная работа закончена, но смутная тревога не покидала меня. Когда мы собрались на следующее утро, представитель института судебной медицины заявил:

— Мы вчера вечером ещё раз продумали наше заключение и пришли к выводу: не вносить в наше решение пункт о невиновности профессора Гафили.

Я возразил:

— А мы и не даём определения характера действия профессора Гафили. Мы даём определение случившегося факта. Учитывая характер и течение операции, трагичность ситуации и крайне сложное положение операционной бригады, мы определяем этот факт как несчастный случай в хирургии. Подобное определение никто, кроме нас, дать не может. Ни следователь, ни прокуратура, ни судья. Только мы, специалисты-медики, можем и должны это сделать.

Члены комиссии согласились со мной. Пункт, полностью снимающий с профессора Гафили обвинение в «преступно-халатном отношении», был принят.

Печальная история, однако, не прошла для профессора бесследно. Несмотря на молодой возраст (ему не было и 50 лет), он уже не только чувствует своё сердце, но оно стало болеть, мешало работать. Последнее же время боли не отпускали ни днем ни ночью. Он то и дело глотал валидол. Примет таблетку — на какое-то время отпустит. А затем опять те же боли. Наконец и валидол перестал действовать. Пришлось перейти на нитроглицерин. Временами ему казалось, что он потеряет сознание или упадет, не окончив операции.

4

Накануне нашего отъезда он мне сказал:

— Вот я и сам испытал, как реагирует сердце на неблаговидные поступки людей. У меня развилась стенокардия. Но я боюсь худшего. Уже не раз я мерил себе давление. Вижу, что оно начинает повышаться. Хорошо помню слова русского учёного Мясникова о том, что «гипертоническая болезнь, так же как и стенокардия, появляется в результате перенапряжения процессов торможения и психической травматизации эмоциональной сферы».

— А вы могли бы какое-то время не оперировать?

— Конечно, мог бы. Да как откажешь людям! Ко мне так много обращается больных. И вот ещё что обидно: мало осталось людей, которые бы сохранили ко мне прежнее отношение. Многие из тех, которые считались друзьями и кому я сделал немало добра, перестали не только заходить, но даже и звонить.

— Значит, плохие у вас были друзья. И жалеть о таких не следует.

— Вы правы. Я теперь их только и разглядел. Друзей-то, выходит, настоящих не так просто иметь. А уж если заимел друга — береги его, держись за него. Но нет ничего страшнее, как потерять друга. Ведь с потерей друга теряется и вера в человека. А без веры в человека и жить нельзя. Тогда и лечить человека не захочется. Зачем? Для какой цели?..

Я старался его успокоить:

— Теперь всё станет на место: надо только обратить больше внимания на собственное здоровье. Систематически лечиться, съездить на курорт, отдохнуть. В случае надобности я готов предложить вам свои услуги.

Он был явно растроган вниманием, и лицо его озарилось приветливой, светлой улыбкой.

— Я хотел бы пригласить вас к нам в клинику, посоветоваться относительно больной девочки, уточнить диагноз и решить вопрос об операции, о которой вы уже давно писали. Может быть, вы согласитесь сделать её у нас как показательную?

Я согласился, и мы дружески расстались.

Идя к себе в гостиницу, я всё время думал о профессоре Гафили. Он мне нравился своим бережным отношением к больному, своей человечностью. Несмотря на такие переживания, он не обозлен, по-прежнему с любовью и заботой говорит о людях.

Вот, думал я, несправедливость отступила. Человек оправдан. Но кто вернёт ему здоровье и силы? И думалось мне ещё о том, как нередки у нас случаи бюрократического бездушия, преступной волокиты, наносящей ущерб и делу, и здоровью человека. Вот хотя бы и в этой истории. Ужалили человека, надломили здоровье — и ничего, будто бы так и надо. Никто не наказан, даже упрека никому не сделали, а человек надломлен. И какой человек!.. Да будь он здоровым, жизнерадостным — тысячам людей он подарил бы здоровье, трудоспособность, а иным и жизнь!..

Мне особенно понравилось, что профессор Гафили был спокоен, сдержан в суждениях, сохранял деловитость.

Отсутствие самонадеянности, цельность характера — это черта сильного, благородного человека. Мне было приятно сознавать, что мы оказали помощь именно такому человеку.

Сдержанность в суждениях и поступках, склонность к самоанализу, иными словами — отсутствие самонадеянности вообще прекрасное достоинство человека, хирургу же оно просто необходимо.

Как мы условились с профессором Гафили, на следующий день я пришёл в клинику. Мне показали девочку двенадцати лет, у которой с детства кашель с мокротой. У неё поражены нижняя и один сегмент верхней доли левого лёгкого. Требуется довольно деликатная операция. Надо удалить нижнюю и часть верхней доли. Остальная доля здорова, и её требуется сохранить. Эту операцию я делаю с 1948 года и не раз об этом писал. Но она как-то плохо прививается в клинической практике — очевидно, из-за её большой сложности.

Больная была подготовлена к операции, и мы решили провести её, не откладывая.

Подавала мне операционная сестра Таня. Видно было, что она волновалась, но работала четко и быстро. Даже привыкший к слаженным действиям своих сестёр, я не мог не обратить внимания на быстроту и точность её движений.

После операции, которая прошла без осложнений, я спросил у Тани:

— Вы не собираетесь стать врачом?

— Да, хочу поехать в Ленинград и поступить в институт.

— И хорошо. А пока будете готовиться к поступлению в институт, можете поработать у нас в клинике. Место найдется.

— Большое спасибо за приглашение. А завтра приходите к нам в гости, — неожиданно для меня заключила она, смущаясь. — У нас будут врачи, сестры.

Мы согласились пойти вместе с профессором Гафили.

Вечером, оставшись один, я долго бродил по набережной. Перед глазами у меня был профессор Гафили. В клинике я видел, как он относится к персоналу и к больным и как к нему относятся люди. Он был со всеми приветлив, мягок. На сотрудников ни разу не повысил голоса. Это очень показательно. На младшего закричать не нужна большая храбрость. Повысить голос на того, кто от тебя зависит и не может тебе ответить тем же, — показатель распущенности, отсутствия самоконтроля и уважения к себе.

Больные его любят. Это видно по тому, с какой теплотой они о нём говорят и доверчиво идут к нему на операцию. Его авторитет очень велик. Некоторые пришли в клинику специально посоветоваться с профессором Гафили. И поступят они именно так, как он им скажет. Это несомненно!

Думал и о Тане. Она произвела на меня хорошее впечатление.

5

На вечере у Тани мне представили Юрия Нахватова, молодого и, как мне сказали, подающего большие надежды врача.

Таня дружила с Юрием.

Позже Таня рассказала мне некоторые подробности о своей дружбе с Юрием. Они познакомились в клубе на лекции «О любви и дружбе». Таня вместе с подругой пришла немного пораньше и села в первом ряду. Вскоре рядом с Таней сел молодой человек. Он был хорошо одет, с военной выправкой и, не представляясь, заговорил с ними. Спросил, как они понимают любовь в современных условиях.

— А вот мы послушаем лектора. Он нам расскажет, — смеясь, ответили подруги.

— Я могу вам сказать и без лектора: в современных условиях любви никакой нет. Я постарше вас, на себе испытал: сегодня ты вроде любишь, а завтра посмотришь — и нет её, этой любви.

Девушки с удивлением посмотрели на незнакомца, но ничего не ответили. Начиналась лекция. Лектор в увлекательной и интересной форме рассказал о большой любви, которая нередко начинается с дружбы и продолжается всю жизнь.

Он приводил примеры хороших и плохих отношений между юношей и девушкой и настойчиво предостерегал от безрассудного растрачивания своей молодости, от пороков, от легкомысленных поступков, за которые приходится расплачиваться не только молодостью, но и всей жизнью.

После лекции молодой человек пригласил Таню танцевать. Поинтересовался, как её зовут, и сам назвался: Юрий, врач-хирург.

— Итак, Танюша, какого же вы мнения насчёт вечной любви? — спросил он.

— Есть такая любовь! Должна быть. Только для этого надо по-настоящему любить, — с жаром ответила Таня, — чтобы были общие интересы, причём наполненные глубоким смыслом и направленные на большие дела.

Юрий слушал, снисходительно улыбаясь. Потом сказал:

— Не надо громких слов. Вы не на трибуне. Смешно и несовременно. Где вы видели такую любовь? В романах? В трагедиях Шекспира?.. Ныне век электроники и покорения космоса. Любовь? Не смешите!..

Таня вся вспыхнула:

— Если вы не способны на любовь, так не расписывайтесь за других.

И она, прервав танец, пошла и села в сторонке. Юрий последовал за ней. Почувствовав, что хватил через край, постарался обратить свои слова в шутку:

— Моя строгая повелительница сразу же сразила меня. Конечно, я пошутил, чтобы вас испытать. Сам я никогда так не думал.

Однако настроение было испорчено. Таня не захотела больше танцевать и пошла домой. Юрий, провожая её, всячески старался успокоить, затушевать неприятное впечатление.

Так началось их знакомство. Юрий был к Тане внимателен, заботлив. Но она замечала в его отношениях к другим небрежность и даже надменность. Не было той простоты, к которой она привыкла у себя в семье, не было скромности в его словах. Наоборот, он часто и много говорил о себе, откровенно расхваливая свои достоинства.

Однажды Таня не выдержала и сказала ему об этом. Юрий не обиделся.

— Нет, — сказал он, — это не хвастовство, а искренность, отсутствие лицемерия. Я не ханжа, не умею притворяться, и к тому же мне очень хочется тебе понравиться. Разве можно осуждать за это молодого человека?..

Они встречались довольно часто, много говорили о любви, но все как-то абстрактно. Юрий ни одним словом не обмолвился о своих чувствах к Тане. Она же сама не могла дать себе отчёт в том, как относится к Юрию. Есть ли у неё такое чувство, когда она могла бы сказать «люблю»?

После того как я пригласил Таню к себе в клинику, она в тот же вечер рассказала об этом своему другу. Юрий сидел задумчивый, рассеянный, а затем заговорил с жаром, что он не мыслит себе, как останется здесь без неё. Что жизни ему здесь не будет, он должен поехать с ней в Ленинград.

— А как ты смотришь, Таня, на то, чтобы нам пожениться и вместе поехать в клинику? Я бы поступил работать врачом, а ты сестрой. Ты будешь готовиться в институт, я тебе стану помогать.

Для Тани такое предложение было желанным. И она согласилась. Поэтому, когда я пришёл в гости, Таня представила мне Юрия как своего жениха.

Я внимательно и даже с пристрастием посмотрел на него. Высокий, стройный, белокурый, безупречно одетый, в начищенных до блеска ботинках, с военной выправкой, он произвел на меня хорошее впечатление. Военная выправка у него ещё сохранилась, так как он лишь недавно уволился из армии. Трудно сказать, как ему удалось демобилизоваться. Он был молод и здоров. Но на вопрос об этом он не ответил, а укрылся за шутку. С работой у него в родном городе, где жили его родители и где его многие знали, почему-то не ладилось.

Было странно, что он работал то лаборантом, то поликлиническим врачом на полставки, а то на службе «Помощь на дому».

— Мечтаю о научной деятельности, — говорил он мне. — Да здесь же нет возможности для творческой работы. Вот дали мне тему по пересадке костного мозга. Два года я уже этим занимаюсь и не вижу результатов.

Он показал мне записки по своей теме.

— Тема действительно большая и трудоёмкая. Она потребует много лет упорного труда. А то, что вами сделано, — говорю ему, — так это и началом назвать нельзя.

— Вот бы мне в клинику вашу попасть, — мечтательно заговорил Юрий, — я бы показал, на что способен. Вы бы не раскаялись, имея такого помощника.

Последняя фраза насторожила. Но хотелось помочь Тане, да и сам молодой человек мне нравился, и я подумал: если ему помочь, то из него получится неплохой хирург.

— Хорошо бы аспирантом к вам… — сказал Юрий, — я бы под вашим руководством и кандидатскую защитил.

— Дело не в кандидатской, а в знании. Но вообще-то мысль неплохая. Попытаюсь что-нибудь сделать для вас.

С тем мы и расстались.

Приехав в Ленинград, я позвонил в министерство, и мне дали дополнительно одно аспирантское место. Так Юрий пришёл в нашу клинику.

6

Когда Таня с Юрием приехали в Ленинград, я им помог устроиться. Таня вскоре поступила в институт, но не в медицинский, у нас же продолжала работать на полставки операционной сестрой, главным образом на ночных дежурствах по «Скорой». Юрий закончил аспирантуру, работал у нас ассистентом.

Я в то время руководил клиникой и был директором Института пульмонологии — Таня работала со мной в клинике, а Юрий в институте.

На первых порах он производил неплохое впечатление. Был расторопен и охотно выполнял всякого рода хозяйственные поручения. Он как-то быстро входил в контакт с различными людьми и многого добивался. Когда нам надо было что-нибудь достать из аппаратуры, он охотно брался за это и ехал с моим письмом в Москву. Его поездки неизменно заканчивались успешно.

Однажды он сумел получить для института исключительно редкий и для нас особенно ценный аппарат.

— Как это вам удалось? — спросил я у Юрия.

— Пришлось прибегнуть к подаркам для девушек, сидящих в конторе. Аппарат был уже адресован в другой институт, но они его переадресовали.

— Это, знаете ли, нечестно отнимать от другого института.

— Что вы, Фёдор Григорьевич. Хозяин этого института имеет большие связи и при содействии друзей забирает к себе почти всё, что мы приобретаем за золото. Я нарочно зашёл в его институт. Не только лаборатории, у них коридоры заставлены импортной аппаратурой. Многие аппараты стоят в упаковке, врачи жалуются, что у них склад, а не институт. Считают, что от такого института не грех чем-нибудь позаимствовать.

— Всё же, Юрий, я требую, чтобы вы получали только то, что отпускается нам на законном основании, — сказал я строго.

— Хорошо, буду стараться, — весело ответил Юрий, не чувствуя никакого раскаяния в совершённом поступке.

На различных врачебных совещаниях Юрий держался уверенно, безапелляционно высказывая свои суждения, которые могли быть приняты за эрудицию и опыт. Но меня каждый раз неприятно удивляло его нежелание с кем-то считаться или советоваться.

— А что нам с ним советоваться, — говорил он в ответ на предложение пригласить какого-нибудь специалиста на консультацию. — Что, мы сами не сможем разобраться?

Отрадно желание молодого научного сотрудника самому во всё вникнуть, но я, к сожалению, не следил, как вёл себя Юрий, отказавшись от консультации. Докапывался ли он до истины или оставлял вопрос открытым.

Тем не менее я часто его учил:

— Не надо стесняться приглашать любого специалиста для совета. Это не только не унижает вас, а, наоборот, возвышает. А главное, узнав что-то новое от консультанта, вы в дальнейшем легче разберётесь в подобной ситуации.

— Я не хочу терять авторитет у больных. Они обязательно скажут: «Сам ничего не знает, вот и зовёт себе на помощь».

— Напрасно вы так думаете о больных. Для них хоть сто консультантов пригласите, лишь бы вылечили. Если же вы, не посоветовавшись ни с кем, не поставите правильно диагноза, не поможете больному, вряд ли он вас поблагодарит за такую самостоятельность.

Юрий молчал. И казалось, оставался при своём мнении. Это начинало меня беспокоить.

Однажды на утренней конференции он докладывал о больной, которую назначил на операцию. Я задал несколько вопросов по методике предполагаемой операции и сразу понял, что он к ней не готов и собирается делать заведомо не то, что нужно. Я сделал ему серьёзное внушение и отменил операцию до полной подготовки к ней. На конференции, как всегда, было много врачей, студентов. Юрий, бледный как полотно, покинул зал. Потом выяснилось, что дома, раздраженный, скандалил с женой.

Однако через несколько дней, спокойный и сдержанный, пришёл ко мне с другими вопросами. О случае на утренней конференции он как бы забыл и никогда не вспоминал. Вообще у него не было в привычке переосмысливать и возвращаться к старому разбору. Однажды долго с ним беседовал на эту тему. Он ушёл от меня, не согласившись с моими доводами.

С каждым годом его отношение к товарищам менялось всё резче. Он не проявлял элементарной скромности даже по отношению к врачам много старше его по опыту.

В его отчётах по работе лаборатории, которую ему поручили, он всячески выставлял свои успехи. На сделанные замечания о недостатках отвечал резко.

Несколько раз я вызывал его для разговора по этому поводу.

— Поймите, — говорил я, — скромность и простота — это самые важные качества человека, которые украшают каждого — от простого рабочего до министра.

Он слушал невнимательно и часто вставлял реплики, которые говорили, что мои слова до него не доходят. Я разговаривал с ним, наверное, больше, чем со всеми аспирантами, вместе взятыми, и чувствовал, что слова мои ударяются как о глухую стенку. Я беспокоился, что из Юрия не получится такого хирурга, какого бы мне хотелось иметь, но вопроса о его уходе из клиники не ставил. Может быть, потому, что он по-прежнему ездил в командировки, помогал оснащать лаборатории института нужной аппаратурой. Чего греха таить — клиницисты, да и вообще многие специалисты редко обладают способностями оснастить своё рабочее место необходимым оборудованием. Вся эта организация всегда падает на плечи одного директора или его заместителя, остальные только требуют, а не помогают. А некоторые вообще склонны к иждивенческим тенденциям — могут почти не выполнять необходимой работы и ждать годами, когда им доставят всё готовое, вместо того чтобы это время потратить на организацию производственного процесса.

Юрий был из числа тех немногих, которые могли, что называется, из-под земли достать необходимое оборудование не только для себя, но и для других. Неиссякаемая энергия, напористость и какая-то необъяснимая способность сговариваться с нужными людьми, всё устраивать, всё доставать помогали вновь отстроенному Институту пульмонологии обзаводиться самым современным, подчас очень сложным и дорогостоящим оборудованием.

Правда, Юрий прежде всего приобретал оборудование для своей лаборатории. При этом говорил: «У нас все же главная лаборатория — другие перебьются. У нас исследуется много детей, без точной аппаратуры мы не сможем ставить предоперационный диагноз…»

Однажды к нам поступил мальчик В. 10 лет с врождённым пороком сердца. Предварительное обследование показало: болезнь настолько запущена, что операция ему уже не поможет. Мы предполагали, что у ребёнка большой дефект межжелудочковой перегородки. Вследствие того, что кровь поступала из левого в правый желудочек, давление в малом круге кровообращения, то есть в лёгочных сосудах, поднялось очень высоко и привело к склерозу их стенок. Если мы в этих условиях и устраним дефект, давление в сосудах лёгкого не уменьшится и ребёнок останется в прежнем тяжёлом состоянии. Риск же очень большой. Такие больные редко переносят радикальную операцию.

Окончательное решение вопроса возможно только после катетеризации, которая сама по себе в этих условиях рискованна и требует не только большой осторожности, но и тщательности при выполнении этой процедуры.

Юрий начал исследование. Не учтя состояния ребёнка, он пошёл на самое сложное обследование, хотя здесь можно было ограничиться и более простым и менее опасным. Он мог бы ввести катетер в сердце через вену и измерять давление только в правых полостях его — для больного так легче. Он же пошёл в левые отделы, а это больные всегда переносят плохо.

В середине исследования у ребёнка началась аритмия, то есть появился неправильный и неравномерный пульс. Молодой врач-наркотизатор, с тревогой сообщив о резко изменившемся пульсе, деликатно предложила:

— Может быть, нам прервать исследование? Юрий с раздражением сказал:

— Может быть, вы станете на моё место и будете сами исследовать?

— Я просто хотела вам подсказать… — начала оправдываться доктор, смущённая его грубостью.

— Я не нуждаюсь в ваших подсказках.

Юрий чувствовал правоту наркотизатора, но обозлённый тем, что не он сам это понял, продолжал делать по-своему.

Остановилось сердце… Юрий начал проводить реанимацию — безрезультатно. Ему бы позвать заведующего реанимационным отделением, что в двух шагах от него, или заведующего клиникой, кто тоже располагается на одном с ним этаже. Он этого не сделал, по-видимому решив, что сам управится не хуже других. Но оживить ребёнка не удалось.

Тяжело мне было смотреть на горе матери.

Врач-наркотизатор, вся в слезах, на другой же день подала заявление об уходе.

— С таким человеком работать не желаю, — заявила она.

При разборе этого дела Юрий спокойно заявил, что на столько-то исследований у нас столько-то смертельных исходов. Вполне допустимый процент.

— Как же вы плохо считаете, — возразил ему один доктор, — Если учитывать все ваши осложнения, они почти в 10 раз выше среднемировых, а оборудование у вас одно из лучших.

— Скажите, Юрий, — обратился я к нему, — а если бы на месте этого мальчика была бы ваша дочь, вы также считали бы, что это законный процент и не позвали бы в случае осложнений ни меня, ни заведующего реанимационным отделением?

Юрий молчал.

— Вот что, — продолжал я, — врачу жестокому и бездушному я не могу доверять больных. Ищите себе место.

Я возвращался домой из клиники с тяжёлым чувством. Где, как и у кого Юрий научился такому бездушному отношению к больным? Я уделял ему внимания больше, чем другим, но цели не достиг. Или здесь мое неумение научить, воспитать, или же гнилая сущность человека, о которую разбиваются любые благие намерения?

Вскоре после описанных событий мне сказали:

— А вы знаете, Таня с Юрием разошлись.

Это было для меня совершенно неожиданно. Мне казалось, что у них все в порядке и они живут счастливо.

Вечером, придя в клинику на вечерний обход и узнав, что Таня дежурит в операционной, я пригласил её в кабинет.

— Правда, что вы с Юрием разошлись?

— Да, правда, — спокойно сказала Таня.

— А в чём дело? Что случилось?

— Да ничего особенного, Фёдор Григорьевич, не случилось. Юрий — неисправимый эгоист. Ему нет никакого дела до окружающих, в том числе и до родных.

— А у вас ведь дочь?

— Дочь осталась со мной.

— Вы что же, поссорились с Юрием?

— Ссоры не было. Отчуждение началось сразу же после свадьбы. По существу, духовно мы никогда не были близки. Не так давно мы разъехались. Я сняла комнату и живу с дочкой. Юрий не захотел разменивать квартиру.

Затем, смущаясь, спросила:

— Вы, Фёдор Григорьевич, наверное, меня осуждаете, что я разошлась с Юрием фактически без серьёзных оснований. Но я не могла переносить этого неуёмного стремления к сытой жизни. Не могу я так… думать только о себе.

Подумав, она продолжала:

— Вы его совсем не знаете. Он совсем не тот, что представляется вам, хотя и вы уже давно отметили его эгоизм.

Таня постепенно разговорилась. Ей, по-видимому, очень хотелось излить перед кем-нибудь свою душу. Я молча слушал. После операции чувствовал себя усталым, не хотелось никуда идти. К счастью, меня никуда не вызвали.

— Ещё при первом знакомстве у Юрия проскальзывала другая натура — не та, что всем была видна. Для него и любовь — это чепуха, над которой он подсмеивается. Это какой-то странный, бесчувственный человек; для него ничего не значит — ни любовь, ни дружба, ни мать, ни дочь. А обо мне и говорить нечего. Вышло так, что защита диссертации у Юрия совпала с периодом, когда я находилась в родильном доме. Ссылаясь на занятость, он ни разу меня не навестил. Ну скажите, можно ли терпеть возле себя такого человека? Мало этого, но и мать его ни разу не пришла ко мне. Она всё время помогала Юрию. Когда кто-то из хороших знакомых упрекнул её, что вот, мол, невестка рожает, а она про неё и не вспомнит, свекровь ответила: «Невестка ещё родит не одного ребёнка, а мне важно, чтобы Юрий защитил кандидатскую диссертацию». Я её не осуждаю. Она сама несчастна. Не понимает, что говорит. Эгоизм сына, проявленный ко мне, завтра падет на её голову. Юрий не раз уже показывал свою нетактичность к матери, я всегда этим возмущалась. Её слёзы впереди, но, проливая их, она, наверное, не подумает, что сама виновата в воспитании сына. Да он и вас, своего учителя, предаст, если это ему будет выгодно, — добавила она с грустью.

…Таня ушла, а я ещё долго сидел, обдумывая все услышанное. Да, она повзрослела, стала тоньше разбираться в человеческих отношениях.

А Юрий? Откуда у него такое? Казалось бы, из простой рабочей среды. Родители труженики. Где он набрался этого высокомерия?..

7

Приведу некоторые подробности из жизни Юрия Нахватова. У Фёдора Ивановича, рабочего табачной фабрики, и работницы ткацкой фабрики Пелагеи Васильевны Нахватовых родился сын, которого они долго ждали. Вся сила любви этих двух людей, проведших жизнь в труде и заботе, была обращена на их единственного ребёнка. И не было такого желания, такого каприза дорогого дитяти, которого бы не исполнили родители. Забота матери часто переходила границы разумного. Едут они в трамвае. Юре уже семь лет. Он учится в первом классе. Учитель на первых уроках говорил об уважении к старшим, учил уступать им место, заботиться о них. Как только входит пожилой человек, будь то мужчина или женщина, Юра соскакивает, хочет уступить ему своё место. Пелагея Васильевна насильно удерживает мальчика на месте: «Ничего, он взрослый, постоит, а тебя могут зашибить». Когда кто-либо из сидящих говорил, что он уже большой, нехорошо останавливать ребёнка в его добрых поступках, мать возражала: «Учите своих детей, а мы как-нибудь сами… обойдёмся».

Родители старались ничем не затруднять сына, ничего ему не поручать. Лишь бы Юрочка был здоров и учился. И он, будучи способным мальчиком, имел хорошую память, учился неплохо. Всегда стремился выдвинуться среди других. И это стремление, конечно, похвально, если оно продиктовано чувством здорового соревнования, жаждой знания и успеха не только своего-собственного, но и коллективного.

Дома им всегда восхищались, его постоянно хвалили и подчёркивали, что он лучше всех. В нём с малых лет крепло сознание превосходства над другими, это сознание вошло в кровь и стало затем главной чертой характера, его существом.

На первых порах, ещё маленьким, если он чего не знал, бывало, спросит:

— Мама, я схожу к Васе, спрошу его, как решается эта задача.

— Что ты, Юра, зачем тебе унижаться. Ты что, глупее Васьки, что будешь его спрашивать? Ты его спросишь по пустякам, а он вообразит, что он вообще умнее тебя.

Отец в этом вопросе придерживался других взглядов; оставшись наедине с женой, он говорил: «Что особенного, если мальчик обратится к товарищу за помощью? Вдвоем-то они скорее разберутся. А в другой раз Вася у Юры спросит — так они и будут учиться вместе». На это Пелагея Васильевна отвечала: «Юре ни к чему спрашивать у других. Пусть сам докапывается, а перед другими спину не гнёт».

Муж сдавался перед напором жены, хотя в душе был недоволен таким воспитанием сына.

Юрий и компанию водил только с теми ребятами, кто учился хорошо или чем-то особенным выделялся среди своих сверстников.

С раннего детства родные одевали его хорошо. Он к этому привык и постоянно требовал, чтобы его одежда была лучше, чем у других. Отец не обладал крепким здоровьем, но, чтобы иметь возможность дать сыну как можно больше, часто оставался на сверхурочную работу.

Он занемог, но болезнь отца не произвела на Юрия большого впечатления, во всяком случае, она не уменьшила его требовательности к родителям. Он снисходительно подтрунивал над ними: «Эх вы, старички квелые, изработались на своей фабрике».

Помочь им не старался.

Экзамен в институт он выдержал хорошо. Да и отметки у него были в школе неплохие, хотя круглым отличником, при всём его стремлении к этому, он так и не стал.

Будучи студентом, Юрий старался показать, что он из богатой семьи. Никому не говорил, что его родители рабочие. Любил угощать, особенно если это было выгодно. Не прочь был и сам кутнуть за чужой счёт.

Жил в другом городе, писал родителям письма и в каждом просил денег. Но отец уже совсем не работал, а мать билась изо всех сил. Тогда он перешёл на военный факультет. Здесь форма одежды красивая, полное обеспечение.

По окончании факультета его, сколько он ни старался, не оставили в Ленинграде, а отправили на Дальний Восток. Тут Юрий всерьёз приуныл и решил во что бы то ни стало демобилизоваться.

Отцу к этому времени стало совсем плохо. Он писал, давал телеграммы, просил сына приехать, чтобы перед смертью повидаться. Юрий не приезжал, но решил использовать болезнь отца как повод для демобилизации. И хотя отец уже умер и его давно похоронили, Юрий все бегал по начальству, доказывая, что отец болен и нуждается в помощи.

Юрия демобилизовали.

К этому времени он ещё больше уверовал в свои способности. Юрий приобрел опыт, умел, где надо, показать себя скромным и трудолюбивым.

На службе у него складывались двойственные отношения: с начальством — хорошие, с подчиненными — скверные.

…Но вернёмся к моей беседе с Таней. Того, что я рассказал о Юрии, я, конечно, тогда ещё ничего не знал. И потому, выслушав печальную повесть об их несложившейся жизни с Юрием, почему-то пожалел его.

Назавтра я позвал Юрия к себе в кабинет. Он пришёл притихший и молчаливый.

— Я не знал, что у вас тяжёлое личное переживание. Может быть, этим и объясняется ваше поведение, которое всеми осуждено. Я не хочу добавлять вам горя. Надеюсь, что урок из случившегося вы извлекли достаточный. Поэтому можете оставаться в клинике и продолжать работать.

Он ушёл из кабинета, не поблагодарив. Может быть, решил, что мы им дорожим как специалистом, а его развод использовали как предлог для отступления. Трудно сказать. Во всяком случае, никакого улучшения в его отношениях с больными и товарищами по работе у него не произошло.

Но я всё же не терял надежды на то, что мне удастся сделать из него хорошего хирурга. По-прежнему помогал ему, часто приглашал в кабинет, подолгу с ним беседовал.

Как-то на днях я получил письмо от профессора Гафили. Он пишет, что вскоре после решения нашей экспертной комиссии республиканская прокуратура прекратила его дело «за отсутствием состава преступления». Он работает на прежней должности. Были за эти годы случаи, когда он мог подать на конкурс, но как вспомнит последствия своего первого заявления, так его в дрожь бросает. Подумает, подумает, да и не подаст. Работы у него много, больные его любят. Авторитет его вырос ещё больше.

Пишет, что Заходилов боится ему на глаза показываться. Ему теперь стыдно не только перед профессором Гафили, но и перед соседями. И он, говорят, не раз горько сожалел о своём поступке. Надо было ему как-то обратиться к профессору Гафили, да не посмел.

Старшая операционная сестра также вынуждена была уйти из этой клиники, а в другое хирургическое отделение её не взяли. Считают ненадёжным человеком.

Есть в письме и такое место:

«Это хорошо, что Вы устроили судьбу Тани, помогли ей с учёбой и работой. Я всегда высоко ценил её достоинства как операционной сестры и как человека, — уверен, что медицина в её лице приобретет серьёзного и полезного работника. В то же время хотел бы предостеречь Вас от её мужа, Юрия Нахватова. Я узнал, что он при Вас стал близким сотрудником и Вы ему во многом доверяете. Не в моих правилах чернить людей, порождать ссоры и неприязнь, но в данном случае я исполнен желания уберечь Вас от будущих горьких разочарований, которые — и я в этом убеждён! — непременно наступят у Вас по отношению к Юрию Нахватову. Он груб и нечестен, завистлив и неблагодарен, то есть обладает как раз теми качествами, которые не украшают любого человека, а хирургу просто противопоказаны. Вы сделали для меня много добра, и я бы очень хотел, чтобы Ваши благородные дела ничем и никем не омрачались. Не доверяйте Нахватову, держитесь от него подальше — это Вам мой дружеский совет».

Прочитав письмо, я подумал: «Нахватов, конечно, не сахар, но не так уж безнадёжно плох. Впрочем…»

Вспомнил ситуации, когда дурные свойства врачей, и особенно хирургов, приводили или могли привести к трагическим исходам. Особенно необходима в нашем деле честность. И это понимают все, кто хоть как-то соприкасается с хирургией. Был такой случай. По каким-то причинам операционная сестра не успела простерилизовать операционный материал. А когда хирург потребовал его, она побоялась сказать, что он нестерилен. Это грозило смертельным исходом больному и строгим наказанием не только сестёр, но и самого хирурга.

Каким-то чудом всё обошлось благополучно. Сестра же, пережив этот случай, призналась во всём и подала заявление об уходе.

А грубость?..

Некоторые хирурги — даже известные! — во время операции кричат на своих помощников, в том числе и на женщин. Оскорбительные эпитеты слетают с их губ в адрес врачей, беззаветно отдающих себя тому делу, которому служит хирург. Некоторые оправдываются: «Работа нервная». Или: «Слишком велико бывает напряжение».

В одной из зарубежных клиник в предоперационной я увидел плакат: «Ваш характер никого не интересует. Оставьте его при себе!»

Прочитав его, я подумал: «Как хорошо, что здесь висит этот лозунг. В самом деле, почему это товарищи по работе и подчиненные должны видеть и терпеть невыдержанность характера того или иного работника? И неплохо бы такое объявление иметь во всех учреждениях, где сотрудники, чаще всего начальники, забывают, что они не в своей вотчине. На службе каждый человек должен быть выдержанным и спокойным».

Николай Николаевич Петров, наш крупнейший русский учёный и хирург, писал, что за течение операции ответствен хирург и он за всё в первую очередь должен спросить с себя. Не хватает нужного инструмента — значит, ты перед операцией не проверил. Плохо помогает ассистент — значит, ты его вовремя не научил, И так во всём.

При хорошем отношении к делу у хирурга не будет оснований ругать, а тем более оскорблять своих помощников. Он будет предъявлять больше требований к себе, с большим уважением относиться к своим помощникам, и тогда он вправе рассчитывать на правдивость и честность в работе с их стороны.

Глава II

1

Товарищ Юрия Нахватова по работе Дмитрий Гусев едва помнил своего отца. Тот погиб на фронте, защищая Родину. Мать Дмитрия, Анна Ивановна, не вышла замуж — не хотела приводить в дом отчима — и всю нерастраченную любовь и нежность отдала своему сыну. Работа отнимала у неё много времени, и растить и воспитывать ребёнка одной ей было трудно.

Дима рос бойким и смышленым мальчиком. Учился хорошо, но часто отвлекался от уроков. То займётся купленным матерью конструктором, и его не дозовёшься ни к обеду, ни к ужину. То начнёт рисовать, и тогда только давай ему бумаги; а то увлечётся книжками про путешествия, и Анне Ивановне стоит немало труда, чтобы отвлечь его от книги и заставить учить уроки.

Его выручали природные способности, быстрая сообразительность и цепкая память. Поэтому он часто радовал мать, принося хорошие отметки. Среднюю школу закончил хорошо, без труда поступив в медицинский вуз, закончил его с отличием, что дало ему возможность сразу же по окончании института поступить в клинику клиническим ординатором. После прохождения курса мы оставили его ординатором при клинике. Он довольно быстро освоил нашу медицинскую аппаратуру, которая с каждым годом становилась все сложнее, а специалистов-инженеров в штате клиники не имелось. И если бы не Дима, многие из наших аппаратов стояли бы без действия.

Анна Ивановна не могла нарадоваться на своего сына, справедливо считая, что во всех его успехах заложены её труд и бессонные ночи. Её беспокоили лишь два момента.

Первое, что Дима, взяв тему диссертации, над ней не работает. И второе — Диме уже под тридцать, а он и не заикается о женитьбе. А ей так хотелось бы понянчить внучат.

Все её мысли были о Диме…

— Он совсем о себе не думает. Случись что со мной, как он будет жить без меня?! — говорила она приятельнице.

Анна Ивановна всегда отличалась неплохим здоровьем и привыкла не обращать на него внимания. Поэтому, когда появились какие-то неприятные ощущения под ложечкой, она старалась не фиксировать на этом внимание, полагая, что это у неё «нервы шалят».

Наконец ей стало невмоготу, и она осторожно, чтобы не напугать сына, сказала ему, что у неё что-то побаливает живот. Дима испугался. Он и сам замечал, что мать побледнела и похудела. Но он так привык, что заботятся только о нем, а ему не приходится ни о ком проявлять заботы, что не обращал на это внимания.

Теперь же, когда Анна Ивановна пожаловалась на боли в животе, он как врач сразу подумал о возможности плохого. И, мысленно сопоставив факты, забеспокоился ещё больше. Потом выяснилось, что первой мыслью его было бежать к профессору и обо всем посоветоваться.

В клинике у нас со времен Н. Н. Петрова был заведён неписаный закон: всех сотрудников и их близких в случае болезни показывать шефу. И он же, если было необходимо, делал операцию. Такое отношение к сотрудникам было естественным. Врачи и сестры, ухаживая за больными, часто перерабатывали, оставались около тяжёлобольных сверх положенного времени, иногда сутками дежурили у них безвозмездно, и поэтому мы полагали, что каждый из сотрудников клиники своим самоотверженным трудом заработал себе право на то, чтобы его проконсультировал и прооперировал сам профессор.

Незадолго до этого у профессора с доктором Гусевым был довольно строгий разговор. Вызвав его к себе, шеф просил отчитаться о работе над кандидатской диссертацией. Оказалось, что Гусев её давно в руки не брал, так как занялся каким-то новым аппаратом.

— Без этого аппарата мы не можем делать операции с искусственным кровообращением. Вся бригада меня торопит, а я никак в нём не разберусь. Вот и отложил свою тему.

— Послушайте, Дмитрий Иванович, — сказал профессор. — Так над темой не работают. Кандидатскую надо писать не более трёх лет. Вы же взяли тему пять лет назад, а у вас и конца-краю не видно.

— Вот сделаю прибор и тогда возьмусь за работу. Обещаю вам.

— Ну смотрите. А то отниму у вас тему и передам другому, — пригрозил профессор шутя.

Весь разговор, хотя и в строгих тонах, был проникнут доброжелательством к молодому доктору. Шефу нравилась его увлекающаяся натура, нравилось, что он совсем лишен тех меркантильных соображений, которые толкают иных врачей поскорее написать кандидатскую, чтобы получать большую зарплату. Гусев же больше думал о текущих делах в клинике, чем о собственном благополучии. Однако строгий тон разговора Дмитрий Иванович воспринял как недовольство им, и, когда Анна Ивановна сказала ему про свою болезнь, он не пришёл к шефу, чтобы проконсультироваться, а, встретив Юрия, высказал ему свои опасения и сомнения.

— Хочу посоветоваться с шефом, да не знаю, как пойти к нему. На днях так меня пробирал за мою диссертацию…

— И не ходи к нему. Я уверен, что он тебя не примет, он тобой недоволен и раздражен, — подлил Юрий масла в огонь.

— Как же быть? Ты знаешь, у мамы боли в подложечной области, а она всё молчала. Я давно замечал, что она плохо выглядит и похудела. Но она ничего не говорила, и я её не спросил. А сейчас вижу, что у неё какая-то нехорошая бледность. Боюсь, не опухоль ли. Может быть, придется делать операцию. Я хотел бы попросить шефа.

— Ну уж сразу и операцию. Пойдем к доктору Синицыну.

— Но ведь он же редко оперирует, все больше занимается хозяйственными вопросами. Как же ему доверить мать?!

— Зачем ты говоришь об операции? Давай сначала ставить вопрос о госпитализации и обследовании. А это как раз по его части. Кроме того, ты же знаешь, он оперирует на желудке…

Обследование, проведённое в клинике, показало, что у Анны Ивановны рак желудка. Нужна была большая операция. Дмитрий Иванович опять пошёл советоваться к доктору Нахватову, полагая, что тот искренне желает ему помочь. На самом Деле Юрий хотел показать, что можно и без профессора сделать хорошо. Доктора Синицына он попросил об этой больной шефу не говорить. Между тем сам доктор Синицын давно хотел сделать большую операцию и тем самым утвердить свою репутацию как высокоопытного хирурга.

Не проявляя серьёзного интереса ни к хирургической, ни к научной деятельности, Синицын с завидным упорством защитил диссертацию и старался на хозяйственных вопросах показать себя нужным для клиники человеком.

Ему импонировала просьба Юрия. Он готов был проверить свои силы на большой операции. Мечтал о том, как все заговорят о нём, если мать доктора из клиники поправится. Вся слава достанется ему одному. Юрий его всячески поддерживал. Когда встал вопрос об операции, доктор Гусев решительно заявил, что он пойдет к профессору, своему шефу, и будет его просить.

На это Юрий по возможности спокойно заявил:

— Сходи, но думаю, что это бесполезно. Только вчера у нас был разговор с профессором об Анне Ивановне. Он сказал, что оперировать её не будет, а поручит доценту или кому-нибудь из хирургов.

— А разве он знает, что она лежит в клинике? — удивился Гусев.

— Да, он знает, — решительно солгал Юрий.

— Почему профессор ко мне так относится? Я полагал, он сам прооперирует мою мать. Он же никому не отказывает, — с недоумением проговорил Дима.

О том, что мать Гусева лежит в клинике и ей нужна операция, профессор ничего не знал и был крайне удивлён, когда при обходе реанимационного отделения увидел её уже после операции — резекции желудка, проведённой Синицыным с ассистенцией доктора Нахватова. Операция продолжалась долго, проходила не гладко, и больная была в тяжёлом состоянии. На вопрос шефа, почему её не показали ему перед операцией и не посоветовались, все смущённо молчали.

2

Ложь чаще всего присуща людям самолюбивым, но слабым и ограниченным, нечистоплотным в нравственном отношении. Ложь — это большой изъян души сердца, ибо без нравственной чистоты не может быть никакого чувства собственного достоинства. Благородный человек не унизится до лжи. Но иногда не сказать правду там, где её нельзя говорить, не только не предосудительно, но и благоразумно. В то же время солгать — в любом случае низко и глупо. Умный человек найдёт известные границы, «… по обе стороны которых не может быть ничего правильного» (латинская пословица). Эти границы ничем не обозначены, их может увидеть своим мысленным взором лишь человек честный, умный и смелый.

В сложной ситуации он проявит соответствующую гибкость, чтобы не прибегать ко лжи, ибо среди людей, обладающих высокой культурой, считается, что нет ничего более преступного, более низкого, чем ложь. Как правило, она является порождением злобы, трусости и тщеславия. Человек, пользующийся этим оружием для достижения своих низменных целей, никогда не достигнет желаемого. Временный успех, который ему удалось получить, очень быстро и очень часто кончается позором.

Как-то у нас лежал больной с неясным диагнозом. Это был средних лет мужчина, у которого уже длительное время были боли в области червеобразного отростка. Больного вёл врач Н. Он чуть ли не в первый день безапелляционно заявил, что у больного хронический аппендицит, и собирался на следующий день взять его на операцию. Но заведующая отделением увидела, что симптомы болезни не укладываются в клиническую картину аппендицита. Она предложила отложить операцию и сделать тщательное рентгеновское обследование толстого кишечника. Больному провели исследование, сделали снимки, но рентгенологи в тот же день заключение по полученным снимкам не дали, обещали написать позже. В день обследования дежурил по клинике Н. Воспользовавшись правами ответственного, он решил прооперировать больного, не дожидаясь заключения рентгенолога. Когда он брал больного, другой врач ему сказал:

— Заведующая отделением не рекомендовала брать больного до рентгеновского исследования.

— Обследование было сегодня утром.

— Какое же заключение?

— Рентгенологи не написали. Но, судя по полученным снимкам, там все благополучно, противопоказаний к операции аппендэктомии у него нет.

— Всё-таки нужно спросить заведующую. Можно ли брать больного, не дожидаясь заключения?..

Н. пошёл в кабинет заведующей. Сестра сказала, что заведующая ушла домой. Н. вернулся и сказал:

— Буду делать операцию.

Тут надо сказать, что у некоторых хирургов существует повышенный интерес, какое-то чрезвычайное желание оперировать. И они с гордостью заявляют: «Я сделал столько-то аппендэктомий!» Или столько-то грыжесечений и т. д. Нередко повышенный интерес к технике операции наблюдается у тех, кто плохо оперирует. Они этим хотят как бы «набить» руку, потренироваться.

Был у моего учителя Николая Николаевича Петрова помощник — уролог М. У него были на редкость плохие хирургические руки, и они сочетались с какой-то патологической страстью делать операции. Он был немолодой, много старше Н. Н. Петрова, но никогда не упускал случая прооперировать больного, особенно если больной лежал в его палате. Много раз больные и их родственники просили меня, чтобы я сделал операцию. Но я был на положении доцента и не имел права брать больных без разрешения врача, ведущего палату. Он же никогда не соглашался на это и обязательно оперировал сам. Я часто ему ассистировал. И это были для меня поистине мучительные минуты. Душа разрывалась на части при виде его неловких, опрометчивых движений. Нередко вырывал у него из скальпель и спасал больного от неминуемой катастрофы. После таких операций я сам ходил больной и несколько дней вынужден был приходить в себя от этих душевных мук и потрясений. Мне такие хирурги непонятны. Я никогда не «жаждал» делать операцию. Я всегда хотел лишь одного — помочь больному, избавить его от недуга, спасти его, каким путём — это неважно. Если надо делать операцию, я легко иду на это. Если можно сделать все без неё — мне ещё лучше. Я решительно не понимаю хирургов, которые любят делать операции. Не знаю, чего тут больше: неосознанного стремления удовлетворить жажду риска или плохо скрытого желания «блеснуть» хирургическим талантом и тем самым возвысить себя в глазах окружающих. Так или иначе, но в этом стремлении нет главного: заботы о больном, естественной для врача потребности излечить недуг, облегчить страдание.

В нашем случае врач Н. руководствовался именно этим противоестественным для врача стремлением во что бы то ни стало сделать самому операцию. Предосторожности же старших товарищей относил к робости, желанию перестраховаться, тянуть время. Затяжка с операцией его раздражала. Он всё больше укреплялся в намерении доказать свою правоту.

Итак, во время своего дежурства, взяв в помощники студента 6-го курса, Н. стал делать операцию под местной анестезией.

Во время операции установил, что отросток запаян в какой-то конгломерат. Попытки выделить отросток ему не удались; он нервничал, кричал на своего ассистента, на сестру, на больного, который «дуется и не даёт оперировать», и под конец, видя, что ему не справиться с операцией, вызвал заведующую отделением. Та приготовилась, надела перчатки и, только коснулась конгломерата, сразу же сказала: «Здесь рак слепой кишки. Надо делать расширенную операцию — удалить половину толстого кишечника. Здесь нужен наркоз и хороший наркотизатор, нужен целый набор инструментов, которые не подготовлены, и их надо готовить и стерилизовать, здесь надо не менее 1—1,5 литра крови — они тоже не приготовлены. Нужен дополнительно хороший ассистент».

Заведующая отделением вызвала старшую операционную сестру, доцента и попросила приготовить все необходимое.

Приехав в клинику, доцент убедился, что над больным нависла смертельная опасность. С большим трудом ему удалось спасти человека.

Я потом много думал над поступком врача Н. Передо мной по-новому предстала вся линия его поведения. Он всегда отличался излишней самоуверенностью, опасной для хирурга категоричностью выводов и суждений при этом на редкость ленив и малоспособен Ложь в его характере развивалась от наличия у него этих двух противоположных качеств. Как говорят в народе: не мытьем, так катаньем, не трудом, так обманом.

У нас иногда наказывают не лжеца, а того, кто ему на слово поверил. Нет более порочного метода воспитания, чем этот. Человек обязан верить другому человеку, и тот, который не верит, сам должен рассматриваться как непорядочный человек. Но в то же время лжец всегда должен нести наказание за ложь, где бы и в каком бы виде она ни проявлялась. Справедливое общество нужно строить на полном доверии и в беспощадной борьбе с ложью.

Будучи во Вьетнаме, я был свидетелем такого забавного инцидента. Инженер из одной европейской страны, обращаясь к вьетнамцу Нгуен Ван Хо, сказал:

— Пойдите, пожалуйста, на стройку и проверьте, кончили ли там возить песок.

Вьетнамец пошел, но посреди дороги встретил рабочего стройки Го Хин Лина, который ему сказал, что песок возить кончили. Вернувшись, Нгуен доложил:

— Да, кончили, мне сказал Го.

— А вы сами проверили?

— Да, — отвечает Нгуен. — Проверил, мне Го сказал, что кончили.

— А вы сами видели?

— Нет, не видел.

— Тогда сходите и проверьте сами.

Нгуен был поражён. Среди них услышать от товарища о том, что сделано, не менее надёжно, чем увидеть самому, настолько невероятной для них казалась возможность неправды.

Бывая за границей и наблюдая за обычаями, я в некоторых странах заметил, что там очень часто в строго официальных, в том числе и денежных, документах верят на слово, сказанное даже по телефону.

В Хьюстоне мне был выдан именной чек на 500 долларов. В банке у меня попросили «идентефикешен», то есть удостоверение личности. Но мы, приехавшие из России, все свои документы оставляли в Нью-Йорке, в консульском отделе, так как внутри страны паспорта там никто не спрашивает. Я ответил, что у меня удостоверения личности нет. Менеджер задумался. Как же быть?

Я звоню секретарю профессора Де Бэки и говорю: «Вива! Мне деньги не дают, потому что у меня нет «идентефикешен». Она сказала: «Дайте трубочку менеджеру». Тот взял трубку, и я слышу, как секретарша Де Бэки ему говорит:

— Это профессор, хирург из России, находится у нас в клинике при Бейлор-университете. Пожалуйста, выдайте ему деньги.

— Хорошо, — сказал менеджер и, не требуя от секретаря даже письменного заверения, по одному телефонному звонку выдал мне наличными 500 долларов.

В Америке, например, берут налог, исходя из тех данных, которые напишет сам клиент. При этом не требуется никаких документов. На чистом листе бумаги клиент пишет весь свой доход, а также тот расход, который не подлежит обложению. Например, на жену и на каждого ребёнка по 600 долларов в год, какую-то сумму на секретаря и другие расходы. После этого клиент подводит итог и ставит свою подпись. С указанной итоговой суммы и берётся налог.

— Но ведь вы можете какие-то доходы утаить и какие-то расходы написать зря.

— Да, конечно, и мне поверят. Но мы этого никогда не делаем. Почему? Если инспектор вздумает проверить правильность моих записей не только за этот год, но и за предыдущие годы и установит, что я какую-то сумму скрыл от налога и преувеличил необлагаемый расход, то с меня: 1) взыщут эту сумму, 2) взыщут проценты за всё это время, 3) наложат на меня большой штраф и 4) обязательно посадят в тюрьму.

Или, например, у профессора Рандала, онколога из Нью-Йорка, у которого я был гостем, украли машину. Она была застрахована. Он позвонил в страховую компанию, заявил о пропаже, и ему в тот же день выдали новую. Я спросил его: «Но ведь вы же могли сказать неправду?!»

— У нас это исключено. Если страховая компания установит, что я сказал неправду, то с меня: 1) взыщут стоимость этой машины, 2) проценты с этой суммы за всё время, 3) наложат большой штраф и 4) обязательно посадят в тюрьму.

Такое строгое взыскание за ложь очень дисциплинирует людей и даёт возможность в обычной жизни и в деловых отношениях беспрекословно верить сказанному слову.

3

Рядом с правдивостью стоит другое красивое свойство человеческого характера — верность слову, умение выполнять обещание.

Во все века все народы с глубоким уважением относились к данному человеком слову. Нарушение его считалось самым низменным поступком, а человек, тот, кто изменил своему обещанию, считался ничтожным, достойным презрения.

Честерфильд в своих письмах к сыну об элементах нравственности ещё в XVIII веке писал: «Ты, несомненно, знаешь, что нарушить слово — безрассудство, бесчестье, преступление. Это безрассудство, потому что тебе никто потом не поверит, и это бесчестье, а равно и преступление потому, что правдивость — первое требование нравственности, и никто не подумает, что не выполняющий своё слово человек вообще может обладать каким-либо другим хорошим качеством. Поэтому он навлечёт на себя ненависть и от него отвернутся люди». (Разрядка моя. — Ф. У. )

Среди русских людей во все века считалось, что нарушивший слово покрывает себя и свою семью позором. Поэтому в среде порядочных людей считалось неприличным брать расписки или письменные обязательства.

А насколько русские люди ревностно к этому относились, показывает следующий факт, описанный Н.  А.  Некрасовым.

Один зажиточный крестьянин, Ермил Гирин, стремясь помешать купцу-живоглоту купить мельницу, что явилось бы несчастьем для всей округи, обратился на ярмарке к народу с просьбой одолжить ему тысячу рублей, которые он обещал вернуть в следующую пятницу. Так как ни у кого из присутствующих столько денег не оказалось, решили собрать со всех, кто сколько может. Крестьянин брал деньги, но ни списка не составил, ни расписок не давал. В следующую пятницу крестьянин принёс деньги и стал возвращать долги. Каждый подходил и говорил, сколько он одалживал. Столько он и получил. Ни один человек не спросил лишнего. Наоборот, кто-то не спросил свой рубль. И крестьянин долго ходил по ярмарке, призывая получить одолженные ему деньги.

Этот пример показывает, насколько правдив и честен русский народ в своей натуре, насколько обязателен он в выполнении данного слова. Чем воспитаннее человек, чем выше ставит он своё человеческое достоинство, чем благороднее он, тем строже относится к своему слову, независимо от того, кому оно дано.

К сожалению, встречаются ещё люди, которые мало ценят своё слово. А если такой человек окажется во главе государственного учреждения? Ведь в этом случае человек даёт слово не только от себя лично, но и как руководитель учреждения. Тем самым он как бы ручается не одной своей честью, но и честью своего учреждения, честью власти, которую он представляет. Вот почему слово, данное директором или начальником какого-то учреждения, должно быть не менее авторитетно, чем подписанный им документ.

В жизни очень трудно иметь дело с людьми, которые бесцеремонно относятся к своему слову.

Помню, как мы строили клинику. Четыре года напряженной работы всего коллектива — мы всеми силами старались помочь строителям, устраивая субботники и воскресники, — завершались созданием клиники, которая отвечала элементарным требованиям кардиологического хирургического учреждения. Оставались некоторые недоделки, которые хотя и были не очень значительными, но для персонала клиники служили непреодолимым препятствием к началу работы. Казалось бы, ещё месяц-два, и клинику можно принимать. К сожалению, недоделки оставались, а рабочие уже «перебрасывались» на другой объект.

Я — к начальнику строительства.

— Фёдор Григорьевич, не беспокойтесь. Мы вашу клинику сдадим в срок и в полном ажуре.

Однако срок прошёл, а недостатки остались. Приходят строители, прорабы.

— Фёдор Григорьевич, надо подписать акт о приёме здания.

— Но я не могу подписать и принять здание с такими недоделками!

— Фёдор Григорьевич, обещаю вам, что через месяц все недоделки будут устранены. Вы только подпишите, иначе план не выполним, ребята премии не получат. Они обидятся, не захотят хорошо работать. А примете, мы через месяц подготовим клинику и сделаем её как огурчик.

— Ну нет, товарищи, мы в таком помещении работать не сможем.

Начались звонки с разных сторон:

— Гарантируем: через месяц все недоделки будут устранены, клиника примет должный вид.

Я сдался и подписал акт приёма здания.

Вспомнил свою поездку в Бразилию. Страна очень бедная и отсталая. Там в моем присутствии в столице принимали больницу. Десятиэтажное здание было подготовлено так, что хоть сейчас начинай операцию в любой комнате. Все было в абсолютной чистоте и приведено в готовность. Выключатели вмонтированы так, что стены можно мыть, не боясь короткого замыкания, а чтобы в темноте их не надо было отыскивать, кнопка светилась, и её легко можно было увидеть. Мы спустились в подвальный этаж. Ни соринки. Ни одной обнажённой трубы. Все они покрыты жаронепроницаемым материалом и пропитаны лаком, а краны краской, так что их можно мыть. Пол всюду имеет закругленные углы. Стены и пол сделаны из такого материала, что легко моются с помощью шланга, и сток воды идеальный, почти не требует применения тряпок.

Мы пришли вместе с администраторами, принимавшими эту больницу. Осмотрев здание, поднялись наверх, который предназначался для жилья нескольких хирургов-аспирантов, прикомандированных на три года. Комнаты со всеми удобствами, с холодильниками, уже стоящими у стен, были готовы для жилья. Но мало этого. Один общий коридор со стеклянной стеной был предназначен для оранжереи. И там уже были посажены цветы.

Разумеется, я ни на минуту не забывал, что нахожусь в капиталистической стране, где все блага создаются для имущих. Может быть, и в этой клинике будут лечить только состоятельных. И хозяева больницы, создавая для них удобства, рассчитывали на свои выгоды. Но почему бы и нам не отделывать с такой тщательностью все новые больницы, школы, жилые дома?.. Взяв курс на высокие темпы, мы подчас забываем о качестве, о добротности, о красоте. В годы первых пятилеток у нас был лозунг: «Догнать и перегнать Америку». Мы тогда открыто говорили: учиться у капиталистов, все хорошее перенимать у них!.. Теперь же во многих областях мы догнали и перегнали Америку, другие передовые страны капиталистического мира. Может быть, потому и считаем зазорным учиться у капиталистов. А между тем это неверно. Я часто бываю за границей, вижу там много хорошего — особенно в сферах производственных, технических, научных. Почему бы нам не перенимать у них все их достижения?..

Но что с нашей клиникой?

Прошёл месяц. На объекте ни одного рабочего. Здание стоит, мы работаем в старом. Звоню.

— Да, Фёдор Григорьевич, виноват, немного задержались. Через месяц клиника будет готова.

Прошло ещё три месяца. В клинике за это время не побывало ни одного рабочего. Пошёл я к главному начальнику над всеми строителями.

— Что ж, Фёдор Григорьевич, придется въезжать вам в клинику с недоделками. Когда клиника начнёт работать и будут видны все недостатки, нам будет легче заставить строителей доделать.

— Но нам и так видны все огрехи.

— Все же советую въехать в клинику. Иначе она может простоять целый год. Вы же подписали акт о приёме.

— Но ведь вы же настаивали, обещали. Давали слово.

— Ну знаете… Что было, то было. А вот приняли. Работайте.

Начальник проявлял нетерпение. Получалось, что виноват не тот, кто обманул, а тот, кто поверил. Хорошенькая «философия».

Рядовые строители, конечно, тут ни при чём, а вот руководители их посмеялись над моей доверчивостью, наказали меня за веру в их слово, их обещание.

Как-то я прочитал книгу современного сибирского писателя В. Шугаева «Деревня Добролет». Там тоже описан подобный факт.

Автор спрашивает заместителя директора по хозяйственной части крупного фарфорового завода в Сибири:

— …И крупные были недоделки?

— …Почти в каждом цехе… Приёмочный акт изо всех сил сопротивлялись подписывать.

— Плохо сопротивлялись.

— Нет, брат, хорошо… Заставили подписать.

— …Как можно заставить?

— А вот… вызовут в район или сюда приедут: «Товарищи, срок пуска под угрозой срыва… Ваши претензии обоснованы… недоделки можно устранить во время освоения».

Приезжают строители: «Ребята, заверяем, клянемся… Вы только примите».

…Приезжает областное начальство: «Вы подпишите, а строителям никто не собирается спуску давать».

Мы упорствуем… У начальства всех рангов иссякает терпение — грозовая атмосфера…

— Отстранить и разжаловать, что ли? — Примерно в этом духе…

— И вы, значит, дрогнули?

— Дрогнули.

— И дальше что?

— Строители на другой день в глаза смеялись: «Ну и губошлёпы, — говорят. — Теперь подождёте, походите».

— И во что же вам эта «дрожь» обошлась?

— На полтора миллиона продукции недодали».

Тот факт, что в нашем примере за спиной лжецов и обманщиков стояли люди, которых поставил народ для того, чтобы они защищали принципы справедливости, невольно вызывает мысли о том, что, по-видимому, в вопросах очковтирательства у нас кое-где заходят слишком далеко. А надо ведь так: «Не давши слово — крепись, а давши — держись», то есть в полной мере отвечать за данное слово вне зависимости от того, кому это слово дано.

Мне было особенно удивительно слышать о таком безответственном отношении к данному слову у сибиряков. Я рос в Сибири и знаю, как там относились к слову: невыполнение его было самым постыдным поступком. У нас в семье даже в шутку не говорили неправды.

Для благородного, культурного человека сказанное даже вскользь слово является законом. При этом он его считает таким же обязательным, как клятва, и выполнение его считает обычным, само собой разумеющимся делом.

Почти полстолетия я работаю врачом, и у меня не было ни одного конфликта с больным. А если и были жалобы и заявления со стороны больных или их родственников на клинику, то чаще всего это вызывалось нетактичным отношением к больному со стороны того или иного врача. Но и такие заявления были исключительно редки. И это в условиях большого размаха хирургической деятельности, большого числа новых, неапробированных операций, которые нам приходилось делать. А тут ещё и частая сменяемость врачей, проходящих ординатуру и аспирантуру.

Как правило, больные уходили спокойные и часто удовлетворённые, вне зависимости от того, сделали ли им операцию или нет.

Тяжёлое чувство неопределённости и беспокойства остаётся у больного, когда ни ему, ни родным не объясняется сущность заболевания, характер предполагаемых или осуществлённых мероприятий.

Я всегда считал, что больной должен принимать активное участие в борьбе за свою жизнь и здоровье.

В самом деле. Человек болен. Он требует лечения. Участие больного в этом лечении — важный фактор, и не использовать его в помощь врачу просто недопустимо. Между тем больной, если он понимает в основных чертах сущность болезни и своё положение, более энергично будет помогать врачам в борьбе с недугом.

Я всегда ставил себя в положение больного. Разве был бы я спокоен, если бы мне сказали: вашу болезнь лечить — дело врача, а не ваше.

Умный хороший врач с глубоким уважением относится к каждому больному. Он никогда не скажет ему неправды. Иногда в интересах больного врач не может сказать всей правды. Но солгать больному бесчеловечно и часто опасно.

Задача состоит в том, чтобы сказать правду, изложить дело так, чтобы у больного остались от разговора не страх и уныние, а вера в благополучный исход.

Правдивость и честность — основа поведения хирурга как с больными, так и с товарищами по работе. Нельзя быть правдивым с одними и лжецом с другими. Как нельзя быть проходимцем и патриотом ни в одно и то же время, ни по очереди. То есть сегодня патриотом, а завтра проходимцем.

Несомненно, что со временем твёрдое слово начальника заменит многие документы и вера на слово поведёт к упрощению в делопроизводстве, к вытеснению бумажной волокиты и бюрократизма.

Кстати сказать, в армии и на флоте свято поддерживается сила присяги.

За всю свою жизнь я видел ложь в разных её проявлениях, и всегда на сердце оставалось от неё тяжёлое, долго не проходящее чувство. И вот что ещё характерно: рядом с ложью всегда соседствует лесть, качество, которое идёт у нас от рабства, от нищеты, нужды и угнетения, от тех времен, когда человек, чтобы спастись от голода, от смерти и унижения, вынужден был прибегать к последнему средству — к лести. В сущности, лесть — та же ложь, но ещё со стремлением добыть для себя и близких своих различные выгоды и привилегии.

В детстве своём и затем в отрочестве, начиная жизнь среди мужественных и сильных сибиряков, я научился ненавидеть всякое проявление рабства, презирал лесть и обман. И, может быть, от этих людей, не склоняющих ни перед кем головы и добывающих хлеб праведным трудом, пошло моё уважение к людям смелым и независимым, моё презрение к людям, с лица которых не спадает притворная улыбка. А такие люди встречаются — и нередко. И подчас даже умные почтенные люди не могут установить им подлинной цены, не замечают, как ловко устраивают они свои делишки за их широкой спиной.

Расскажу такой эпизод.

Однажды у меня на даче зазвонил телефон, и я услышал в трубке бодрый и приятный мужской голос:

— Фёдор Григорьевич, позвольте передать вам привет от моего шефа Петра Петровича. Вы знаете, как я вас обоих уважаю, и мне приятно выполнить это поручение.

То был москвич-архитектор, сотрудник учреждения, которое возглавлял мой старый друг, известный архитектор Пётр Петрович. Мне не однажды приходилось бывать в учреждении моего друга, видел я и этого архитектора. Он был высок ростом и, разговаривая, склонялся к нам, неизменно улыбаясь. «Вот приятный человек!» — подумал я, знакомясь с ним. Правда, настораживали его глаза — они не останавливались на одном месте, а всё время куда-то уплывали, но деталь эта, едва пришедши на ум, тут же забывалась. И сейчас, заслышав его голос, я живо представил улыбающегося москвича и сказал:

— Где вы остановились? Может, приедете к нам на дачу? Приезжайте, право, посидим за чаем, потолкуем.

Москвич не заставил себя упрашивать, и вскоре всей семьей мы сидели за столом, угощали гостя.

Он, как всегда, был корректен, наклонялся к каждому говорившему, согласно кивал и ворковал грудным низким голосом: «Да, конечно, вы правы, очень мило с вашей стороны».

Он хоть и неохотно и с оговорками, но рюмки осушал до дна, и очень скоро лицо его, а затем и шея покраснели, глаза увлажнились, возбуждённо заблестели.

Москвич много рассказывал из жизни архитектурной мастерской, давал меткие характеристики и хоть прямо о себе не говорил, но из рассказов его как-то так ловко выходило, что все добрые дела замыкаются на нём и что от него идут все прогрессивные начинания в мастерской Петра Петровича и чуть ли не во всей отечественной архитектуре.

— Вам повезло, — сказал я, увлекшись приятной беседой, — Пётр Петрович большой души человек и авторитет, можно сказать…

— Э-э… — махнул рукой москвич. И глаза его как-то нехорошо блеснули. — Прошло время, Фёдор Григорьевич! Ваш друг Пётр Петрович — вчерашний день архитектуры…

Этой его фразой я был оглушен. Как?.. Это Пётр-то Петрович — вчерашний день? — хотел возразить гостю. Но возмущение было так велико, что мы не нашли никаких слов для возражения, а только переглянулись молча да плечами пожали. Я смотрел на москвича, ожидал разъяснения только что слышанному. Авторитет моего друга был общепризнанным, его даже явные противники признавали, а тут… его сотрудник и ученик!..

Видимо, и гость наш понял, что сболтнул лишнее, лицо и шея его покраснели ещё более. Неловко как-то и виновато заговорил:

— Вы меня правильно поймите: шеф наш авторитет большой, школа его всеми признана, я только хотел сказать, что даже такие авторитеты ныне опровергаются.

— Кем? — спросил я с излишней строгостью. И хотел добавить: «Такими, как вы?.. Но ведь сами-то вы пока ещё ничего не создали…» И хоть возмущение своё против гостя я сдержал, но беседа наша расстроилась, нарушился тот доверительный дружеский тон, с которым все мы садились за стол. И как ни старался москвич загладить неприятное впечатление от своих слов, беседа не клеилась. А я ещё в душе досадовал и на друга своего, Петра Петровича, который не однажды характеризовал мне в радужных тонах своего сотрудника, расхваливал твёрдость его характера, принципиальность, нетерпимость к проявлениям модернизма в архитектуре, голого рационализма и безвкусицы. «Ну, погоди, — мысленно обращался я к другу, — вот приеду в Москву, расскажу тебе о твоем любимчике».

Но «любимчик» опередил меня, он сам первый рассказал Петру Петровичу о беседе, происшедшей у нас на даче. Только автором фразы «…вчерашний день архитектуры» он выставил меня, а не себя. И когда я приехал в Москву, Пётр Петрович со своей неизменной добродушной шутливостью укорил: «Что же это ты своего старого друга в запас списываешь?..» И, видя моё недоумение, пояснил: «Вчерашним днем архитектуры меня называешь?..» Я был ошеломлён, обескуражен. Овладев собой, сказал: «Змею же ты пригрел у себя на груди. Мерзавец он, этот твой любимчик! И ты в другой раз приветы мне с такими людьми не посылай».

И рассказал, как было дело. Пётр Петрович выслушал меня спокойно. Потом сказал:

— Я, Федя, знал, что ты не мог обо мне говорить такое. Догадывался и о том, что это он меня так характеризует, а потом одумался и начал путать следы. Мелкий человечишка — чего и ждать от него. Недаром из него и архитектор не вышел. В архитектуре как в поэзии: в сорок лет поэта нет и не будет. Так и тут. А ему уже скоро пятьдесят стукнет.

— Мелкий, мелкий, а какого черта за уши его тянешь?.. Он ведь начальник отдела у тебя, в любимчиках ходит. Извини, но я такого у себя в клинике не терплю.

— Знавал я и у тебя одного такого. Помнишь, доцент К.? Ты ведь тоже его за уши тащил, докторскую помог сделать, звания профессора для него добивался. А он как себя показал? Эх, Фёдор! Одинаковы мы с тобой оказались в этом деле. А почему? Да потому, что плохо понимаем людей. Все честные, порядочные люди тихо работают, сидят спокойно, на высокие должности не рвутся. А эти всё перед глазами. Прикидываются хорошими, преданными… А доверься им, они тебя же и понесут… А мы обижаемся, что они нас критикуют.

— Критикуй, пожалуйста, но не за спиной.

— А он вот захотел за спиной — нельзя, что ли?

— Можно, конечно, а только не двоедушничай. В глаза и за глаза одно говори!..

— Да уж верно: в должности его не понизишь. Прав А. С. Пушкин, говоря: «Чины не дают ни честности плуту, ни ума глупцу, ни дарования задорному мараке!»

Тут как раз во время нашего разговора в кабинет начальника мастерской вошёл знакомый читателю москвич-архитектор и как ни в чём не бывало склонился учтиво, растянул улыбку до ушей, басисто проворковал:

— Здравствуйте, Пётр Петрович, с приездом, Фёдор Григорьевич! Как доехали?

И, не дождавшись ответа, обратился к шефу. Говорил ему почти на ухо, в чем-то старательно убеждая его, доказывал. И, так же кланяясь, сладко улыбаясь, вышел из кабинета. Мы долго молчали, а затем я сказал:

— Ну ладно, ты обнимайся с ним, а мне его в гости не посылай.

— Я и не посылал его! Он сам тебя нашёл. И в другой раз найдёт. И ты будешь его вином угощать, вареньем собственного изготовления потчевать. И ничего, Федя, с такими не поделаешь. Потому как оружие их — лесть, а против лести редкий человек устоять может.

Да уж верно, лесть — оружие сильное. И люди, пользующиеся этим оружием, у нас ещё водятся. Иногда мы видим человека, который, едва удостоив кивком головы подчиненного, «на полусогнутых» трусит за начальником. Находясь во главе учреждения, такой руководитель заведёт порядок, когда его помощник или заведующий отделом без него не может решить ни одного вопроса. А всё решается так, как подскажет начальство. В угоду ему подчинённый откажется от своего самого «твёрдого» и самого полезного для дела убеждения.

Какого бы ни был человек положения, он никогда не прощает небрежения своему человеческому достоинству, но и проявление к нему внимания, доверия ценит всегда очень высоко. Люди, грубо обращающиеся со своими подчиненными, думают, что они, посеяв страх, поднимут свой авторитет. А ведь те, кто от грубости впадает в страх и в рабское подчинение, — это люди ничего не стоящие.

Ещё Добролюбов писал, что «кротость, переходящая в робость, и подставление спины есть человеческое явление вовсе не природное, а часто благоприобретенное, точно так же, как и нахальство и заносчивость. И между обоими этими качествами расстояние вовсе не так велико, как обыкновенно думают. Никто не умеет так отлично вздёргивать носа, как лакеи, никто так грубо не ведёт себя с подчиненными, как те, которые подличают перед начальством».

Угодничество — это самый большой враг прогресса. И те, кто его прививает и культивирует, и те, кто угодничает перед начальством, одинаково недостойны и вредны.

К. Маркс на вопрос анкеты, что вызывает у него наибольшее отвращение, ответил: угодничество.

Иногда говорят: и рад бы проявить самостоятельность, да атмосфера в нашем учреждении не позволяет.

Да, конечно, бывают такие обстоятельства, при которых смелое суждение, достойное поведение сильно затруднено. И всё-таки, если вы настоящий человек, вы всегда и останетесь таковым. Люди же, порождающие атмосферу угодничества, криводушия, совершают преступления, за которые рано или поздно приходит расплата. Ведь даже слабый человек имеет свою гордость. Принуждённый к лести и криводушию, он чувствует себя униженным и пресмыкается до поры до времени. И как бы человек ни был низок душой, он человек и никогда не забывает этого своего высокого звания. Придёт час, и он разогнет спину и выместит на обидчике все прошлые унижения. Взыграет в нём душа человека, поднимется гордость.

В повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба» есть место такое — Тарас перед боем обращается к воинству своему:

«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают чёрт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который жёлтым чоботом своим бьёт их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснётся оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество!»

Русский характер извечно славился свободолюбием, неприятием лжи, криводушия. Новый же строй жизни, демократический дух отношений в социалистическом обществе скоро полностью приведут к преодолению таких уродливых пережитков старого мира, каковыми являются лесть и угодничество.

Хотелось бы пожелать нашему молодому поколению: живите гордо и красиво, не склоняйте головы перед глупостью и подлостью — высоко несите звание человека! Ведь вы внуки тех, кто совершил Октябрьскую революцию, дети героев Великой Отечественной войны. Ваш старший брат Юрий Гагарин первый среди людей преодолел магнитные оковы Земли и положил начало освоению космоса. Помните же, какую вы честь наследуете!..

Однажды я получил письмо:

«Здравствуйте, уважаемый Фёдор Григорьевич!

Я прочитала Вашу книгу «Сердце хирурга». Я читала её в каждую свободную минуту и особенно обратила внимание на 95-ю страницу, где Вы так хорошо сказали, как надо чутко относиться к больным и даже к родственникам больных. Я неоднократно плакала, читая книгу. Почему же я Вам пишу? Я даже не знаю! Просто хочу излить свою горечь и поделиться как с человеком, имеющим доброе сердце. Меня постигло большое несчастье. 30 сентября 1974 года в нашей районной больнице умер мой муж. Я его доставила в больницу 29 сентября на «Скорой помощи». Он сам вошёл в машину, сам сошёл с машины, был совершенно трезв, давление при измерении было 140. Возраст его 33 года. Он был очень крепкого телосложения, летом загорал. Но вот у него начался приступ, он жаловался на сильную перепоясывающую боль в области желудка. В нашей больнице ему ввели по прибытии 1,5 литра физиологического раствора, потом снова физиологический раствор, но состояние мужа не улучшилось. На следующий день утром у него плохо прослушивалось давление, он жаловался на судороги в пальцах рук, холодел. Голова кружилась. Он уже не мог подняться с койки. Всю ночь не спал. Поставили ему диагноз: алкогольный интоксикоз, алкогольный психоз. Да, накануне мы были с 5 до 8 вечера на свадьбе, где он выпил, а 29 сентября муж спиртного в рот не брал. До 30 лет он вообще не пил вина. Внимания врачи ему не уделили, лишь медицинская сестра вводила физиологический раствор. 30 сентября вечером сестра по неопытности ввела ему в вену большую долю новокаина. Муж проговорил: «Я что-то пьянею» — и потерял сознание, затем вскочил и перебежал на противоположную койку, у него расстроился желудок. И вот дежурный врач В.С. стала его лечить против алкогольного психоза. Дали таблетку, сделали укол и дали полстакана жидкости — все против психоза. Состав лекарств мне неизвестен. Не посоветовавшись со мною, врач В.С. вызвала милиционера, и мужу надели наручники как сумасшедшему. Волоком его потащили в машину «Скорой помощи» — на глазах у всех больных. В наручниках врач В.С. додумалась везти мужа в психиатрическую больницу за 70 километров, а ключи от наручников увезли в милицию. После одевания наручников мужу в машине стало совсем худо. Он кричал со слезами на глазах: «Я задыхаюсь, я задыхаюсь, снимите наручники!» И тут же мёртвый упал у моих ног в машине. Машина стояла у больницы, ещё не успела даже отойти… И вот при вскрытии трупа судебно-медицинской экспертизой оказалось, что у мужа был приступ острого панкреатита с некрозом поджелудочной железы и перитонитом.

Вот от чего он погиб во цвете лет!..

Уважаемый Фёдор Григорьевич, мне очень горька эта обида. И передо мной как перед женой не извинились… А мне только говорят: мужа бы операция не спасла, всё равно его нечем было лечить. Алкогольный психоз и белая горячка лечатся одинаково, как и острый панкреатит. Уважаемый Фёдор Григорьевич, прошу Вас убедительно, напишите мне всего две строчки, так ли это?..

Извините меня ещё раз. Не решалась Вас побеспокоить, думала, меня поймут.

С уважением к Вам М.3.»

Долгое время я находился под впечатлением этого письма, не зная, что и как ответить женщине. Оправдывать врача у меня рука не поднималась. Дополнительно обвинить его — это значило вызвать в сердце женщины дополнительные страдания. Между тем о характере его болезни я не мог судить на основании одного письма, не зная протокола вскрытия. Известно ведь, что больные с некрозом поджелудочной железы могут погибнуть в любой квалифицированной клинике при самом правильном, современном лечении.

Следовательно, не в смерти больного виновата врач В.С, а в том бездушии, которое она проявила к больному.

Я написал женщине письмо, стараясь успокоить её, сказав, что своими терзаниями она мужу не поможет, что она должна подумать о себе и детях.

Обычно бывает так: ответишь и вроде как будто снимешь со своих плеч тяжесть. Но в этом случае я хоть и отослал письмо, но тревога в сердце оставалась. Я отлично понимал, что горе у женщины безутешное, и у меня всё время держалось чувство досады на врачей и на медицинских администраторов, которые в этом печальном эпизоде, очевидно, во главу угла ставили заботу о престиже, чем желание помочь женщине. Ведь если бы кто из местных врачей или руководителей поговорил с ней тепло, душевно, разъяснил всю тяжесть болезни мужа, извинился бы за ошибку, за грубость — такое участие облегчило бы её страдания и ей не потребовалось бы обращаться ко мне с письмом и искать у меня сочувствия.

Как часто больные и их близкие страдают не только от незнания и невнимания врача, но ещё больше от его бездушия, от нежелания выслушать больного, внимательно расспросить родственников. Куда проще и легче приклеить больной ярлык «истеричка» или, как в данном случае, «алкогольный психоз» и оттолкнуть от себя, надев ещё и наручники.

Как любят некоторые невнимательные и малоэрудированные врачи прикрывать своё незнание и нежелание разобраться в больном такими терминами, как «нервное» или «психическое» заболевание, которое, как они полагают, снимает с них ответственность и освобождает от многих хлопот.

Прочитав письмо, я не знал, чему больше удивляться: чёрствости или безграмотности двух врачей провинциальной больницы.

Бросается в глаза отсутствие у этих врачей веры больному. Они бы хоть подумали: зачем больной будет зря говорить? Если он жалуется на боль, не отмахивайся, а проверь и подумай, отчего она может быть.

Больной на второй день после обильной еды и выпитого вина жалуется на опоясывающие боли в животе.

Это же каждый студент знает, что здесь надо подумать о панкреатите! У больного слабый пульс, падает давление, он теряет сознание от ошибочно введенного внутривенно новокаина. Врач, вместо того чтобы исправить ошибку сестры, надевает больному наручники!

Да, бездушие — страшная вещь! Бездушный человек не может работать врачом! Но разве только врачом не может работать черствый человек?.. Нередко мы встречаем таких людей в своей повседневной жизни! Откуда они берутся, эти люди? Кто их воспитывает такими?..

Часто на обходах и на консультациях мой учитель Николай Николаевич Петров говорил помощникам: «Учтите, что к нам идут не ради удовольствия. К нам идут люди, отягощённые недугом. Они знают, что у хирурга они могут получить исцеление только через операцию, а это значит, как правило, боль, дополнительные страдания и даже угроза смерти от самой операции. Как бы нежно и заботливо хирург ни подходил к больному, все это остаётся. Оно только уменьшается, смягчается, но всё равно остаётся».

Когда я повторяю примерно то же, мне иногда возражают:

— Вы упускаете из виду, Фёдор Григорьевич, что сейчас не прежнее время, теперь почти все операции делают под наркозом.

— Нет, я ничего не упускаю. Знаю, что операция может пройти безболезненно. Но возьмите вы подготовку к операции. Сколько раз больного уколют, прежде чем он уснёт. А ведь как, какими руками уколют? Я видел нередко слёзы на глазах у больных, когда неумелые руки врача пытались сделать обычное вливание. А чего стоит человеку ожидание операции — тревожные думы, сомнения? А после операции?! Недавно мне самому делали операцию под наркозом. Действительно, я ничего не ощущал, но, когда проснулся, я почувствовал такие нестерпимые боли, что тут же приказал сделать себе укол морфия внутривенно. А больной-то приказать врачу не может, он может только стонать и просить, и смотря, на какого врача попадёт. Не на всех эти просьбы и стоны действуют.

Я отлично на себе испытал, что значит «безболезненные» операции под наркозом. И это при условии бережного отношения к больному. А если со стороны врача нет такого подхода, то страдания больного удесятеряются. Вот почему я не устаю повторять: к нам идут не для удовольствия. К нам приходят люди со страданиями, и наша задача их облегчить, но не отталкивать больных от себя — мы, мол, этого не делаем!.. На такую отговорку вполне логичным будет вопрос:

«А почему не делаете? Почему одни делают, а вы не делаете? Ведь те, другие врачи, которые делают, они такое же образование получили, в тех же вузах учились. Так почему же они делают, а вы нет?»

Если уж ты вынужден отказать больному, то делай это не с пренебрежительным видом, как будто геройство совершаешь, а с чувством вины перед больным, с сознанием, что ещё не научился тому, чему обязан был научиться. И долг твой помочь больному, отыскать такого врача, который лечит, а не отказывать и не отпихивать больного от одного врача к другому, как футбольный мяч.

Как-то в нашу клинику пришла старушка со сломанной рукой. Руку у неё хотели отнимать. Она пришла в клинику и попросилась на приём к профессору. Женщина рассказала: «Упала и сломала себе руку. Пошла в поликлинику. Там женщина-травматолог стала смотреть, щупать, вертеть руку так, что я от боли кричала и чуть не потеряла сознание.

Гипс накладывал молодой практикант. Делал он это как-то грубо, болезненно, а врач даже не подошла, не посмотрела. Пришла домой, а боли в руке не только не успокоились, а стали хуже прежнего. Всю руку страшно разламывало. К вечеру рука отекла и боли стали нестерпимы.

Позвонила в «Скорую». Там сказали: «Надо терпеть» — и повесили трубку.

Кое-как дождавшись утра, пошла в поликлинику. Врач-травматолог, даже не взглянув на руку, сказала: «Надо терпеть». С тем я и ушла. К вечеру, когда терпеть стало уже невозможно, пошла в больницу, в приёмный покой, и стала просить дежурного хирурга посмотреть руку. Тот, как взглянул, так и ахнул. Тут же сам осторожно снял гипс. Оказалось, там уже кожа от давления омертвела. Хирург предложил положить меня в больницу, прямо без направления, потому что от того места, где омертвела кожа, пошло нагноение, воспалились отломки костей. Сейчас, говорят, собираются отнять руку, чтобы спасти жизнь», — вся в слезах закончила женщина.

Профессор набрал номер телефона хирургического отделения больницы. Сообщил своё мнение: «Жизнь больной вне опасности, и руку нет необходимости отнимать». Договорились о ходе дальнейшего лечения.

Так профессор и времени затратил немного, и больной оказал радикальную помощь.

4

Ехал я в троллейбусе к Московскому вокзалу. Против меня сидела молодая пара: ей лет двадцать, ему — чуть побольше. Они весело болтали, переговариваясь со стоящим рядом молодым человеком из их же компании.

К ним подошла старушка, встала, держась за ручку их сиденья. Молодые люди видели её, но места не уступили. Юноша продолжал весело беседовать, а девушка ещё крепче держала его под руку, как бы опасаясь, чтобы он не встал и не оставил её одну. С соседней скамейки поднялся генерал и уступил женщине место. Все наблюдавшие эту сцену с упрёком посмотрели на молодых людей, особенно на парня. Но ему и трава не расти: он по-прежнему был весел, продолжая разговаривать со своей подругой. Девушку, видно, тоже нисколько не волновало, что он не уступил место старушке, в то время как человек пожилой и заслуженный сделал это. Я подумал: «Вот с чего начинается в человеке грубость». И ещё была мысль: «Если бы девушка была умней, она бы встревожилась. Но её, по-видимому, не занимали высокие материи, она была счастлива, и больше её никто не интересовал».

Большую ошибку делает эта девушка, прощая своему другу, может быть жениху, бездушие к окружающим. Поступив так сегодня с посторонней женщиной, он завтра поступит точно так же с её матерью, а послезавтра и с ней самой. Потом она будет искренне удивляться, почему он к ней так изменился, ведь раньше был такой внимательный. А того не понимает, что он и раньше был таким, да только она не замечала в нём дурных качеств, была ослеплена любовью и бездумно прощала его недостатки — они казались ей невинными.

Грубость — это бескультурье, пробел в воспитании. И нередко женщина — мать, сестра, жена, претерпевая грубость от мужчины, близкого ей человека, не задумывается над тем, что и сама повинна в отсутствии у мужчины вежливости и такта. Человек не рождается грубияном, хамство им приобретается, а подчас и прививается. Когда-то мать позволила своему ребёнку проявить грубость, а сестра, невеста, наконец, жена благосклонно поощряли грубость близкого человека, проявляемую к другим, и возмутились лишь тогда, когда на себе её испытали. Да поздно! Грубость стала чертой характера, оружием защиты и нападения.

Если бы девушка, как бы ей ни хотелось сидеть с молодым человеком рядом, возмутилась и сама встала, демонстративно показав его невоспитанность, он бы запомнил это, может быть, на всю жизнь и в другой раз так бы не поступал.

Зашёл я как-то после занятий в студенческое общежитие, чтобы по просьбе моих молодых коллег рассказать им о работе на периферии. До начала беседы я походил по коридорам, зашёл в некоторые комнаты. Мне понравились дружеская, непринужденная обстановка и товарищеские отношения между студентами, между юношами и девушками.

В то же время мне не нравилось, как некоторые из студентов называют друг друга: Танька, Манька, Ванька, Васька.

Спрашиваю одного студента:

— За что вы с таким неуважением относитесь к этой девушке, почему называете её уничижительным именем?

Около нас остановилось несколько человек, они дружно заговорили:

— Что вы, Фёдор Григорьевич, это всё любя, выражение нашей дружбы и симпатии.

— Странный способ выражать любовь и симпатию. Когда мне кто-то нравится, мне хочется назвать этого человека ласкательным именем: Танечка, Манечка… Ну, если не хотите при других говорить нежные слова, назовите просто: Таня, Маня. На русском языке это звучит так же ласково. Но… Танька, Манька, извините, по-моему, это неуважительно.

— Мы говорим так, а думаем друг о друге с нежностью.

Я не согласился. Сказал, что слова есть выражение мыслей. Как говорит человек, так и мыслит. Пусть даже какое-то время в его сознании происходит процесс подмены одних мыслей на другие. Но этот процесс искусственный, человек не заметит, когда он прекратится, и слова его будут выражать подлинные мысли. Но главное: почему к девушке, которую ты уважаешь и с которой дружишь, надо обращаться уничижительно? Когда человек кому-то симпатизирует или тем более любит, ему обязательно хочется назвать её нежным, ласковым именем. И в русском языке имеются ласкательные имена. Очень нежные и красивые. Наш русский язык так богат, можно избрать так много красивых форм обращения. Зачем же выбирать столь унизительную? «Девушки и юноши! — сказал я молодым людям. — Не думайте, что это мелочь! Отсюда начинается и нежность и грубость! Здесь зарождается ваш характер, ваше отношение к человеку. Больше того: с таких вот мелочей формируется ваша личность».

Чтобы не сделать из молодого человека, когда он станет мужчиной, хама, мать и сестра, невеста и жена не должны прощать ни малейшей грубости, которая бы оскорбляла человеческое достоинство женщины. Тут нет мелочей. Создается атмосфера грубости между мужем и женой, и это автоматически рождает грубость у детей.

К нам в гости в Ленинград из Иркутска приехала пожилая учительница. Воспитанная в трудовой семье на славных революционных традициях, прекрасно знающая русскую классическую литературу, проникнутая с ранних лет идеей служения народу, она мечтала, когда кончит школу, поехать куда-нибудь в глушь, где никогда не было учителя.

Ей было семнадцать лет, когда она попросила послать её в далекое село. Летом туда добирались только на маленькой лодчонке, а зимой на лошадях. Она была первой учительницей и единственным грамотным человеком в селе. Позднее окончила университет, работала директором школы.

Она мечтала побывать в Ленинграде. Ей всегда казалось, что в этом городе живут какие-то особые люди. И потому в общественных местах боялась сделать неловкое движение. Зайдя в трамвай и увидев, что все места заняты, нерешительно спрашивает кондуктора: «Скажите, пожалуйста, а куда можно поставить чемодан?» — «Ставьте хоть себе на голову!» — ответила девушка, которая по возрасту годилась ей во внучки.

За всю жизнь не слыхала она ни одного подобного слова. И вдруг от ленинградки, вчерашней школьницы, услышать такую, ничем не вызванную грубость?!

К сожалению, на этом не кончились её злоключения. В магазине она заплатила за молоко, а когда получила сдачу, вспомнила, что ей надо купить ещё сыру. Тут же протягивает деньги, а молодая кассирша: «Что вы сразу-то не думаете, что вам надо?!» — «Да я забыла, учтите мой возраст», — извиняющимся тоном говорит учительница. «Много вас тут проходит — всех извинять!»

Два случая. Других не было. Но они оставили тяжёлый след в душе женщины. Она прожила в Ленинграде целый месяц. Побывала в театре, видела окрестности Ленинграда, на каждом шагу встречала образцы культурного и вежливого отношения, что характерно для ленинградцев, но следы тех грубых слов так и не изгладились у неё за всё время пребывания в нашем городе.

Мелкие обиды и бестактности иногда ранят сердце не меньше, чем какие-то большие неприятности. Если же они повторяются несколько раз, то нервная система как бы устает и уже ненормально реагирует на раздражитель.

В одном университете на заседании учёного совета научный сотрудник в своей речи допустил бестактность в адрес уважаемого профессора, с которым до этого у него уже были столкновения. Профессор, выйдя на кафедру, в ответном выступлении сказал несколько слов, упал и умер. Жена профессора присутствовала на учёном совете, она подошла к научному сотруднику и воскликнула: «Это вы убили его!» Научный сотрудник, придя домой, принял какой-то порошок и отравился…

Так трагически закончился конфликт, вызванный всего лишь бестактностью.

Конечно, он произошел в обстановке нервного напряжения, усталости. Стоит, например, человеку хорошо выспаться, и он по-иному оценивает то, что вечером казалось ему непоправимым несчастьем. Отдохнувшая нервная система более правильно воспринимает тот же самый раздражитель. Вот почему русская пословица «утро вечера мудренее» находит своё научное объяснение.

Очень важно выработать в себе способность любые, даже самые крупные, неприятности воспринимать твёрдо, с достоинством, не показывая виду, что у тебя несчастье. Сам настрой человека, его поведение, слова — все может способствовать ослаблению его тяжёлых переживаний. Верно подметил это Иван Саввич Никитин в своей замечательной поэме «Бурлак»:

Непогода ль случится и вдруг посетит
Мою душу забытое горе —
Есть разгул молодцу: Волга с шумом бежит
И про волю поёт на просторе;
Ретивое забьётся и вспыхнет огнём! :
Осень, холод — не надобна шуба! —
Сядешь в лодку — гуляй! Размахнёшься веслом,
Силой с бурей помериться любо!
И летишь по волнам, только брызги кругом…
Крикнешь:
«Ну, теперь Божия воля!
Коли жить — будем жить, умереть — так умрем», —
И в душе словно не было горя!

Горе-то, конечно, осталось. Но человек своей волей, напряжением мышц отвлек внимание на борьбу со стихией и отвел от себя тяжёлые думы. И горе как бы отступило.

Именно этим и объясняется известный афоризм: «Я не потому плачу, что мне грустно, а мне грустно потому, что я плачу».

Есть люди, которые в самых трудных, невесёлых, а порой и драматических обстоятельствах умеют находить элементы оптимизма и даже смешного и, фиксируя на них своё внимание, отвлекают себя и окружающих от тяжёлых дум.

Сергеев-Ценский в своей эпопее «Севастопольская страда» приводит такой эпизод. Хирург Пирогов Н. И., проходя мимо барака с ранеными пленными французами, вдруг услышал дружный смех. Он был удивлён, так как обстановка не предрасполагала к какому бы то ни было веселью. Он зашёл и спросил, в чем дело. Оказалось, что француз, у которого оторвало обе ноги, в комическом виде представлял разочарование своего сапожника, который лишился постоянного клиента.

Говорил он это так, что и сам раненый, и все его товарищи, несмотря на свои раны, дружно смеялись.

Несомненно, что у людей с подобным характером влияние отрицательных сторон жизни будет менее сильным, чем у людей с наклонностью к пессимизму.

Этим и объясняется, почему при одних и тех же условиях одни остаются здоровыми, у других развивается тяжёлое расстройство нервной системы.

Физические нагрузки снимают нервное напряжение. И если человека неожиданно постигает потрясение, то в этом случае хорошо пройтись быстрым шагом до появления испарины или поколоть дрова, побродить по лесу, походить на лыжах. Неплохо также заняться любимым делом. Я лично, если у меня случается неприятность, сажусь за письменный стол и пишу. Сначала трудно сосредоточиться, но постепенно все куда-то отходит, и ты всецело погружаешься в любимое занятие. Оно настолько отвлекает, что уже через короткое время бывшие «крупные неприятности» становятся мелкими и ничтожными, и ты сам начинаешь удивляться, что они на тебя действовали.

У меня всегда вызывают чувство жалости люди, доставляющие другим неприятность своей грубостью. Это нищие духом люди, люди низкой культуры и небольшого ума. Ведь известно, что умный человек даже глупого не назовёт дураком, глупый же самого умного может унизить, оскорбить и назвать дураком, ибо глупость и грубость — родные братья, можно сказать, близнецы.

Мы, врачи, часто встречаемся с заболеваниями, вызванными грубостью и невниманием других людей. С грубостью надо бороться как с серьёзным и опасным злом.

Мне кажется, что каждому надо начинать с себя. Когда кто-то к тебе обращается, надо прежде всего подумать, что этот человек ничуть не ниже тебя, наоборот, может быть, он и в умственном и в моральном отношении выше тебя. Может быть, завтра тебе придется обратиться к этому человеку. И если ты сегодня ему нагрубил, то какими глазами будешь смотреть завтра, зайдя к нему в кабинет? Если придерживаться правила разговаривать с любым человеком — с санитаром или уборщицей, с министром или с академиком — с одинаковым уважением, тебе никогда не будет стыдно за своё отношение к человеку. Умный, деликатный человек так обращается с другими, как бы он хотел, чтобы обращались с ним в подобной ситуации.

Как-то захожу в кабинет незнакомого мне директора ателье. Подхожу к столу. Сидящий за ним полный, важный гражданин на меня не смотрит, хотя я знаю, что он меня видит. Я стою, но сидящий занят своими бумагами или разговаривает по телефону и на меня никакого внимания не обращает. Выждав некоторое время, я называю себя. Человек на глазах меняется. Его каменно-неприступное лицо озаряется улыбкой. Он встает, здоровается и приглашает меня сесть, хотя перед этим я долго стоял перед его столом. Такой «дифференцированный» подход к посетителям характеризует натуру мелкую, невежественную, из тех, кто не любит и не уважает людей. С пренебрежением относится к человеку, но преклоняется перед званием, положением. А между тем как часто под скромной должностью, за внешним видом «простого» человека скрывается огромное богатство души, кладезь ума и духовной красоты.

Чем выше по служебной лестнице поднимается человек, тем больше у него «возможностей» выявить и развить отрицательные стороны своего характера. Только цельные натуры не поддаются соблазнам власти. Народная мудрость гласит: «Если хочешь проверить человека, дай ему власть в руки». Есть и другая поговорка: «Власть портит человека». Но последняя не совсем точна, ибо власть портит не всякого. Точнее другое изречение: «Власть делает великого человека ещё более великим, а ничтожного ещё более ничтожным».

Величие человека, облеченного властью, прежде всего проявляется в отношении к подчиненном, в заботах об улучшении условий их жизни, о росте своих сотрудников, в первую очередь наиболее трудолюбивых, одарённых. И наоборот: ничтожество власть имущего можно увидеть по тому, как он угнетает близких, чинит препятствия талантам. Ничтожество не терпит умных и смелых, принципиальных и самостоятельных. Такие говорят правду в глаза, не гнут спину, не льстят, разят сатирой пресмыкающихся у ног власть имущего.

Слабый и тщеславный, если он обладает властью, будет нетерпимо относиться к подлинным авторитетам, людям, освящённым славою. Он будет настойчиво бороться с ними, стремясь их обесславить, унизить, оклеветать, а затем и совсем снять их с работы, поставив на их место таких, которые по развитию не выше его самого.

Так и создается уровень учреждения — не выше его руководителя. Явление это распространённое, оно давно замечено народом: «Каков поп, таков и приход».

Когда я был директором Института пульманологии, к нам в Ленинград приезжало много зарубежных учёных, занимающихся лечением лёгких. Из одной маленькой страны приехало сразу пять учёных в ранге профессоров. В беседах с ними я заметил, что четверо учёных серьёзно разбираются в проблемах пульманологии, сами производят довольно сложные операции на лёгких, а пятый почти ничего не понимает в заболеваниях, больше интересуется административными делами. Как-то за столом один профессор, кивая на него, сказал: «Начальником нашим будет, вот департамент организуют…» В другой раз мне одному разъяснил: «Свой человек в политических сферах, в начальники его прочат».

Долгое время от этих профессоров я получал письма, с удовлетворением следил, как в своей маленькой развивающейся стране они внедряют советские достижения науки о лечении лёгких. Но потом они перестали писать — сначала один, затем второй, третий… А тут мне вышла поездка в эту страну. И я узнал печальную историю: профессор, ставший администратором, постепенно удалил с поля деятельности видных учёных своей страны. Одного довел до инфаркта, другого заслал в провинциальную больницу. Пусть не маячит перед глазами, не заслоняет его имени. Между тем в стране этой сильно распространены лёгочные заболевания. Ничтожество, пробравшись к власти, не посчиталось со страданиями народа, устранило людей, которыми гордилась национальная медицина, и поставило на их места жалких льстецов, ненужных и бесполезных для медицины.

А. С. Пушкин зло высмеивал тех, кто так беззастенчиво относится к людям, прославленным своими делами. Он писал:

«Уважение к именам, освящённым славою… первый признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется токмо ветреному невежеству, как некогда, по указу эфоров, одним хиосским жителям дозволено было пакостить всенародно».

Оружие слабых поражает сильных.

Грубость, жестокость — это орудие людей слабых, никчемных, оно, как правило, своим острием направлено на образованных, умных, добрых, то есть на сильных.

5

Во время обхода мне показали вновь поступившего в клинику больного, мужчину средних лет.

— Что у вас болит? Когда вы заболели?

Лечащий врач представил мне картину заболевания. Больной в последнее время много работал, часто нервничал. Вчера почувствовал резкую боль в животе — его привезли в клинику.

Прощупывая живот, заметил небольшое вздутие и значительное напряжение брюшной стенки. Надавливание отзывалось резкой болью. Были симптомы, указывающие на раздражение брюшины, что заставляло предположить катастрофу в брюшной полости. Здесь мог быть и острый панкреатит, то есть воспаление поджелудочной железы, а возможно, и прободная язва желудка. Если в первом случае надо быть наготове, чтобы в любую минуту идти на операцию, то во втором её надо делать немедленно. С такими сомнениями врач и заведующая отделением Антонина Владимировна, также очень опытный врач-хирург, обратилась ко мне.

«Посмотрите, пожалуйста, больного. Не знаем, что делать. То ли оперировать сейчас, то ли отложить до утра», — сказала мне Антонина Владимировна. «Я считаю, что надо немедленно брать на операцию, — предлагал лечащий врач. — Как мы будем выглядеть, если прозеваем перитонит и прооперируем больного поздно?» — «Это правда, — согласился я, — опаздывать ни к чему, но нам нужно помнить и другое правило хирурга: «Не тот хирург, кто сделал блестящую операцию, а тот, кто воздержался от ненужной операции». Сделать операцию там, где не нужно, часто не менее опасно, чем не сделать там, где нужно. Поэтому прежде всего надо поставить правильный диагноз. Мне уже сказали, что при волнении у него часто возникали боли, но только в области сердца. Я подумал, что, может быть, и сейчас у него та же картина, только боли отдают не в грудную клетку, а в живот, что иногда бывает.

Я попросил врачей оставить нас с больным одних, сел к нему на кровать и сказал:

— Расскажите, пожалуйста, кто вас вынуждает нервничать, почему у вас болит сердце? Только при этом не волнуйтесь, помните: это нужно для определения вашей болезни.

Некоторое время взгляд больного был устремлён в потолок, потом он посмотрел на меня дружески, доверительно, стал рассказывать. И перед мной предстала следующая картина.

Валентин Петрович Бродин, инженер научно-исследовательского института, часто в ущерб своему здоровью, пренебрегая интересами семьи, работал над созданием новых способов расширения производства бумаги.

По характеру был отзывчивым и добрым. Его уважали и любили в коллективе. Но с начальством он не всегда ладил. Когда учреждением руководил большой специалист, он прислушивался к возражениям Валентина Петровича, понимая, что они продиктованы интересами дела. Но вот этот руководитель вышел на пенсию, и его место занял человек со вздорным характером, применявший метод «жестокого администрирования». Валентин Петрович на первом же совещании высказал свою точку зрения, которая не совпадала с мнением нового руководителя, и получил замечание в грубой форме.

В своём отделе Валентин Петрович не позволял с подчиненными не только грубости, но и повышенного тона. Он ненавидел нецензурную ругань, буквально физически не мог её переносить. И когда начальник на директорском совещании позволил себе в присутствии женщин нецензурную брань, он встал и сделал директору замечание. Директор осекся, промолчал, но злобу затаил. На следующем совещании снова пустил в ход нецензурную брань. Валентин Петрович встал и, ни слова не говоря, вышел из кабинета.

После подобных сцен он часто приходил домой, держась рукой за сердце. Дома заботливая жена, зная мужа, быстро его успокаивала; даст валерьянки, таблетку валидола, и к утру боль в сердце проходила.

По опыту мы знаем, как часто неприятный разговор, сцена в быту, на работе бывает причиной серьёзного заболевания сердца. Ведь оно, беспокойное, на все реагирует. Ему, вечному труженику, до всего есть дело…

В том день с новым начальством был у Валентина Петровича крупный разговор. Начальник совершенно незаслуженно оскорбил инженера и даже пригрозил, что уволит, хотя Бродину до пенсии осталось работать года два.

Валентин Петрович прекратил разговор и молча опустился в кресло. Он почувствовал резкую боль в животе. Посидев немного, он попросил вызвать такси, хотел ехать домой, но боли так усилились, что он, махнув рукой, сказал товарищу, провожавшему его, чтобы везли в больницу.

Поблагодарив Бродина за откровенный рассказ, я предложил врачам немедленно начать специальное обследование.

Установили, что у больного мелкоочаговый инфаркт. Мы воздержались от операции, чем, безусловно, спасли больного. Потому что любая операция для больного с инфарктом смертельно опасна.

Из этого эпизода видно, что чёрствое отношение к человеку, грубость, бестактность, бранные слова не так безобидны, как могут иногда казаться.

Как правило, расхождение во мнениях, особенно в пустяках, отчуждает лишь мелкие души и совершенно не оказывает влияния на широкую, красивую натуру, на умных, деловых людей, которые подбирают себе в помощники людей инициативных, умеющих отстаивать своё мнение и самостоятельно решать все вопросы. Некоторые «начальники» полагают, что управлять надо «жёстко», держать всех в страхе и подчинении. Но это как раз и воспитывает подхалимов. Настоящий руководитель не нуждается в грубости, чтобы управлять учреждением, и, наоборот, чем вежливее он сам с людьми, с которыми он общается, тем выше поднимается его авторитет и тем лучше работает его учреждение.

Возвращаясь к Бродину, надо сказать, что через полтора месяца он в хорошем состоянии выписался домой. Так благополучно закончился для него конфликт с начальством на этот раз. Но надолго ли он поправился, будет зависеть не только от начальства, но и от него самого.

Надо научиться спокойнее реагировать на всякие раздражители. Кроме того, надо уметь выслушивать мнение других. А если ты возражаешь против мнения другого, если ты с ним не согласен, возражения должны быть учтивыми и проникнутыми уважением к тому, кого оспариваешь. Независимо от того, разговариваешь ли ты со старшим или младшим по должности или по возрасту. Высказывая своё мнение, вежливый человек обязательно добавит: «Может быть, я не прав, но такие-то факты говорят…» или: «Я не уверен, но мне кажется…», «Я склонен думать, что…» и т. д.

И ни в коем случае не изменять своего тона и не переходить на резкость, если, с твоей точки зрения, оппонент не согласится. Надо уметь уважать мнение другого, как бы оно ни расходилось с твоим.

Особенно это надо помнить молодым. Жизнь показывает, что со временем, когда становишься старше или просто опытнее, то, что казалось непреложной истиной и что ты доказывал, что называется, «с пеной у рта», со временем представится в другом свете, и ты посмеёшься над своей наивностью. Соблюдая такт и вежливость, оппоненты обогащаются в споре. Если же проявлять в споре неразумное упрямство или нарушить правила вежливости, то здесь легко перейти к отчужденности и даже к ссоре. Нельзя допускать, чтобы спор и ссора становились бы непримиримыми из-за ненужных вспышек гнева.

В разговорах и поступках очень важно сохранение такта.

В споре он состоит в том, чтобы отвергнуть мнение своего оппонента, не обидев его, и так, чтобы человек почувствовал себя тебе обязанным. А если же тебе не удалось переубедить товарища, собеседника, отнесись спокойно к этому факту, заключи беседу примерно такими словами: «Ну хорошо, ты, конечно, вправе оставаться при своём мнении. Но мне кажется, со временем ты по-иному отнесёшься ко всему тому, что я тебе говорю».

В дискуссии большое значение имеет умение говорить логично, красиво, обладать ораторскими способностями. Но решающую роль играет знание вопроса, эрудиция.

Как-то на заседании хирургического общества был сделан доклад по онкологии. Его делал один из учеников Н. Н. Петрова, работавший под его руководством. В прениях выступал крупный хирург. Он подверг резкой критике какие-то положения докладчиков, и, так как он обладал великолепными ораторскими способностями и говорил красиво и убедительно, казалось, что докладчику не оправиться от такого «удара». Тогда слово взял Н. Н. Петров. Ни к кому не обращаясь и ни одним словом не опровергая оппонента, он обрисовал дело так, что выступление хирурга выглядело не только неправильным, но и совершенно безграмотным. Все были поражены таким оборотом дела, и оппонент вынужден был тотчас же взять слово и долго и пространно объяснять, что он, по-видимому, неправильно выразился, если его не так поняли, что он совсем не то хотел сказать и т. д. И долго после этого заседания у всех было какое-то чувство гордости за человеческий ум, за эрудицию, против которых оказывается бессильным любое самое блестящее ораторское искусство.

Воспитанный человек никогда не будет безапелляционным в своих суждениях. Чем он больше знает, тем терпеливее относится к мнению других, даже в тех вопросах, в которых он является специалистом.

В своё время, работая на периферии главным врачом больницы, я всегда внимательно слушал, когда кто-либо из сестёр или санитарок давал совет. Нередко бывало так, что какая-нибудь опытная санитарка подскажет тебе то, чего нет ни в каких руководствах.

Некоторые самовлюбленные молодые люди в споре со старшими и более опытными заменяют логику мышления стремлением приписать своему оппоненту «устарелость», «допотопность» взглядов, козыряют своей ученостью и т. д., что особенно наглядно показывает их плохое воспитание.

Плохо характеризует человека также то, если он без уважения отзывается о работе своего коллеги. В этих случаях он больше роняет свой престиж, чем престиж коллеги. Особенно важно ни при каких обстоятельствах не опускаться до грубости, которая очень тяжело ранит самолюбие человека.

Если пуля, выпущенная врагом, может повредить часть тела, то грубое слово попадает в сердце и нередко валит человека наповал.

Многочисленные эксперименты показывают, что отрицательный психологический раздражитель оказывает своё вредное влияние даже у животных. Большой группе крыс вводился никотин под кожу. Под влиянием никотина и вызванного им спазма сосудов наступали глубокие изменения в конечностях. Животные начинали хромать, а затем и совсем не могли ходить. У них появлялись отечность и изъязвления на лапах. Если к этому давалась ещё пища, бедная витаминами, все явления ухудшались, язвы увеличивались, отек нарастал.

А если и крысам время от времени подпускать кошку, то есть добавить отрицательный психологический раздражитель (страх), появляется такой тяжёлый спазм сосудов, что у большинства животных наступало омертвление пальцев, лапок, хвостов.

Что же надо знать о стенокардии и инфаркте?

К нам в клинику нередко привозили больных, у которых предполагалась какая-то катастрофа в брюшной полости, а на самом деле у них оказывалось больное сердце. Особенно часто врачи ошибались в тех случаях, когда они не расспрашивали больного о том, что предшествовало появлению резких болей. Если боли появлялись после неприятных разговоров, обид, оскорблений, унижений, страха, клеветы, грубости, несправедливости и других психологических травм, надо обязательно подумать о сердце. Не ими ли вызвана эта грозная картина? Ибо сердце раньше других и сильнее других реагирует на неприятности. «Сердце заныло», «не стерпело ретивое (сердце)» и много других выражений у русского народа говорят о том, что этот факт давно уже был отмечен. Среди болезней сердца, которые чаще всего возникают или усугубляются от неприятностей, надо в первую очередь назвать стенокардию, или коронарную недостаточность, которая может закончиться инфарктом.

Сердце, работающее непрерывно, требует усиленной подачи кислорода, что осуществляется с помощью крови, поступающей в сердце через так называемые коронарные сосуды. Мозг и сердце — главные потребители крови. Несмотря на их небольшой объём, они берут более 1/3 всей крови, идущей из сердца, и малейший недостаток в снабжении кислородом этих двух важных органов сразу же сказывается головными болями или обмороком в одном случае, болями в области сердца, то есть стенокардией, — в другом.

Недостаточное поступление крови к сердцу — коронарная недостаточность — чаще всего бывает из-за сужения коронарных сосудов и наблюдается при их склеротических изменениях. Поэтому и коронарная недостаточность чаще случается у людей более старшего возраста.

Изменения в сосудах бывают различного характера; или сосуд равномерно суживается на всем протяжении, или появляются отдельные склеротические бляшки на стенке сосуда при относительно малых изменениях в остальных её частях. Однако даже одиночная бляшка, прикрывая просвет сосуда и создавая затруднения току крови к сердцу, может вызвать тяжёлую картину коронарной недостаточности. При этом если просвет сосуда закрывается полностью или происходит разрыв сосуда, наступает ишемия, то есть обескровливание какого-то участка сердца, с последующим омертвлением его, то есть инфарктом. Если участок обескровливания большой — инфаркт может привести к смерти больного. Когда же больной поправляется, омертвевший участок сердца замещается рубцом, что обнаруживается на электрокардиограмме.

В последние годы стенокардия и инфаркт наблюдаются у сравнительно молодых людей, у которых при исследовании ни общего склероза коронарных сосудов, ни склеротических бляшек не обнаруживалось. Поэтому е всегда наличие стенокардии говорит за коронаро- или кардиосклероз.

Чем же в таком случае можно объяснить коронарную недостаточность, стенокардию и даже инфаркт миокарда? В настоящее время твёрдо установлено, что вся эта грозная картина может наблюдаться от спазма коронарных сосудов. При этом если склероз существует, то спазм усиливает коронарную недостаточность, а там, где склероза нет, спазм сам по себе может вызвать всю картину инфаркта до печального исхода включительно.

Отчего же наступает спазм сосудов сердца? От различных хронических заболеваний сердца и сосудов, переутомления, нарушения режима.

Резко сказываются на сердце, вызывая спазм его сосудов, психологические раздражители, переутомление, недосыпание, расстройство нервной системы и особенно курение. Человек, у которого нервная система расстроена и имеет место спазм сосудов, начинает курить больше, чем обычно. А никотин сам по себе — яд, вызывающий тяжёлый спазм сосудов. И хотя закурившему кажется, что ему от папиросы становится легче, на самом деле каждой папиросой он ещё больше ухудшает своё положение, усиливая имеющийся у него спазм сосудов. Большое значение имеет нарушение режима, и в частности нарушение режима питания. Злоупотребление жирной пищей, переедание и полнота приводят к увеличению в крови холестерина и протромбина, предрасполагая организм к развитию склероза, увеличивают возможность закрытия просвета сосуда при спазме.

Вот почему при появлении болей в области сердца надо не только принимать валидол, но и продумать весь свой распорядок дня: режим, питание, отдых. Надо бросить курить и пить, наладить сон, установить более строгую диету, попринимать успокаивающие теплые ванны и провести лечение, способствующее снятию спазма и улучшению питания мышцы сердца.

Сюда входит курс внутримышечных уколов новокаина, кокорбоксилазы, витаминов и т. д. по назначению врача, а главное, принять все меры к тому, чтобы оздоровить обстановку, вызывающую стенокардию, или выработать в себе устойчивость и умение не реагировать бурно на неприятности. В остром случае, когда возник неприятный факт, который может привести к стенокардии, очень хорошо физическими упражнениями, физическим трудом, ходьбой, прогулкой и т. д. отвлечь своё внимание от неприятных дум. При желании и настойчивости это удаётся.

Глава III

1

Часто отчуждение, а то и вражда наступает в результате мелких ссор и случайных недоразумений.

Есть у меня два хороших друга, известные, выдающиеся артисты, живут они в разных городах. У них много общего: одно амплуа, родственность талантов, взглядов, духовных интересов. На сцене они исполняют роли классических героев. Они и выглядят под стать: высокие ростом, с гордой осанкой, красивые. Природа наделила их большим талантом перевоплощения, да к тому же каждый из них прекрасно образован, много и упорно трудится над проникновением в образ, над ролью. Несомненно, оба они одарены от природы. Но больше обязаны высокому положению в искусстве своему труду, обширным всесторонним знаниям. Я не встречал историка, философа, учёного, который бы так увлекательно, как они, мог бы рассказывать о людях и событиях нашей отечественной истории. Они могут рассказывать, как, в какой обстановке жили цари, что им подавали на стол, какую одежду они носили, как обращались с ближними и народом. Знают они жизнь простолюдинов, монахов, служивых людей.

Я люблю бывать на спектаклях, в которых играют эти артисты. Много раз я видел спектакли с их участием, но никогда не упускаю случая пойти ещё и ещё и каждый раз получаю большое наслаждение.

Всё бы хорошо, всё нравится мне в моих друзьях артистах, но стал я замечать, что при встречах, в застольных беседах они никогда не говорят друг о друге ни плохого, ни хорошего, хотя, конечно же, знают один другого, учатся друг у друга. Пробовал затевать разговоры с одним о другом — деликатно уходят от беседы, отмалчиваются. «В чём дело? — думал я. — Какая кошка между ними пробежала? Уж не ревность ли к громкой славе товарища, не зависть ли чёрная?.. Но нет, — гнал я от себя эти мысли. — Не могут такие замечательные люди предаваться низменным чувствам. К тому же оба они ничем не обижены: звания носят самые высокие, наградами отмечены тоже высшими. Нет, тут что-то другое».

Окольными путями слышал: недобрые люди их умело ссорят. Одному между делом сообщат: «Твой приятель-то, знаешь, что о тебе говорит? Талант твой на убыль пошёл. Диапазон игры уж не тот, образа не создаешь». Встретив другого, тоже походя обронят: «А твой-то коллега комиком тебя называет». Удивится артист: «То есть как это комиком?» — «А так, — вещает «доброжелатель», — в комедиях, говорит, ему играть, престарелых дам тешить». И капают яда потихоньку, капают. А капля, она, известное дело, камень точит. Им бы объясниться, поговорить… Что это, мол, ты на меня наговариваешь? Лучше уж в глаза скажи. Может, у меня и впрямь нелады с ролью получаются? Тебе со стороны виднее, да ты совет дай, что делать, научи. Нет же, как-то встретились на гастролях, поздоровались, погуляли у всех на виду — дескать, ничего, как видите, дружим, но тепла в разговорах не было, холодок так и сквозил между слов.

Одному из них я как-то сказал в застольной беседе: «Коллегу вашего недавно видел, привет вам передавал. Между прочим, он находит, что за последние два-три года вы сильно развили свой талант. Так и говорит мне: «Талант у него от бога».

Сказал я это между прочим, не придавая значения разговору. И собеседник мой, казалось, оставил без внимания мои слова. Однако, когда, провожая гостя, я довел его до калитки, то он, уже открывая дверцу автомобиля, спросил меня:

— Вы это правду сказали, Фёдор Григорьевич?

— Это вы о чем?

— Насчёт таланта.

— А-а! Ну конечно! Он очень высоко вас ценит! Приятель кивнул мне, улыбнулся. Глаза его блеснули радостью.

— Спасибо, — сказал он на прощанье и уехал. При очередной встрече с другим артистом я применил тот же нехитрый прием.

— Вы вот, вижу, недолюбливаете Н., — начал я издалека, — а он к вам очень тепло относится и, я считаю, верно об игре вашей говорил.

— Это любопытно! — вскинулся мой приятель. — А ну-ка, Фёдор Григорьевич, что же он там о моей игре вещает?

— А говорит, игра у вас в последние годы стала душевнее. Раздумчивость появилась, образ лучше раскрываете, замысел драматурга умеете постичь.

Артист оживился.

— Да? — спросил он, недоверчиво глядя на меня. — Неужели? Мне ведь всё время только и говорят, что о его пренебрежении ко мне. Салонный артист, дескать, я, был талант, да весь вышел.

Артист долго молчал насупившись. Потом сказал;

— Спасибо вам душевное за весть такую. Я ведь его, чёрта, вон как люблю, да всё казалось, что он-то меня… Впрочем, ладно. Вот скоро мы встретимся, потолкуем.

Так, применив нехитрый, почти детский приём, «святую ложь» или «ложь во спасение», я не только примирил двух выдающихся деятелей искусства, но и сделал снова их друзьями. Они теперь охотно встречаются друг с другом, обмениваются советами, помогают один другому. И от этого выигрывают не только они лично, но и, смею надеяться, искусство в целом.

Об этом способе налаживания взаимоотношений между людьми мне подсказала моя сестра, Васса Григорьевна. Её назначили директором школы, где был недружный коллектив учителей. Когда она пришла в школу, учителя приходили к ней и жаловались друг на друга, говоря, какая та или другая учительница плохая и как она себя плохо ведёт.

Сестра внимательно, но спокойно слушает, а потом с некоторым недоумением и даже сожалением говорит:

— Вы вот про Марию Ивановну тут столько плохого наговорили, а она только что была у меня и хвалила вас, что вы и умная, и тактичная, и уроки так хорошо ведёте.

Учительница, смущённая, выходит из кабинета.

Так, разговаривая со всеми, сестра постепенно добилась не только прекращения ссор, но и взаимных симпатий между учителями, создав хороший, дружный коллектив.

По-разному люди воспринимают критические замечания. Чем выше интеллект, тем терпеливее человек относится к критике. Образцом в этом отношении может служить А. С. Пушкин. Он писал: «Читая разборы самые неприятные, смею сказать, что всегда старался войти в образ мыслей моего критика и следовать за его суждениями, не опровергая оных с самолюбивым нетерпением, но желая с ним согласиться со всевозможным авторским себя отвержением».

Чем величественнее человек, тем он с большим вниманием относится к критике, самой для него неприятной, потому что его не покидает стремление к совершенствованию. И наоборот, чем ограниченнее способности, тем нетерпимее отношение к справедливым замечаниям, даже высказанным в самой доброжелательной форме.

Обижаться на совет, на сделанное замечание или упрёк могут только неумные люди, ибо обидчивость — самозащита ограниченности. А прибегать к оскорблениям в подобных случаях недостойно человека. Персидская мудрость про таких говорит: «Дурак в словесном споре изнемог, кулак закончить спор ему помог».

Своё достоинство человек сам ставит под сомнение, если он нарушает правила общения между культурными людьми. Так, например, некоторые, желая посмешить других или просто позабавиться, позволяют себе, будучи в одной компании, пересказывать то, что видели или слышали, будучи в другой, высмеивая кого-то или ради смеха извращая слышанное. Такое поведение человека в обществе воздаёт ему репутацию болтуна.

Точно так же уважающий себя человек не позволит себе слушать, а тем более пересказывать чужие слова скрывая говорившего. Со сплетнями дело обстоит так же, как с воровством: укрывателя краденого считают таким же негодяем, как и вора; передающего чужие сплетни, таким же сплетником.

Некоторые люди любят говорить о себе и своих делах. Нередко это деятельные, способные люди, которые много делают в своей области. Увлекаясь делом, они с энтузиазмом рассказывают о своей работе, стараясь показать её ценность. Постепенно увлекаются и теряют над собой контроль.

У меня есть хороший знакомый, молодой учёный, несомненно, талантливый и трудолюбивый. Он честный и бескорыстный человек, отдающий всего себя науке. Когда он начинает говорить о своих работах, его слушаешь с удовольствием. Но в течение ряда лет, сколько бы мы с ним ни встречались, он ни о чем другом никогда не говорит, кроме как о себе и своих делах. Он никогда не спросит ни о чем другом, что не имеет отношения к его работе. И в конце концов при всей занимательности темы его надоедает слушать.

Или другой, который начинает с того, что делает мне комплимент, что вот, мол, благодаря мне он так вырос, что теперь добился того-то, сделал то-то, удивил людей тем-то и т. д. Можно долго слушать этого человека, но тема у него одна и та же, по существу, самовосхваление. И, как правило, заканчивается тем, что, поблагодарив меня за то, что я уже сделал для него, обращается с новой просьбой такого же характера. А начинает-то с того, что соскучился и зашёл проведать.

Надо воспитать в себе правило — как можно меньше говорить о себе и никогда самому не начинать эту тему. Если же по ходу разговора приходится сказать что-то о себе, надо стараться не употреблять ни одного слова, которое прямо или косвенно было бы воспринято как похвала себе или напрашивание на похвалу. Некультурный человек даже мнимое своё достижение превозносит до высоких степеней. А главное, он делает так, что его начинают превозносить другие, обычно его подчинённые или находящиеся от него в зависимости.

Однажды к руководству лечебным учреждением пришёл человек, который всегда производил впечатление нескромного. Сделавшись руководителем, он через несколько месяцев стал заявлять, каких крупных успехов он добился. Присутствовавшие на заседаниях врачи из других учреждений смущённо закрывали глаза, когда он то и дело заявлял: «Я сделал то-то, я открыл это, я впервые произвел то-то и т. д.». Некоторые его сотрудники быстро усвоили эту его слабость и начали превозносить своего начальника так, что ни одно выступление не обходилось без дифирамбов ему. Врача, наиболее «отличившегося» на этом поприще, он быстро выдвигал на более ответственную должность. Вскоре начальник потерял всякий контроль над собой и стал невыносим в обществе.

Трагичность ситуации в том, что такие начальники перестают замечать унизительность положения, в которое они ставят себя и подчинённых. Есть восточная пословица: «Достоин тот презренья и хулы, кто непомерно жаждет похвалы».

Как правило, это ведёт к застою и даже развалу работы. Когда научным учреждением руководит человек талантливый и специалист в своём деле, ему не надо ни прибегать к грубости, ни унижать кого-то, ибо унижают других лишь те, кто этим стремится возвыситься.

Николай Николаевич Петров на лекциях часто говорил: «В хирургии, как и в жизни вообще, существует два способа, чтобы стать выше окружающих. Один из этих способов, более трудный, состоит в том, чтобы самому подняться как можно выше в своих знаниях, в своей технике, в своей добросовестности к делу; другой способ, более лёгкий, основан на стремлении унижать и устрашать людей вокруг себя. Однако, — добавлял он, — только первый способ действительно возвышает человека и делает его более ценным для коллектива».

2

Напрасно в наше время некоторые иронизируют над «хорошим воспитанием», оно нам в социалистических условиях столь же необходимо, как и во все другие периоды человеческого бытия.

Что же надо понимать под «хорошим воспитанием»?

Хорошее воспитание — это такое, которое человек получает в здоровой трудовой семье, в школе, где работают умные честные учителя, в пионерской и комсомольской организациях и в вузе при наличии соответствующих воспитателей, в хорошем трудовом коллективе.

Могут возразить, что, мол, не каждый молодой человек попадает в благоприятные условия, где он может получить хорошее воспитание. Жизнь складывается по-разному. Верно. Но если молодой человек захочет, он может добиться этого путём самовоспитания. Много читая и наблюдая за поведением различных людей в обществе, такой человек сумеет сам взрастить в себе хорошие качества и добьётся того, что другие получают в семье или школе. Было бы желание и настойчивость.

Я часто задумываюсь о природе взаимоотношений между людьми, о сущности характера человека. Почему иногда люди, живущие в одной и той же социальной среде, одного и то же общественного положения и материального достатка ведут себя по-разному, совершенно неодинаковы в вопросах чести, благородства и обыкновенной человеческой порядочности.

Тут невольно стоят у меня перед глазами два человека — оба солидные, уважаемые, достигшие немалого общественного положения.

Расскажу о них по порядку, но тут же оговорюсь: во всех примерах, которые я здесь приводил, инициатива знакомства принадлежала пациентам: ко мне обращались с просьбой о помощи, и так завязывались знакомства. Отношения врача и больного — их нельзя назвать вполне независимыми. Здесь же инициатива была за мной: я прочитал только что вышедший роман из современной жизни и был приятно изумлен замечательной книгой. В ней было так много верных наблюдений, такие правдивые характеры обрисованы автором!.. И главное — никакой навязчивости, никакой риторики — жизнь как она есть.

— Вот книга! — сказал я друзьям, собравшимся у меня однажды вечером. — Ну автор! Да откуда он знает мир науки, нашу братию, учёных?! Верно, и сам побывал в нашей шкуре.

— Пётр Трофимович-то? Да нет, он вроде бы не был учёным, — сказал профессор литературы, знавший автора. — Зато в жизни своей он, как говорят у вас, Фёдор Григорьевич, в Сибири, хватил мурцовки. Родился в бедной крестьянской семье, рано осиротел, мальчонкой поступил на завод… Характер, конечно, личность! В годы войны танковой ротой командовал, от Москвы до Берлина дошёл, два ордена Славы имеет.

Много ещё говорили об авторе. Его знал не один профессор — и другие были о нём наслышаны, и каждый сообщал о нём какие-то живые, интересные детали, И мне захотелось познакомиться с ним. Я уж хотел просить профессора свести меня со столичным писателем, но тут же решил: при очередной поездке в Москву сам позвоню Петру Трофимовичу и скажу о своём желании выразить ему лично мнение о прочитанном романе.

Так и сделал. Мне ответил приветливый и, как мне показалось, несколько восторженный голос:

— Фёдор Григорьевич!.. Как же! Читал вашу книгу «Сердце хирурга». Ах, хорошо, что вы позвонили! Да заходите, если желаете, ко мне.

Пётр Трофимович говорил весело, возбуждённо. Мне его несколько возвышенная речь показалась даже искусственной, несерьёзной.

Я пригласил его к себе в гостиницу — предложил пообедать в ресторане, но заметил:

— Мне, право, неудобно отвлекать вас.

— Какие пустяки! К врачу обычно очередь выстаиваешь, а тут врач сам приглашает. Я с удовольствием.

И мы условились пообедать в ресторане «Москва».

Признаться, меня обрадовала такая лёгкость, с которой ко мне устремился Пётр Трофимович. Он как-то сразу, в одну минуту, поколебал моё представление об именитом писателе как о важной персоне. К тому же я знал, что Пётр Трофимович не только автор нескольких романов, но и ещё главный редактор серьёзного издания.

Встретились в номере гостиницы: я не ожидал увидеть простого, даже, казалось, нарочито опрощенного мужчину средних лет, одетого аккуратно и без претензий на моду. У него и манеры, и речь, и костюм, и галстук — все было грубоватым. Он имел лишний вес. Жена моя, Эмилия Викторовна, тоже врач по профессии, про такого сказала бы: «Полтора ведра воды по своей охоте носит», то есть на десять-двенадцать килограммов весит больше нормы. А мы, врачи, знаем, как излишний вес вредит сердцу, при заболеваниях осложняет борьбу организма с недугом. Иной раз хирургам из-за чрезмерного ожирения больного приходится отказывать в операции. Вот почему при встречах с незнакомым человеком невольно обращаешь внимание на его комплекцию.

— Как здоровье, как самочувствие? — спрашиваю Петра Трофимовича.

— Наверное, этим вопросом вы встречаете каждого своего знакомого?

— Не каждого, но многих.

Разговор у нас поначалу не клеился, мы оба смущались, и, может быть, он уже пожалел, что так быстро согласился на встречу с незнакомым человеком. Однако я заговорил о его книге, и беседа наша оживилась. Мы её продолжали и в ресторане, куда спустились пообедать. Но тут к нам неожиданно подошёл тучный, с багровым мясистым лицом человек в замшевой куртке и распростёр над столом руки:

— Трофимыч! Да как ты тут очутился!

И, скользнув по мне беглым неприязненным взглядом, сел напротив Петра Трофимовича и крикнул официанту:

— Поди-ка сюда, братец!

И когда тот подошёл, показав на наши блюда, сказал:

— Мне то же самое притащите. Да поживее! А сверх того бутыль водки. Пшеничной, разумеется.

Меня поразила бесцеремонность подсевшего к нам багроволицего, я с любопытством поглядывал на Петра Трофимовича, а он бросал на меня виноватые взгляды, словно хотел сказать: «Не обращайте внимания — такой человек».

Выждав удобный момент, представил мне незнакомца:

— Вот вам, Фёдор Григорьевич, известный поэт, мой приятель.

Поэт повернулся ко мне, наклонил голову, выжидая, когда назовут и меня. И по мере того как Пётр Трофимович перечислял мои титулы, поэт оживлялся, в его бурых глазах вспыхнули интерес и любопытство. Он привстал и, протягивая мне руку, назвал себя. И подвинулся ко мне ближе, заговорил как со старым знакомым:

— Мне вас бог послал, Фёдор Григорьевич. Жену надо посмотреть. Занемогла. Не откажите, Фёдор Григорьевич!

— Да, да, конечно. Я — пожалуйста.

Заметил, как покраснел Пётр Трофимович, ниже склонился над тарелкой.

Поэт ещё более оживился. Разлил водку. Поднимая рюмку, сказал:

— Поднимем, братцы! Вздрогнём!

И, одним глотком осушил рюмку. Пётр Трофимович тоже выпил и сосредоточенно принялся за еду. Он, видимо, привык к поэту, не удивлялся его развязной речи, я же был огорошен этой демонстративной бесцеремонностью.

Беседы между нами никакой не было. Говорил один поэт. Говорил шумно, уверенный, что каждым словом одаривает нас, как рублём! И речь его была жёсткой, энергичной. Он раздавал характеристики людям, событиям, фактам.

— Вчера Николай новые стихи читал. Дрянь стишата!.. — И к Петру Трофимовичу: — А Николка, божий человек, у вас в любимчиках ходит. Напрасно! Талантишко у него мизер, кот наплакал.

Меня тоже не оставил без внимания:

— У вас, Фёдор Григорьевич, по слухам, затор в медицине: рак не можете одолеть. Учёных тьма, а рачок процветает, потому как леность мысли и круговая порука.

По-моему, оба мы — и я, и Пётр Трофимович — выглядели беспомощно и глупо. Участвовать в разговоре нам было трудно; да, видно, обсуждение или дискуссия и не предполагалась нашим собеседником. Он в свои короткие фразы и вопросы и ответы на них включал одновременно. В другое время я таким собеседником возмутился бы, не стал бы слушать его сентенции, но здесь я чувствовал себя не столько хозяином, сколько гостем, к тому же я ожидал какой-то инициативы со стороны Петра Трофимовича, но он, хоть и несколько смущался за своего приятеля, слушал его равнодушно и даже как будто бы с удовольствием.

Впрочем, мало-помалу и мы втянулись в разговор — ухитрялись по ходу беседы вставлять междометия, а то и по нескольку словечек — поэт воспламенялся от наших слов и говорил ещё горячее.

— А вас, Фёдор Григорьевич, к себе зову. Недуги одолевают. Сплю плохо. С чего бы это?

— Трудно так сразу…

— С вечера засыпаю быстро. Отговорю по телефону вот с ихним братом… — он кивнул на Петра Трофимовича, — с редакторами. И валюсь пластом. А в три часа просыпаюсь. И хоть тресни, глаз не сомкну.

— Телефонные разговоры на ночь, возбуждение… — пытаюсь подать совет, но поэт продолжает:

— А то вот ещё поясница примется. О-о-о!.. Боли адские. Вы бы меня посмотрели.

— Пожалуйста. К вашим услугам.

— У жены моей букет болезней. И не перечтешь…

— Пожалуйста. Посмотрим, пообследуем…

— И тёща нездорова. Мается, бедная…

Поэт перечисляет всех своих родственников, жестами изображает их страдания — и разговор о каждом заканчивает энергичным словечком; при этом об эстетике и деликатности он мало заботится, крутые словечки его напоминают мне какой-то профессиональный жаргон — не то сплавщиков леса в Сибири, не то беглых бродяг; они так же вот одним крепким полубранным словцом умели обрисовать своё положение или давали характеристики людям. Я в конце беседы с поэтом уже не пытался давать советы, не говорил «пожалуйста», а лишь кивал да все чаще поглядывал на Петра Трофимовича, который слушал его снисходительно, с затаённой, едва сдерживаемой улыбкой.

Но вот мы отобедали и стали прощаться.

Вернувшись в номер, я растворил балкон и стал смотреть на площадь, прилегающую к гостинице. К машине, стоявшей неподалёку от входа в гостиницу, направлялись двое. Без труда узнал в них Петра Трофимовича и поэта. Пётр Трофимович шел прямо, широким, уверенным шагом, а поэт трусил за ним и все говорил, говорил — он то наклонялся к спутнику, то забегал вперёд, заглядывая в лицо Петру Трофимовичу, и тогда походил на сытого, дорого одетого лакея. Он поспешно растворил дверцу машины, а сам забежал с другой стороны, сел за руль. Они уехали, а я ещё долго смотрел им вслед и думал о своих новых знакомых, о Петре Трофимовиче и о его приятеле, имени которого я тут приводить не стану, и не потому, что опасаюсь его неудовольствия, чьей-то молвы, — нет, я слишком его мало знаю, чтобы выносить резкое, отрицательное суждение. А именно такое суждение мне хочется сказать об этом человеке. И разумеется, не по одному только впечатлению от первой встречи.

В тот день, оставшись один в номере, я больше думал о поэте, чем о Петре Трофимовиче, с которым давно хотел познакомиться. Меня поразило явное пренебрежение, с которым оглядывал меня поэт в первые минуты нашей встречи, до тех пор, пока, представляя меня, Пётр Трофимович не назвал мои титулы — академик, директор института… и так далее. Поэт при этих словах преобразился, поднял на меня милостивый взгляд, и в его неспокойных глазах замелькал огонек приязни. Впрочем, он хоть и обращался ко мне с вопросами, но вся его беседа, жесты, поза, особенно когда он заговорил с Петром Трофимовичем, выдавали в нём угодливость, прикрываемую нарочито упрощенными грубоватыми словами. Я, конечно, им не возмущался, я жалел поэта. Льстивую душонку горько видеть и в рядовом человеке, а когда порок этот замечаешь в человеке заметном, становится больно.

Я всегда ценил в человеке независимость характера, умение ни в чем и ни при каких обстоятельствах не уронить чувства собственного достоинства.

А ещё мне нравится в людях простота. Простота, безыскусственность — первые свойства, которые свидетельствуют о красоте человека, его силе. Я недавно прочитал небольшую книжку личного шофёра В. И. Ленина С. К. Гиля «Шесть лет с В. И. Лениным». Одна глава в этой книге так и называется: «Скромный и простой», в ней Гиль пишет:

«Владимир Ильич… никогда и ничем не выделялся из толпы, одевался чрезвычайно скромно, в обращении с сотрудниками и подчинёнными был естественно прост.

Крестьяне-ходоки, приходившие к Ильичу за сотни, даже за тысячи километров, волновавшиеся перед входом в кабинет Ленина, выходили из него ободрёнными, повеселевшими.

— До чего прост, до чего добр! — говорили ходоки. — Вот это человек!

Мне неоднократно приходилось наблюдать, как тихо и незаметно появлялся Владимир Ильич на многолюдных митингах, как скромно пробирался он на сцену или подмостки, хотя уже через минуту тысячи рук восторженно аплодировали ему, узнав, кто этот небольшого роста человек в старомодном пальто и обыкновенной кепке».

В поэте же меня поразило не столько отсутствие скромности и простоты, сколько, повторяю, угодливость.

У меня в тот день были другие дела, требовалось дописать статью в журнал, но я не мог не думать о поразившем меня наблюдении. Казалось бы, чего он мне — встретились и разошлись и никогда больше не увидимся, но нет: мне всё вспоминалась беседа в ресторане, слышался голос поэта.

Позвонил своему старому знакомому литератору, когда-то лечившемуся у меня.

— Ах, так вы познакомились с Карпом! Кто же его не знает!

— Карп? Почему Карп?.. Да нет же… — Я назвал фамилию.

— Ну верно! Он и есть. Да только мы называем его Карпом. Почему?.. Не знаю. Может, оттого, что он жирный, как карп, и благополучный, и скользкий — не знаю, да только Карп да Карп — так и называем. Чёрт знает как, но умеют люди! Я вот не умею, и Пётр Трофимович не умеет. Рекламы у него нет, зато читатель. Уж читатель у него есть. А письма, письма… Пусть он вам письма читателей покажет. Эх, Фёдор Григорьевич! Для нашего брата сочинителя благодарственное письмо от читателя важно. Получишь такое — и небо золотым покажется. Писатель ведь не критику, а читателю душу свою несёт. А Карп — он что ж, он для своей потребы живёт, он жир нагуливает. — Литератор вздохнул в трубку, а затем, как бы извиняясь за резкие суждения, и уже менее воодушевлённо продолжал: — Карп, конечно, поэт, но в прошлом писал неплохие стихи, бичевал пороки, отрицал чего-то, утверждал — у него были идеалы. Теперь не то, стихи у него пошли пресные. Лежат его книжечки в магазинах. В дружбу лезет только к сильным мира сего — особенно главных редакторов обожает. Да и с Петром Трофимовичем он рядом потому же. Вот не будет Пётр Трофимович главным редактором, и Карпа след простынет.

Это уж так! Давно замечено.

Жестокий суд произнёс над Карпом мой бывший пациент, но вскоре случай меня убедил в справедливости его слов. Приехал я во второй раз в Москву и вновь позвонил Петру Трофимовичу. Тот обрадовался моему звонку и пригласил меня к себе на дачу. Дача у него небольшая, но уютная, с хорошо спланированным участком. Я попал в дачный писательский городок — здесь поблизости находилась и дача Карпа, и некоторых других известных и малоизвестных литераторов.

Пожалуй, с час, а то и два мы с хозяином гуляли по усадьбе, сидели в кабинете, и только потом я узнал, что супруга Петра Трофимовича Нина Андреевна больна и лежит тут же, на даче, в своей комнате. У неё болело в области живота, и приезжавшие каждый день врачи «Скорой помощи» не могли установить характер болезни. И на этот раз, посмотрев на часы, Пётр Трофимович сказал:

— Извините, Фёдор Григорьевич, сейчас к моей жене придёт «Скорая помощь» — вы не беспокойтесь, пожалуйста.

И рассказал мне о болезни жены.

— Да как же это мы, гуляем, а в комнате жена больная лежит. Что же вы мне-то об этом не говорите?

Тут как раз подошла «Скорая помощь», и я не стал мешать двум молодым женщинам-врачам делать своё дело. Сидя с Петром Трофимрвичем на террасе, мы ожидали, когда от Нины Андреевны выйдут врачи, чтобы поговорить с ними. И когда они вышли, я представился, спросил об их заключении. Твёрдого мнения у них не было: то ли холецистит, то ли почка… Врачи терялись в догадках. Я пригласил их к больной, и мы вместе стали осматривать Нину Андреевну. Действительно, картина была сложная и противоречивая.

Установили диагноз калькулёзного холецистита, то есть воспаление желчного пузыря с наличием в нём камней.

Что нужно знать о холецистите? Острый холецистит чаще всего встречается у лиц с повышенным весом. Это подтверждает мнение учёных, что калькулёзный холецистит возникает в результате нарушения обмена веществ, имеющего место там, где люди употребляют в обильном количестве жирную пищу, ведут сидячий образ жизни, где отсутствует физическая нагрузка, имеет место снижение мышечного тонуса.

Из этих факторов наибольшее значение имеет переедание и полнота.

Возникновение камней в желчном пузыре отягощает картину и приводит к появлению резких болей.

Считается, что боли эти возникают в момент прохождения камня по желчному протоку. Иногда этот камень застревает в протоке, в результате чего боли почти не прекращаются, а застрявший камень может привести таким осложнениям, как флегмонозное или даже гангренозное воспаление желчного пузыря, а если камень застревает в общем протоке, то возникает желтуха.

Радикальным лечением калькулёзного холецистита, протекающего с осложнением, является удаление желчного пузыря. Там, где нет показаний к операции, лечение направлено на снятие воспалительного процесса и спазма, который и обусловливает схваткообразные боли.

Для снятия последних мы часто прибегаем к новокаиновой блокаде, то есть введению новокаина в вену или к нервным сплетениям брюшной полости. Последнее лучше всего осуществляется с помощью так называемой околопочечной блокады.

Ввиду того что Нину Андреевну больше всего беспокоили боли, я сказал врачам:

— Давайте сделаем больной новокаиновую блокаду. Облегчим боли, усилим её организм.

Врачи ответили:

— Это сложные уколы на большую глубину, они у нас делаются, но только в стационаре и хирургами.

— А я что же, не хирург?

Врачи улыбнулись, стали приготовлять инструмент.

Я тут же сделал двустороннюю блокаду, после которой больная почувствовала заметное облегчение. А через два-три часа ей уже стало так хорошо, что она засобиралась вставать с постели, чтобы приготовить нам ужин и угостить нас на радостях. Но я удержал Нину Андреевну, сказав:

— Вам нужно серьёзно лечиться. Предлагаю лечь в больницу.

— Нет, не желаю.

— А я настоятельно рекомендую. И предлагаю сделать это сегодня.

Через час из клиники пришла машина, и Нину Андреевну увезли. С ней поехали подруга-соседка и приехавшая к тому моменту её дочь, и она отговорила нас сопровождать её.

Вечером Пётр Трофимович хлопотал над приготовлением ужина, а я сидел на крыльце и бездумно смотрел перед собой. Вдруг посередине улицы, не взглянув в сторону дома Петра Трофимовича, протрусил сгорбленный, углубленный в свои мысли Карп. У нашей калитки он заметно прибавил ходу, как бы стараясь проскочить незамеченным. Я чуть его не окликнул, но вовремя удержался. Сказал вышедшему из кухни Петру Трофимовичу:

— Тут Карп проходил. Даже не взглянул в нашу сторону.

— А… Он туда ходит, вон в тот рыжий дом. Там новый редактор журнала живёт — тот, что на моё место назначен. А я роман пишу. Попросил, чтобы меня отпустили из журнала.

3

Не могу не рассказать тут о другом человеке, с которым свела меня судьба.

Как-то по делам Института пульманологии мне надо было сходить к члену академии Кондратьеву Кириллу Яковлевичу. Так как вопрос, с которым я пошёл, касался работы лаборатории катетеризации, я взял с собой двух сотрудников, молодых специалистов по инструментам и приборам. Нас принял человек средних лет. Поднявшись нам навстречу, он тепло поздоровался с нами, пригласил сесть. И сам не садился, пока мы не расположились в креслах. Вопрос, с которым мы к нему обратились, он решил тут же, при нас. Вызвал сотрудника, изложил ему суть дела, и, пока тот пошёл исполнять, мы по настоянию хозяина ожидали его в кабинете.

Всем нам бросилась в глаза корректность этого человека. За то время, пока мы сидели в его кабинете, он разговаривал по телефону, к нему заходили люди — со всеми он был вежлив и внимателен. Я не мог не заметить, с каким вниманием наблюдали за ректором пришедшие со мной два молодых специалиста. Они, конечно, много слышали о нем, знали, что К. Я. Кондратьев — большой учёный, автор крупных работ в области изучения атмосферы и влияния её составных частей на климат Земли. Их поразила простота и человечность Кирилла Яковлевича. При этом не было в его словах, поступках ничего от позы, рисовки, которые нередко встречаются у людей, занявших не по заслугам высокий пост и желающих во что бы то ни стало производить хорошее впечатление. Нет, Кирилл Яковлевич вёл себя и просто и естественно, так, что верилось: такой он и дома и с друзьями.

Вот зашла пожилая, скромно одетая женщина. По-видимому, она не совсем хорошо себя чувствовала. Встав навстречу, он подвёл её к столу, поставил стул и помог сесть. Женщина от волнения долго не могла говорить, вытирала глаза платком. Он терпеливо, участливо ждал, пока она успокоится, а заметив, что она никак не может прийти в себя, позвонил секретарю и попросил принести стакан чаю и поставил перед женщиной.

Оправившись, она изложила свою просьбу. Невольно прислушиваясь, я уловил, что женщина пришла не по адресу, ей надо было обратиться к кому-то другому, но ректор, выслушав её, позвонил в несколько адресов и добился положительного решения вопроса.

Затем к нему пришли сотрудники его кафедры. Один из них, похоже, допустил какую-то большую ошибку. Кирилл Яковлевич, указывая на ошибку, не распекал сотрудника, а выразил сожаление и попросил найти выход из положения.

В кабинете стояло несколько шкафов с книгами. Тихо, чтобы не отвлекать разговаривающих, мы подошли к шкафам. Большинство трудов составляли исследования верхних слоев атмосферы. Тут же была целая полка книг К. Я. Кондратьева. Автор один и тот же, а названия книг разные. И книги солидные, многие изданы за рубежом.

Когда Кирилл Яковлевич, освободившись, подошёл к нам, я спросил:

— Когда вы успели написать столько книг?

— Вы знаете, мне нередко задают этот вопрос,— улыбаясь, ответил он. — Я обычно отвечаю, что для этого надо больше сидеть за письменным столом. Я бы, может, и больше написал книг, да вот видите… профессиональная болезнь. — И он показал довольно внушительную мозоль на ногтевой фаланге третьего пальца правой руки — свидетельство большой и длительной работы за письменным столом.

— Однако, — сказал я, — чтобы столько написать, надо ещё и много знать. Экспериментировать! Вы же ещё так молоды.

Он улыбнулся и перевёл разговор на другую тему.

Вошла секретарь и доложила, что заместитель министра просвещения, находившийся в университете, просит разрешения зайти попрощаться.

— Пожалуйста, пригласите его, — попросил Кирилл Яковлевич.

— Разрешите нам выйти, чтобы не мешать вашему разговору.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, он зайдёт на минуту, только попрощаться. У него было дело к академику Л., и сейчас он собирается уехать.

Заместитель министра, сравнительно молодой человек, держался просто и с большим уважением к хозяину. Ректор принял его очень вежливо, с доброй улыбкой. Но эта улыбка и эта вежливость были нисколько не больше, чем те, что были у него при встрече с той незнакомой ему женщиной.

Когда, провожая гостя в соседнюю комнату, Кирилл Яковлевич вышел, один из моих спутников негромко продекламировал:

— Украшен разум скромностью обычно,
И добротой украшено величье!..

— Вы, конечно, заметили, — сказал я, — что женщина обратилась не по адресу. Как бы на его месте поступил другой? Пожалуй, мог бы сказать, что это меня не касается, и она ушла бы не только разочарованной, но и совсем больной. А он, потратив десять-пятнадцать минут, помог ей, и она ушла от него счастливая, благодарная.

Но вот решили и наш вопрос. Уходя, мои спутники спросили у ректора:

— Кто эти люди? — показали на портреты, висевшие на стене. — Мы знаем одного только Менделеева.

— Члены учёного совета университета, но только бывшие. Менделеев проработал в университете чуть не пятьдесят лет. Математики Ляпунов и Чебышев — основатели так называемой Петербургской школы математиков, химик Лебедев — изобретатель синтетического каучука, физик Теренин и многие другие.

Кирилл Яковлевич с уважением относится к своим учителям, предшественникам. Недаром Александр Сергеевич Пушкин писал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие». А Карамзин говорил: «Государственное правило — ставить уважение к предкам в достоинство гражданину образованному».

4

Не так давно я получил письмо из Киренска, моего родного города. Писали ребята той школы, где я учился.

«Уважаемый Фёдор Григорьевич!

Пишут Вам мальчишки из города Киренска, что расположен на реке Лене. Недавно мы прочитали в нашей районной газете «Ленинские зори» статью о Вас, о Вашем труде и решили написать Вам письмо.

У нас в школе много мальчишек. Многие хорошо учатся, активно участвуют в жизни школы. А вот некоторые учиться не хотят, в школу ходят лишь бы отсидеть, плохо ведут себя, нарушают дисциплину, хотя мечтают стать лётчиками, врачами, космонавтами.

Фёдор Григорьевич, у нас к Вам просьба: скажите нам, что надо делать сейчас мальчишкам, чтобы стать потом уважаемыми людьми, настоящими мужчинами? Напишите, пожалуйста, какой случай Вам запомнился на всю жизнь, когда Вы были мальчишкой. Как Вы дружили? Кто у Вас считался настоящим мальчишкой, за что? Чем Вы занимаетесь сейчас? И ещё, Фёдор Григорьевич, просим Вас отправить нам Вашу фотографию.

У нас в конце декабря в школе будет проходить слёт мальчишек, где мы поведём разговор о том, что надо делать мальчишкам уже сейчас, чтобы стать настоящими мужчинами.

Ждем с нетерпением ответа.

С уважением мальчишки киренской восьмилетней школы № 3».

Признаться, письмо это меня немало озадачило. Мальчишкой я был так давно, что решительно забыл особенности психологии этого возраста, интересы ребячьего племени. С педагогикой как наукой тоже незнаком. Однако отвечать нужно. И я стал перебирать в памяти своих друзей, знакомых — людей, которые мне импонировали своими достоинствами, которых можно было бы поставить в образец ребятам. Вспомнил Кондратьева, московского писателя Петра Трофимовича, таких людей, конечно, встречалось много в моей жизни, о каждом хоть садись и пиши книгу, но надо быть писателем, чтобы высветлить в человеке главное, изобразить черты его характера. Вот хотя бы и Кирилл Яковлевич Кондратьев — как рассказать о нём? Да и никаких подробностей из его жизни я не знаю.

Вот так ребята поставили передо мной серьёзную задачу. Вроде бы пустяк дело — написать письмо школьникам, а поди ты напиши.

Как раз на то время позвонил мне мой добрый знакомый, профессор русской литературы Пётр Сазонтович Выходцев.

— Фёдор Григорьевич, — говорит он, — не можете ли вы посмотреть моего друга — профессора Зубова Владимира Ивановича. Что-то у него не в порядке. Не то печень, не то сердце.

Профессора Зубова я не знал в лицо, но добрая слава о нем, порой восхищенные отзывы слышал давно. Да, в Ленинграде он человек почти легендарный.

Я не стал откладывать надолго посещение больного и в ближайшее время, созвонившись с Владимиром Ивановичем, поехал к нему на квартиру. Дверь открыл молодой человек высокого роста, крепкого сложения. Предложив мне раздеться, он крикнул: «Папа, к тебе!»

В переднюю вышел коренастый человек на вид чуть более сорока лет. Он протянул руку, но не точно по направлению ко мне, а несколько в сторону. Поздоровавшись, я внимательно посмотрел ему в глаза. И понял: он ничего не видит…

Я был поражён. Как! Неужели этот человек, сделавший так много в науке, слепой?!

И вот мы сидим за столом. Я узнаю печальную историю.

…По лесу идёт 14-летний мальчик, почти юноша, коренастый, крепкий, как молодой дубок. Это Володя Зубов. Мимо его любознательного взгляда ничто не проходит незамеченным. Около ямы от взорвавшейся бомбы он видит блестящий предмет. С интересом разглядывает, вертит его в руках. А что там, внутри? Все так прочно сделано, не разберёшь. Но вот лежит какая-то металлическая скоба, а вот и камень. Сейчас он докопается до сердцевины. Узнает, что это такое… Удар камнем… Взрыв… И окровавленный мальчик упал на траву.

Долгие месяцы и годы лечения… Впившиеся в лицо осколки повредили глаза, веки. Глаза подлечили, зрение понемногу начало восстанавливаться. Но раны вокруг глаз, рубцуясь, выворачивали веки, и ресницы то и дело ранили глаза… Несколько лет продолжалась борьба врачей с тяжёлым недугом. Мальчик мужественно переносил многочисленные операции, перевязки, помогая врачам… Но все оказалось напрасным. К 18 годам Володя Зубов совсем ослеп.

Несмотря на болезнь, операции, перевязки, боли и страдания, Володя не прерывал учения. Среднюю школу он закончил с отличием и поступил на первый курс физико-математического факультета Ленинградского университета. Через четыре года блестяще закончил пятилетний курс университета и был оставлен при кафедре. А ещё через год защитил кандидатскую диссертацию. Через три года — в то время ему было двадцать шесть лет — он представил оригинальную работу в качестве докторской диссертации.

Его избрали заведующим кафедрой прикладной математики. В то время у руководства университетом в Ленинграде уже стоял Кирилл Яковлевич Кондратьев. Как большой учёный, он сразу же оценил не только научное, но и государственное значение открытий Зубова. Был создан целый новый факультет прикладной математики — процессов управления, деканом которого стал профессор Зубов. Правительство, заинтересовавшись работами молодого учёного, специальным решением субсидировало его научные изыскания. За 15 лет профессорской деятельности, к 45 годам своей жизни, он опубликовал 14 книг, из которых многие были переизданы за рубежом. Министерство высшего образования вынесло специальное решение о переиздании всех книг профессора Зубова. В 1968 году за работы по теории автоматического регулирования он получил Государственную премию.

Осмотрев его, я заметил явно выраженные признаки стенокардии. Предложил ему лечь в клинику.

Больному у нас с каждым днём становилось лучше И вот мы его выписали, и он вновь принялся за свою многотрудную работу.

Растёт новое поколение Зубовых. У Владимира Ивановича шестеро детей. Два старших сына учатся в Московском университете на физическом факультете. Он решил: «Пусть учатся в Москве, чтобы не говорили, что в Ленинграде их папа тянет». Только один из сыновей поступил в Ленинградский университет и учится отлично.

Супруга его, также математик, старается не отставать от мужчин. Несмотря на большую семью, она сама закончила и защитила докторскую диссертацию.

Я люблю эту семью и бывал у них не раз. Хлебосольные и приветливые, у них стол всегда накрыт, и всегда у них народ. Приходят ученики, товарищи по работе, друзья. И всем у Владимира Ивановича найдётся и доброе слово, и приветливая улыбка. Какой неугасимый огонь самых благородных человеческих чувств горит в сердце этого необыкновенного человека!

Глядя на детей Владимира Ивановича, разговаривая с ними, зная, что они хорошо учатся, я подумал: какое счастье, что им есть с кого взять пример.

Сколько в этом человеке заложено неиссякаемой энергии, трудолюбия и любви к людям! Но все это на фундаменте больших знаний. Ведь он всю жизнь учился отлично, а главное, он и сейчас продолжает учиться. Без труда даже большой талант завянет, а труд любые способности развивает.

5

Воля, трудолюбие, упорство… Черты характера замечательные, они прежде всего отличают настоящего мужчину, но мои киренские ребята хотят иметь и многие другие достоинства, они хотят быть и честными, и волевыми, и красивыми душой — одним словом, людьми достойными, благородными.

Но что же такое честность? Какие свойства человека составляют понятие благородства?

Вопросы нелёгкие. Горы книг написаны о честных, благородных людях. И каждая эпоха, каждый небольшой отрезок времени вносит свои поправки в эти понятия.

У нашего поколения — у меня лично — тоже сложились свои понятия о честности и благородстве.

Честный человек никогда не воспользуется служебными правами, чтобы поставить себя в какое-то исключительное положение, не станет злоупотреблять своей должностью, чтобы создать себе какие-то особые условия. Распоряжаясь государственными средствами, благородный человек не позволит сделать для себя и для своего учреждения больше, чем для других. Точно так же благородный человек, обладая властью, не станет себя восхвалять за заслуги, даже если они и действительно были. Он скромно умолчит о них, выставив вперёд других.

Как-то на заседании одного общества председатель, обладающий к тому же и административными правами, делал отчётный доклад. В разделе о достижениях он себя, своих сотрудников и своё учреждение упомянул 23 раза. Слушатели не возмущались. Они смеялись, то есть выражали крайнюю степень осуждения такой саморекламы.

Во всех делах благородный человек показывает человеческое достоинство, не унижается и тогда, когда его жизни грозит опасность. В трудные минуты и проявляются все стороны характера.

Был у меня пациент Миша Скоробогатов. Вот какую историю мы узнали о нём.

Миша учился в 10-м классе. Он хотел быть инженером. Все свободное время отдавал чтению. Особенно любил Пушкина. Он и сам пробовал писать стихи, да ничего не выходило.

В школе Мишу любили за готовность помочь товарищу, за то, что не обижал младших, был обходителен с девочками.

Когда сверстники пытались рассказать что-нибудь нехорошее о той или иной ученице, он всегда резко прекращал подобные разговоры.

Ребята после такого «внушения» начинали относиться к нему со смешанным чувством недоумения и уважения.

Мишу таким воспитывали в семье. Отец говорил ему: «Ты бы не хотел, чтобы кто-то обидел твою сестру, и ты не позволяй сам, и не давай другим обижать девушку. Она тоже чья-то сестра, дочь, будущая невеста, жена, мать детей. А что может быть прекраснее и дороже для человека, чем мать?» Эти слова, а главное, личный пример отца и вся домашняя атмосфера, проникнутая уважением к женщине, воспитали в Мише отношение к девушке как к другу, товарищу, который лучше, чище, прекраснее и в то же время физически слабее, чем мальчик, и требует нежного обращения, заботы и защиты.

В этом отношении они придерживались противоположных взглядов со своим одноклассником Борисом Поляковым, парнем способным, но удивительно циничным. Борис хорошо одевался, умел бойко и красиво говорить, на вечерах был постоянным конферансье, и чувствовалось, что девушки ему симпатизируют. В их классе выделялась внешностью и способностями Ира Смирнова. Мальчики наперебой старались привлечь к себе её внимание, но она никому не отдавала предпочтения. Может быть, только Мише; ей нравилось его скромное и простое отношение к девушкам; она чувствовала, что это у него искренне. Миша не думал ни о каком ухаживании, но, если случалось, что им было по пути, он охотно провожал её до дома. Между тем Борис все настойчивее приставал к Ире. Где бы она ни была, кто бы её ни окружал, он обязательно подойдет и вмешается в разговор. Веселыми шутками, анекдотами он старался занять её, что ему нередко и удавалось.

Ира как-то странно относилась ко всему этому. С одной стороны, она не останавливала Бориса, когда тот вмешивался в её разговор с кем-либо из ребят. Но с другой стороны, она и не реагировала на его ухаживания. Не искала встреч с ним. По-прежнему тянулась к Мише. Однажды после школьных танцев Ира попросила Мишу проводить её. Но, едва они отошли от школы, их догнал Борис и всю дорогу рассказывал какую-то забавную историю.

Подойдя к дому Иры, ребята обычно прощались с ней и слушали, как она быстро взбегала на свой третий этаж. И на этот раз они постояли некоторое время и послушали, как стучат её каблучки по ступенькам лестницы. И только что собрались уходить, как вдруг услыхали испуганный крик. Ира звала на помощь! Миша бросился вверх по лестнице и увидел, что двое бандитов, схватив девушку за руки, вырывают у неё сумку, снимают часы.

Миша, не задумываясь, бросился на них… Завязалась Драка. Те двое на первых порах опешили. Однако, увидев, что юноша один и никто из дверей квартир не выглядывает, выхватили ножи. Миша со всей силой ударил одного из них в подбородок, сбил с ног, но, когда повернулся к другому, тот всадил ему узкую финку в грудь. Миша упал…

Все это произошло в считанные минуты. Борис так и не появился.

Вызванная машина «Скорой помощи» отвезла Мишу в больницу. Дежурный хирург, осмотрев рану и заподозрив ранение сердца, приготовился оперировать, но, заметив, что кровотечение приостановилось, давление выровнялось, пульс стал хорошо прощупываться, решил с операцией подождать.

Кровотечение не возобновилось, состояние оставалось хорошим. Миша начал быстро поправляться. Через месяц он был выписан из больницы и пришёл в школу. Только сохранившаяся ещё бледность указывала на недавнюю драму.

Борис как ни в чем не бывало подошёл к Мише: «А ты знаешь, старина, я ничего не понял, зачем ты побежал наверх. Решил, что ты хочешь сказать что-нибудь Ире наедине, и, чтобы не мешать тебе, пошёл домой. И вдруг узнаю, что там у тебя стычка произошла. Жаль, что меня там не было. Я бы им показал. Уж я бы постоял за друга!» Миша с удивлением смотрел на Полякова. Если бы тот честно сознался, что струсил и сбежал, он, может быть, даже и извинил его, но слова Бориса, произнесённые с таким невинным видом, сбили с толку Мишу. Ничего не сказав Борису, он отошёл от него.

Ира также не упрекала Бориса и не стала слушать его объяснения. Она теперь только держалась от него подальше. Зато к Мише относилась с большой теплотой, даже с нежностью. Она в больнице у него была не один раз. И когда он пришёл в школу, Ира обрадовалась, бросилась к нему, и было видно, как она счастлива видеть его здоровым.

Они стали часто вместе ходить домой. Борис пытался к ним присоединиться, но Ира теперь относилась к нему неприязненно. Миша с Ирой никогда не говорили о Борисе, только один раз Миша сказал: «Поляков собирается быть врачом. То-то будет врачевать!»

Миша был счастлив сознанием, что помог Ире, и совсем не думал о том, какой ценой обошлась ему эта помощь, тем более что боли в области сердца исчезли и ему казалось, что болезнь его прошла. К сожалению, это оказалось не так. У него действительно было ранено сердце, и кровь частично вылилась наружу, а частично залилась в перикард, то есть в оболочку сердца, и это способствовало остановке кровотечения. Жизнь его, таким образом, была спасена без операции. Но кровь, заполнив оболочку сердца, свернулась и стала постепенно прорастать сосудами, превращаясь в рубец, сдавливающий сердце. Возникло заболевание, которое носит название «сдавливающий перикардит». Миша вскоре стал замечать, что он не может бегать. Побежит Ира от него и скажет: «Догоняй». А он сделает несколько быстрых шагов и останавливается. Затем обратил внимание, что ему трудно подниматься по лестнице. Через какое-то время появились все признаки тяжёлой сердечной недостаточности. Не прошло и года после ранения, а он стал, по существу, инвалидом. Родители забеспокоились, положили Мишу в терапевтическую клинику. Там признали у него цирроз печени и перевёли в нашу клинику.

Это было в начале 50-х годов. Мы разрабатывали две проблемы: портальная гипертония как результат цирроза печени и слипчивый перикардит. В том и другом случае имеет место асцит. Поэтому эти заболевания часто ошибочно принимали одно за другое.

Занимаясь той и другой проблемой, мы без труда поставили диагноз слипчивого перикардита и стали готовиться к операции. Миша Скоробогатов мне хорошо памятен потому, что на нём первом я применил метод операции, разработанный мною при этом заболевании.

Дело в том, что хирурги того времени и я на первых порах применяли такой разрез, при котором для обнажения сердца удаляли все ребра и грудину. После операции освобожденное от сдавливающего перикарда сердце оказывалось не защищённым грудной стенкой и было прикрыто только кожей. Любой неосторожный толчок в грудь мог привести к остановке сердца и смертельному исходу. Разработанный мною способ был лишен этого недостатка, но он ещё ни разу не применялся на человеке. Если моя методика на больном окажется такой, как мы предполагаем, то после операции Миша будет совсем здоров и может не опасаться за своё сердце: оно окажется защищённым рёбрами и их хрящами так же, как и до операции.

Посмотреть операцию Миши пришли врачи и студенты не только нашей, но и из других клиник. Интерес врачей был понятен: не так часто испытывался новый вид операции, к тому же на сердце, к которому у хирургов сохранилось особо бережное отношение. Я очень волновался. Опасную для больного операцию я всегда делал в большом напряжении. А тут предстояло испытать метод, который никогда никто не применял. И хотя я очень тщательно отработал его на кафедре анатомии, все же на человеке эта операция делалась впервые. Имя Миши Скоробогатова было в клинике у всех на устах. Сама же операция запомнилась мне не только тем, что она делалась впервые, но и потому, что во время неё случилось осложнение, которое чуть не стоило юноше жизни…

В одном месте при отделении утолщенного перикарда от мышцы сердца мой палец случайно соскользнул с перикарда и, прорвав сердечную мышцу, проник в полость сердца… Можно себе представить моё переживание в этот момент. Потребовалось время, чтобы полностью вернулось самообладание. Палец в сердце… Стоит мне его извлечь, как кровь зальет все операционное поле, и не найдешь места, куда накладывать швы. А бывает и так: струя крови высотой более метра зальет глаза тебе и твоим помощникам, и, пока тебя вытирают, больной может уже погибнуть от кровотечения.

Я взял левой рукой иглодержатель (хорошо, что при операции владею обеими руками) и осторожно наложил кисетный шов вокруг пальца. Поручив ассистенту затягивать кисет, я одновременно извлекал палец. Кровотечение было остановлено.

Операция прошла так, как я себе и представлял. Миша перенёс операцию хорошо и чувствовал себя спокойно, чего нельзя было сказать про самого хирурга! Едва я зашил рану, как сразу же заметил, что костный лоскут, наложенный мною на область сердца, «подпрыгивает» при каждом биении сердца, так, словно открытая форточка при ветре. Обожгла мысль: «Как же этот лоскут может прирасти к своему месту, если он каждую секунду смещается в ту и другую сторону?»

Попытался положить на «створку» какой-нибудь груз, чтобы удержать его на месте. Но это не помогло. Наоборот, у больного от давления появились боли в сердце, ухудшился пульс, появилась аритмия. «Что делать? Как выйти из создавшегося положения? Неужели придётся идти на новую операцию: удалять этот лоскут, оставив, как при прежней методике, сердце обнажённым?!»

Решил, что нужно понаблюдать день, два. А Миша Скоробогатов радовал своим хорошим видом, лёгким, незатруднённым дыханием, снижением венозного давления — важнейшим признаком освобождения сердца от сдавливания. Юноша не обращал никакого внимания на подпрыгивающий костный лоскут, полагая, что так и должно быть, и был несказанно счастлив, избавившись от одышки, от тяжести в груди, от сознания, что все страшное уже позади.

Приходило успокоение и ко мне. Видел, что день ото дня движения лоскута становились все меньше, слабее. А недели через две они совсем прекратились, лоскут лежал на своём месте, надёжно прикрывая область сердца. Только при надавливании на него он слегка утопал внутрь, но тут же становился на место. А ещё спустя две недели его уже нельзя было сместить, даже применив силу.

Идея оказалась правильной. Иссеченные небольшие участки ребер восстановились. Весь реберный каркас стал составлять единое целое, и грудь Миши Скоробогатова имела прежний, «первозданный» вид.

Метод выдержал испытание и был повторен ещё у нескольких десятков больных с таким же успехом, прежде чем ему предстояло держать экзамен в далекой Индии. Но об этом я подробно рассказывал в книге «Сердце хирурга».

Миша Скоробогатов полностью поправился. Он много лет был у нас на виду. Мы знали, что он окончил институт и стал хорошим инженером. Что любовь и дружба с Ирой у них продолжались. Они поженились, растят детей, и, сколько мы их ни наблюдали, они жили счастливой, дружной семьёй.

Так хорошо закончился у Миши его благородный поступок, и я рад, что имел возможность помочь ему в беде.

Кстати замечу, что благородный поступок Миши побуждал меня и со своей стороны проявить все возможное и невозможное для его спасения. Я, конечно, и в любом другом случае делаю все для больного, но здесь у меня был дополнительный стимул для поиска путей успешной операции. И хоть я перед тем проделал большую подготовку для испытания на практике нового метода операции, но появление в тот момент в клинике Михаила Скоробогатова, юноши с романтическим, благородным характером, его пример, его красивая душа побудили и меня смелее пойти на трудный для меня шаг в хирургии. И сейчас, когда уже прошло с той памятной операции столько лет, я испытываю большое чувство удовлетворения и гордости от сознания того, что метод мой, внедрённый и в нашей стране, и во многих странах мира, освобождает сотни и тысячи людей от страданий и постоянного страха за безопасность сердца своего и за свою жизнь.

Благородство — наиболее замечательное качество человека, качество, в какой-то мере врождённое, но главным образом приобретённое путём самовоспитания и воспитания семьёй, школой и окружающей средой.

Благородство как свойство души и характера высоко ценилось в людях с древних времен. До нас дошли свидетельства историков и писателей о поступках людей их времени, которые выдавались за образец поведения. Можно привести рассказ о полководце Сципионе, жившем за 200 лет до нашей эры. Он прославился войнами в Африке, завершившимися победами над Ганнибалом. Он покорил большую часть Испании, о нём среди его современников распространилась большая слава. В то же время победы не испортили его характера. И в доказательство историки приводят такой эпизод. В Испании среди взятых в плен оказалась юная принцесса редкой красоты, которую, как ему сообщили, скоро должны были выдать замуж за одного знатного соотечественника. Сципион приказал, чтобы за ней ухаживали и заботились не хуже, чем в родном доме, а когда разыскал её возлюбленного, отдал принцессу ему в жены, а деньги, которые отец прислал, чтобы выкупить дочь, присоединил к приданому.

Римский историк Валерий Максим писал об этом: «Прибыл юноша, подобный богам, и покорил всех не только силой оружия, но и щедротами своими и благодеяниями».

Конечно, с точки зрения современной морали, особенно нашей, социалистической, юный полководец не совершил ничего особенного. Он поступил так, как и должен был поступить всякий порядочный человек. Но для того времени, для нравов и обычаев тех лет это, конечно, был поступок, в котором сказалось его величие и благородство. Недаром оно и поразило так его современников.

Благородство мы встречаем и в повседневной жизни.

Много лет я жил на Петроградской стороне. На одной со мной лестнице жили Георгий Филимонович и Тамара Ивановна и их дочь, теперь уже врач, а тогда она была ещё в пеленках. В 50-х годах, когда я начал оперировать сердечных больных, мне посчастливилось с помощью операции спасти таких тяжёлых больных, от которых другие хирурги отказывались, как от безнадёжных.

Известие об этом быстро распространилось, да и газеты об этом писали, и больные потянулись ко мне. Но у нас медицинскими администраторами заведён такой порядок, что без направления из облздрава больных принимать нельзя, а облздрав, бывает, направление не даёт. Что делать больному человеку? Попросит, побьётся да наконец плюнет и едет полуживой на свой риск и страх искать спасение в Ленинграде. Найдут меня, а я уж на себя принимаю удары администраторов, кладу таких больных в клинику и без направления, если вижу, что отказывать им нельзя. Но бывали случаи, когда я уезжал в командировку. Придут больные в клинику, директора нет, а без направления администрация не принимает. Что делать? Подождут, подождут они меня и пускаются на розыски моей квартиры. «Дом закрыт, — отвечают соседи. — Углов уехал в командировку». А у больных и сил нет идти ещё куда-то. Да и куда пойдешь?

Тамара Ивановна раз выйдет на площадку, второй раз. Больная сидит и плачет.

— Вы что никуда не идёте?

— А куда мне идти? Меня никто не принимает. Вся надежда была на Углова. Поможет — буду жить. Откажет — поеду умирать.

— Но он в командировке. Неизвестно, когда приедет.

— Когда-нибудь да приедет. Всё равно, кроме как к нему, мне не к кому идти.

— Вы бы хоть гостиницу сняли. Ведь он может не приехать много дней.

— Боюсь, что там мест не окажется. Да мне и до гостиницы не дойти. Я и сюда-то дошла еле-еле со слезами. Пока шла, сто раз отдыхала.

— Ну заходите ко мне. Отдохните, переночуйте, а там видно будет.

Так передавала мне Тамара Ивановна свой диалог с больными, которые, прожив у неё недели две, в конце концов дождутся меня и попадут в клинику. И таких случаев за время нашего соседства было не один и не два.

С виду несколько даже грубоватая, Тамара Ивановна обладала исключительной отзывчивостью и не могла пройти мимо бедных людей, не сделав им доброго дела. Кажется, это простое дело, а многие ли из вас приютят совершенно чужого вам человека на много дней, да ещё такого, за которым надо всё время ухаживать? Какое же надо иметь доброе сердце и как любить людей, чтобы поступать таким образом!.. Но Тамара Ивановна не исключение. Совсем недавно я узнал, что моя новая соседка по подъезду, где я сейчас живу, много раз повторяла то же самое, что и Тамара Ивановна.

Елизавета Григорьевна случайно проговорилась жене, когда я долго отсутствовал. Жена сказала, что, когда меня нет, ей приходится в день отвечать на 40—50 телефонных звонков. А Елизавета Григорьевна и говорит ей: «А когда вы уходите, то отвечаю и я».

— Как? — удивилась жена. — Случайно к вам попадают?

— Нет, узнают телефон соседей. А то и просто звонят в дверь и спрашивают, где Углов, не знаю ли, когда будет. Однажды неделю жила у меня женщина с больным ребёнком. Худенький он, посиневший, с одышкой. Как не приютить было?

Неотъемлемое качество благородного человека — доброта, ибо лишённый доброты — это пустой, никчемный человек. Благородный человек любит людей и борется за их счастье. Он активный борец против зла и, делая людям добро, ничего не требует взамен, ибо доброта бескорыстна, и только такая доброта достойна человека. Доброту и милосердие А. С. Пушкин почитал превыше всех других достоинств человека.

В поэме «Анджело» он писал:

Поверь мне… ни царская корона,
Ни меч наместника, ни бархат судии,
Ни полководца жезл, — все почести сии —
Земных властителей ничто не украшает,
Как милосердие. Оно их возвышает.

Наша специальность ответственная, и, когда под угрозой оказывается жизнь больного, к хирургу предъявляются особые требования. Если каждый человек должен обладать положительными качествами, то хирург обязан их иметь в большей степени, чем другие, иначе он не должен идти в хирургию. И история хирургии знает немало примеров высокого благородства хирургов.

Сама наша профессия предъявляет к хирургу такие требования, которые подразумевают благородство его характера. В самом деле, если в больницу приведут того, кто когда-то оскорбил или обидел хирурга, хирург не будет таковым, если, позабыв обиды, не сделает для него всего того, что предпринял бы для спасения своего близкого человека. Да и сама жизнь, и труд хирурга с бесконечными бессонными ночами, с полной отдачей всего себя интересам больных людей, изнурительные операции, изматывающие сердце и отнимающие здоровье, разве всё это не является примером благородства?

И как приятно сознавать, что наши гуманные поступки всегда находят самый тёплый, самый искренний и душевный отклик у людей.

Николай Иванович Пирогов, как известно, был первым, кто применил эфирный наркоз на человеке. Испытав его в многочисленных экспериментах, а затем и несколько раз на человеке, он решил показать учёным и студентам Медико-хирургической академии его благодетельные действия при операциях.

Собралась полная аудитория, и здесь Николай Иванович стал давать наркоз солдату, которому предстояла операция.

Но кто-то подменил склянку и подсунул хирургу недоброкачественный эфир. Когда Пирогов кончил операцию, он увидел, что солдат не дышит и сердцебиение едва заметно. Он применил все средства оживления. Долго трудился над больным, прежде чем ему удалось восстановить сердцебиение и дыхание. Солдат был спасён. Наутро Пирогов, делая обход, подсел к солдату и спросил его о самочувствии. А солдат и говорит:

— Вы уж, Николай Иванович, извините меня, что я доставил вам вчера столько хлопот, так подвёл вас.

Пирогов улыбнулся:

— Ничего, брат, все обошлось. Это не ты доставил мне много хлопот, а кто-то другой.

По-видимому, есть какие-то общечеловеческие свойства, моральные качества, которые необходимы, чтобы быть человеком. Каждый юноша, вступая в жизнь, должен проверить себя, обладает ли он этими качествами, по праву ли он носит высокое звание человека.

Важной чертой характера благородного человека является простота. Лев Николаевич Толстой несколько раз высказывался по этому вопросу. Простота есть главное условие красоты моральной. Сильные люди всегда просты. Карл Маркс считал, что из всех достоинств наиболее ценным является простота.

Благородные люди просты и скромны. Известно, что чем человек бесталаннее, тем больше он говорит о себе. В русском народе давно замечена эта закономерность. «Пустая бочка сильно гремит». И наоборот, незаурядные люди как полноводные реки — их жизнь течёт без шума, не привлекает к себе внимания, ведут они себя скромно. При этом чем талантливее человек, тем искреннее он считает, что ничего особенного он не делает. И почти всегда скромность прямо пропорциональна талантливости.

Скромность и простота усиливают все другие хорошие стороны характера и располагают людей к себе.

В воспитании человека немаловажное значение имеют природные качества человека. Большой ум, как правило, соединён с большим благородным сердцем. Люди же со средними и малыми способностями, с неустойчивыми чертами характера легче склоняются к неблаговидным поступкам.

Большое значение имеет окружающая среда. Вот, например, в наш Военно-Морской Флот разные люди приходят. А наденут форму моряка, и законом жизни для них станут честность, храбрость, патриотизм, благородство.

Но вот человек попадает в среду людей, которых скрепляет пьянка, бесстыдство, сквернословие. Иные это даже называют дружбой, требуют соблюдения их «законов». Они стараются друг перед другом выставить себя героями, щеголяют непотребными делами, совращают девушек, устраивают дебоши.

Думал я о роли школы в воспитании человека, учителей, наставников, семьи, матери, отца…

Наконец решил написать письмо киренским мальчишкам.

«Дорогие ребята из далекого родного мне Киренска!

Дорогие мои земляки!

С большим интересом прочитал ваше письмо и отвечаю на него через вашу местную газету, ибо то, что волнует вас, видимо, полезно прочесть и другим подросткам.

Вас интересует моя биография — мой путь в науку. Постарайтесь найти книжку В. Я. Дягилева «Волшебник в белом халате», и вы узнаете, насколько этот путь был тяжёл и радостен, ибо трудности не ослабляют дух, а усиливают его.

Что надо делать мальчишкам, чтобы стать настоящими мужчинами, уважаемыми людьми? — спрашиваете вы.

Прежде всего надо помнить наказ В. И. Ленина молодому поколению: учиться и учиться. При этом учение надо понимать не только в буквальном смысле, то есть посещение школы, но и учиться у жизни, учиться всему хорошему, всему, что может в трудную годину помочь преодолевать препятствие. В семье Угловых мальчишек с малых лет учили делать всё по дому. Наравне с девочками мы мыли полы, стирали бельё, ходили на реку и в проруби полоскали его. Я умею жать хлеба, косить сено, молотить, доить корову. Подростком я освоил столярное дело. У отца, Григория Гавриловича, по профессии слесаря, научился орудовать напильником, молотком и зубилом. Всё это мне пригодилось в жизни.

Чтобы стать подлинным мужчиной, надо с юных лет воспитывать в себе высокие качества настоящего человека. Прежде всего не врать и крепко держать данное слово. Слово русского человека всегда высоко ценилось. В прежнее время не брали расписок, достаточно было только слова. Не обижать женщину, не оскорблять её. Надо приучать себя с глубоким уважением и нежностью относиться к женщине. Она мать или сестра твоя или другого такого же, как ты, она под сердцем носила тебя, и её молоком ты вскормлён. Со дня рождения она учила тебя добру, оберегала твой покой, из-за тебя недосыпала и недоедала. Так как же ты можешь сказать своей матери, или матери твоего друга, или девушке, будущей матери, грубое слово?

Настоящий мужчина никогда не осквернит свой язык дурным, нецензурным словом. Да и слова эти достались нам от татарского ига, когда дикие захватчики издевались над нашим народом, выкрикивали бранные слова.

Подобные слова и по их происхождению, и по существу противны русскому народу, они оскверняют наш великий красивый русский язык, язык Ленина, Толстого, Достоевского. Никогда не употребляйте подобных слов и боритесь за то, чтобы и другие их не произносили.

Мне всегда были отвратительны нецензурные слова, и я ни при каких обстоятельствах не произношу их.

Однажды, будучи юношей, я попал в компанию отпетых хулиганов и рецидивистов. Вместе с ними сплавляли карбас из Качуга до Якутска. Они матерились, курили, пили и за то, что я не ругался вместе с ними, относились ко мне с подозрением и даже с презрением, грозили сбросить меня в воду. В один из вечеров, когда все собрались вокруг костра, я попросил минуту внимания и продекламировал им поэму А. С. Пушкина «Братья разбойники». Это произвело на них сильное впечатление. Парни, способные руками гнуть подковы, слушали с напряжённым вниманием. Они прониклись ко мне уважением, и уже никто не требовал, чтобы я вместе с ними ругался, но, наоборот, при мне не употребляли мерзких слов.

Каждый вечер они просили меня что-нибудь рассказать, и я декламировал им стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Никитина, которые тогда знал наизусть и сейчас не забыл.

Настоящий мужчина с уважением относится к старшим и к своим учителям. Тот, кто без уважения относится к своему учителю, тот плохой человек. Учитель твой самый близкий друг. Надо с малых лет приучать себя к уважению к взрослым. Когда в избу входит старший, надо встать. Нельзя разговаривать со старшим, держа руки в карманах. Это признак неуважения и бескультурья.

Настоящий мужчина должен быть сильный и волевой. И, как сильный духом, как человек с добрым сердцем и с чистой совестью, он никогда не обидит младшего и не даст его обидеть другому.

Человек непременно должен быть добрым. Злые обычно слабые, безвольные, никчемные людишки.

Надо стремиться делать людям добро.

У моей матери, Анастасии Николаевны, была одна мера: добро или зло. Этой мерой она судила события, людей, их поступки. Мать учила своих детей: «Не бойтесь делать людям добро — оно вернётся сторицей. Зло порождает зло. Добро родит добро. Кто посеет ветер — пожнёт бурю. Хотите, чтобы люди к вам хорошо относились, любили вас, — любите их, делайте им добро, и в ответ вы получите только хорошее».

Из-за любви к людям я и стал врачом. Ведь самая гуманная профессия на свете — это профессия врача.

Любовь к матери — самая сильная любовь, о ней написаны величайшие произведения искусства. Но есть в мире другая, может, не менее преданная любовь — любовь к родине. Неспроста люди называют родину матерью. Испокон веков любят свою Родину русские люди. Да и как её не любить. На земном шаре нет страны более обширной, богатой, более красивой, чем Россия.

Но любовь к родине требует прежде всего дисциплины — повиновения законам отечества.

Мужчина должен быть сильным и настойчивым в достижении цели, но он не должен быть упрямым и мелочным. Надо много и упорно трудиться с юношеских лет. Маркс писал, что талант — это девяносто девять процентов пота и один процент способностей. Значит, чтобы достичь каких-то высот в жизни, нужно упорно работать. Вспомните, как много трудился В. И. Ленин, как настойчиво и упорно работал А. С. Пушкин.

Надо ли играть и веселиться? Конечно, надо. Обязательно занимайтесь спортом. Но всегда помните мудрую русскую поговорку: «делу — время, а потехе — час». Игра и веселье — это только отдых, а основное занятие человека — труд.

Вы спрашиваете: как мы дружили в свои молодые годы? Трудно ответить. С тех пор прошло много лет. Одно несомненно, что в дружбе нашего времени верность другу, верность данному слову ценилась как высшее проявление дружбы. Измена и ложь были несовместимы с дружбой. Лгать считалось настолько позорным, что до восемнадцати лет я даже в шутку не говорил неправды. Когда стал постарше, я мог шутя что-то выдумать, но серьёзно никогда неправды не говорил. А если я сказал «честное слово», то меня можно было убить, но данное слово я бы не нарушил.

Этих правил я придерживаюсь всю жизнь.

Вы спрашиваете: чем я занимаюсь сейчас?

Как вы знаете, я хирург, заведую клиникой, лечу людей, а ещё читаю лекции в Ленинградском медицинском институте и редактирую журнал «Вестник хирургии».

Когда я получил ваше письмо, я оставил все дела, чтобы написать вам, потому что очень хочу вам добра и каждому из вас желаю стать значительным, интересным человеком. Но вы должны знать: мальчик становится мужчиной не тогда, когда расквасит нос товарищу, а когда поднимет платок, оброненный соученицей. Юноша становится мужчиной не тогда, когда он закуривает первую папиросу или выпивает запретную рюмку водки, а когда приносит матери первый рубль, заработанный собственными руками.

Я уверен, вы обязательно добьётесь своего и станете настоящими мужчинами, настоящими людьми, которыми Родина будет гордиться. Помогите тем, кто, как вы пишете, «не хочет учиться, плохо ведёт себя, нарушает дисциплину». Разъясните им, что если они мечтают стать лётчиками, врачами, космонавтами, то единственный путь к этому лежит через труд и учёбу. Путем труда шли к своей цели все великие люди. И просто хорошие люди тоже идут по жизни через труд и учёбу. Иного пути в природе нет.

Наша Родина даёт своей молодежи все. У вас школы, лучшие университеты, клубы и библиотеки, заботливые учителя. Родина за все свои заботы требует от молодежи только одного — уважения, любви, защиты.

Будьте здоровы, мальчики! Желаю вам здоровья, успехов в труде и учёбе. Желаю вам стать настоящими мужчинами.

Углов».

6

Скромность и простота, вежливость, доброта, верность, деловитость, трудолюбие и другие высокие качества… Где их взять, как добыть? Или, может быть, они даются человеку от рождения в виде некоего небесного дара?..

А. С. Пушкин писал, что независимость, храбрость, честь, благородство — качества природные, но образ жизни может их развить, усилить или задушить. Нужны ли они в народе так же, как, например, трудолюбие? Нужны, ибо они оплот трудолюбивого класса.

Эти качества каждый обязан развивать в себе, так как воспитанный человек бывает устойчив к отрицательным соблазнам, в то время как невоспитанный легко воспринимает все плохое.

Хорошо об этом сказал Шекспир в трагедии «Гамлет».

Но как вовек не дрогнет добродетель,
Хотя бы грех ей льстил в обличьях рая,
Так похоть, будь с ней ангел лучезарный,
Пресытится и на небесном ложе,
Тоскуя по отбросам.

Хорошее воспитание проявляется не в низких поклонах, не в превращении вежливости в фетиш, но в учтивом поведении человека, показывающем его уважение к людям, в приветливости, в доброжелательности, в простоте и скромности, в отсутствии стремления выставить себя.

Лишь эгоистичные люди воспринимают внимание к себе как должное и не считают, что они должны поступать так же. Надо научиться слушать других. В умении выслушать других часто сказывается весь характер человека. Многим хочется, чтобы их выслушали, и иногда это для них важнее конкретной помощи. Надо уметь выслушать со спокойным лицом, явно доброжелательно и ни в коем случае не показывать, что ты устал или что тебе надоело. Иногда люди рассказывают о своих бедах, неприятностях, нуждах. А их не слушают. Конечно, им становится обидно. Некоторые, вместо того чтобы смотреть в глаза и внимательно слушать, вперят взгляд в потолок или куда-нибудь в угол, глядят в окно, перелистывают бумаги, роются у себя в столе. Это может глубоко ранить собеседника.

В трагедии Шекспира «Гамлет» Полоний, провожая сына Лаэрта в Париж, даёт ему следующие советы:

Держи подальше мысль от языка,
А необдуманную мысль — от действий.
Будь прост с другими, но отнюдь не пошл.
Своих друзей, их выбор испытав,
Прикуй к душе стальными обручами,
Но не мозоль ладони кумовством
С любым бесперым панибратом. В ссору
Вступать остерегайся; но, вступив,
Так действуй, чтоб остерегался недруг.
Всем жалуй ухо, голос — лишь немногим;
Сбирай все мненья, но свои храни.

В этих коротких строках Шекспир преподал важные советы людям своего времени.

В наших, социалистических условиях, где гуманные мотивы положены в основу взаимоотношений между людьми, вопросы воспитания и самовоспитания человека приобретают исключительное значение.

Пренебрегать, а тем более высмеивать хорошее воспитание и благородство могут лишь люди, ограниченные от природы. Лишь те, кто не любит людей, не желает им добра, всеми силами будут стараться развенчать и опошлить эти святые правила и само понятие о благородстве.

Н. В. Гоголь писал, что в русском человеке есть удивительная черта, которая изумляет всех честных людей; это — чувство благородства, настоящего, нравственного благородства, которое в двенадцатом году заставляло их нести всё в жертву, — всё, что было у каждого за душой.

Воспитанный человек всегда с глубоким уважением относится к своим родителям, и не только будучи юношей, но и став немолодым и уважаемым человеком. В целом ряде наших произведений великолепно показано, как малообразованная, а то и совсем неграмотная мать делает внушение уже немолодому сыну, прославленному генералу или учёному, и как этот генерал почтительно выслушивает свою мать и благодарит за совет.

Подобное отношение к родителям — лучший показатель высокой культуры и большого ума человека.

Вполне возможно, что молодому человеку или девушке кажется, что родители, давая советы, бывают не правы. Но нельзя к советам старших относиться без внимания.

Воспитанный человек терпеливо умеет выслушивать рассуждения легкомысленные, неосновательные и даже наглые и в любом случае сумеет возразить тактично, необидно.

Человек воспитанный и разумный может, например, спешить, но он никогда и ничто не делает наспех, так как он знает: всё, что делается наспех, неизбежно делается плохо.

Дурно поступают, когда при разговоре удерживают собеседника за пуговицу или за руку. Если человек не желает слушать, не нужно его удерживать, лучше придержать язык.

Благородство присуще нашим людям, оно во всех наших устремлениях, во всех делах прошлого, настоящего — в наших планах на будущее.

Глава IV

1

Подлость и благородство, дружба и предательство. Сколько существуют на земле люди, столько они и задумываются об этих взаимоисключающих свойствах человеческой природы, о причинах, побуждающих человека поступать низко или совершать красивые, возвышающие душу поступки…

Я не беру на себя труд дать сколько-нибудь полное изображение этих свойств человеческой природы, но расскажу здесь о некоторых фактах, которым мне привелось быть свидетелем и которые больно меня задевали.

Жизнь клиники постоянно сталкивала нас с больными, чьи страдания были результатом их отношений с людьми, а иногда и с друзьями.

Однажды ко мне в кабинет зашла Таня. Я не видел её после нашего последнего разговора уже несколько месяцев. Она выглядела хорошо. Грустное выражение, которое долгое время не покидало её лицо, исчезло. Но она была явно встревожена.

— Что случилось, Таня?

— Фёдор Григорьевич! Мужа моей подруги разбил паралич. А ему всего тридцать шесть лет. У них ведь двое детей. А что будет с Галей, если Юрий умрет! — говорила она растерянно, что ей было несвойственно.

— Подожди, Таня, расскажи понятней, что случилось с Юрием и почему тут какая-то Галя; он что — женился на Гале и имеет от неё двоих детей?

— Ах, нет, извините, пожалуйста, — смутилась Таня — Это не мой Юрий. Это совсем, совсем другой человек. Он муж моей лучшей подруги — Юрий Рылев. Его разбил паралич!..

Но при чем же тут я? Его надо к невропатологу!

Фёдор Григорьевич, — вдруг серьёзно заговорила она. — Посмотрите его. Вы же оперируете на сердце, на сосудах. И знаю, что вы собираетесь оперировать на сосудах мозга. Может быть, эта операция и спасёт Юрия. А без операции он погибнет. Он и так уже без сознания. Рука и нога почти не действуют. Понемногу мне стало яснее.

— Хорошо, — говорю. — Покажите мне вашего второго Юрия! На одного я уже насмотрелся. Давайте буду смотреть другого!

Таня улыбнулась.

— Нет, Фёдор Григорьевич, это совсем другой. Ни чуточки не похож на моего… На бывшего моего, — поправилась она. — Этот человек — полная противоположность Юрию, которого вы знаете. Он лежит у профессора Булатова. Пантелеймон Константинович просит вас посмотреть его.

Из дальнейших разговоров с Таней, из рассказанного Пантелеймоном Константиновичем, который оказался старинным другом отца Юрия, тоже врача, а также из подробного рассказа Гали — жены Юрия я узнал его печальную историю.

Затем я попросил показать мне Юрия, и вместе с Пантелеймоном Константиновичем мы вошли в палату.

Там лицом к стене лежал человек с темно-русыми волосами. Когда он повернулся к нам, я увидел совсем молодое бледное лицо, черты которого исказила болезнь. Нижняя губа слегка отвисла, нижнее веко опущено. Речь невнятная, правая рука и нога неподвижны.

Это был Юрий Рылев, ранее красивый человек, высокого роста, с правильными чертами лица, — молодой преуспевающий учёный, недавно защитивший докторскую диссертацию.

Ещё в средней школе товарищи и учителя заметили его способность быстро решать сложные задачи. Впрочем, и по другим предметам он учился отлично и закончил школу с золотой медалью. Юрий успешно выдержал приёмный экзамен и, несмотря на очень большой конкурс, был принят на физический факультет университета. С первых курсов учился на пятерки, одновременно посещал научный кружок. За время пребывания в институте написал две научные работы и выступил с докладом на заседании научного студенческого общества. Способного студента оставили в аспирантуре. А через три года он уже защитил кандидатскую диссертацию и был оставлен на кафедре ассистентом.

Отец Юрия, профессор, был крупным учёным-медиком. Семья жила в достатке, но он поддерживал в ней атмосферу деловитости и бережного отношения к деньгам. Денег отец давал сыну столько, сколько ему было надо, но каждый раз требовал подробный отчёт о расходах. Отец говорил, что деньги достаются тяжёлым трудом и к ним надо относиться с уважением. «Ты же, — говорил он Юрию, — своих денег ещё не имеешь. А к чужим деньгам порядочный человек относится особенно строго». Когда Юрию нужно было купить одежду или особенно книги, отец давал безотказно столько денег, сколько требовалось. Но заранее заявил сыну, что на табак и вино он не даст ему ни копейки. Сам профессор не курил и не пил, с сожалением смотрел на курящих и особенно на пьющих и часто беседовал с Юрием на эту тему.

Мальчик умом понимал, что отец был прав, и долго не поддавался уговорам своих друзей.

Между тем у курящих ребят есть какая-то страсть обязательно научить этой привычке своих сверстников. Я помню, в деревне товарищи часто уговаривали меня взять папиросу в рот: «Да ты хоть попробуй, ну возьми просто в рот и пусти дым». Я брал у них папиросу, вставляя в рот зажженным концом, и начинал дуть. Дым выходил из мундштука наружу. «Ты затянись», — уговаривали ребята. «Нет, глотать дым не буду». Даже когда стал постарше, стал в таких случаях отговариваться: «Не хочу портить ваших папирос». — «А ты испорти, мы не возражаем». — «Ну хорошо, давайте испорчу».

Я брал папиросу, рвал её на мелкие части и бросал. Затем, обращаясь к товарищу, говорил: «Ну давайте ещё одну папиросу испорчу!» Ребята отставали. Ненадолго. Затем снова уговаривали меня. Но я все же выдержал и не закурил.

Юрий же в конце концов поддался на уговоры и начал курить. Скоро пристрастился к этому и стал курить много, чем сильно огорчал своего отца.

У них в семье уважалась трудовая дисциплина. С раннего возраста Юрий был приучен прибирать за собой и помогать взрослым во всех домашних делах.

Отец и мать любили повторять, что всякий труд благороден и никакой работы стыдиться не надо. Поэтому мальчик помогал матери мыть посуду, готовить пищу, стирать бельё, мыть пол… Делал он это всё легко, быстро и, выполнив поручения отца и матери, бежал к себе готовить уроки. С охотой читал. Пушкин был его любимым поэтом и писателем, он с ним не расставался.

Отец его, когда Юрий был ещё совсем мальчиком, помогал ему в выборе книг, рассказывал о жизни писателей, о судьбе и истории особенно выдающихся книг и произведений. Так, Юрий ещё в школьные годы прочитал произведения Ломоносова, Державина, Жуковского, Крылова, Белинского, Добролюбова, Герцена. Затем перечитал всю классическую литературу: Толстого, Достоевского, Тургенева, Гончарова, Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Чернышевского. Знал он и наших лучших современных писателей, особенно тех, которые писали о жизни своего поколения, создавали в своих книгах широкую и верную картину современной жизни.

Многие стихи Пушкина, Лермонтова и Есенина Юрий знал наизусть и любил их декламировать в кругу друзей.

Подлость, обман и ложь Юрий презирал с детства, и часто в школе на него обижались ребята, когда он честно сознавался в том, что они вместе с ним натворили. На первой странице записной книжки он написал фразу, неизвестно откуда взятую или пришедшую ему на ум: «Благородство окрыляет, подлость ползёт и жалит».

Отец его любил медицину, считая, что это самая благородная и самая нужная для людей профессия. Хотел и сына приобщить к ней, но тот с раннего детства увлекался математикой. И хотя Юрию очень не хотелось огорчать отца, он вежливо, но твёрдо настоял на своём. Профессор смирился с решением Юрия и стал ему оказывать всяческое содействие.

Юрий много и упорно работал, мало отдыхал, почти никогда не использовал свой отпуск, а отдохнет недельку и опять сидит в библиотеке. А то вернётся в лабораторию и не выходит оттуда по нескольку дней.

Но однажды ему предложили путевку на Южный берег Крыма. И он поехал отдыхать. Этот отпуск остался у него в памяти на всю жизнь как нечто самое светлое и приятное. Тут же, на юге, он встретился с Галей Петруниной, бывшей в то время студенткой университета. Они всё время были вместе, ходили на экскурсии, взбирались на гору Ай-Петри смотреть восход солнца. А когда настало время прощаться, он продал свой билет и купил другой — до того города, где жила Галя. Придя к её родителям, попросил у них руки дочери.

Родителям Юрия Галя понравилась — скромная, умная, деловая, хорошая хозяйка. Она искренне полюбила Юрия и эту любовь перенесла и на его родителей: стала им ласковой и послушной дочерью.

Через год у Юрия и Гали родился сын, а ещё через год — дочь. Галя взяла академический отпуск, а когда дети немного подросли, стала заканчивать учёбу. Жизнь всей этой большой дружной семьи протекала счастливо и безоблачно. Юрий продолжал научные изыскания. В тридцать три года он сделал важное открытие в своей области, за что ему была присуждена степень доктора наук. Он работал помощником заведующего кафедрой, хотя не только сверстники, но даже работники значительно старше его оставались на должности ассистента.

Кому-то из них не нравилось столь быстрое продвижение коллеги. Что делать? Самое лучшее в этом случае, конечно, и самому побыстрее добиться успехов, но этот путь труден, не каждому по плечу; и завистник избирает второй путь. И вот в дирекцию института поступает анонимное заявление, в котором Юрий обвиняется в аморальном поведении. Директор назначил комиссию. «Тут же явная клевета!» — сказал один из членов комиссии, едва дочитав письмо. «Не спешите, — возразил директор. — В письме никто не оспаривает научных достижений Рылева. Речь идёт о моральном облике учёного. Надо проверить факты».

Комиссия установила, что факты не подтвердились. Тем не менее Юрия вызвал директор и сказал:

— Я пригласил вас, чтобы предупредить о необходимости строго держать себя. Вы на виду, на вас смотрят студенты.

— Но ведь факты не подтвердились, — сказал Юрий.

— Верно, факты не подтвердились, но дыма без огня не бывает. Раз пишут, значит, вы даёте повод. Я вас обязан предупредить.

Юрия предупредили, а того, кто написал явную клевету, не предупредили. Безнаказанность подогрела его, и вскоре появилось новое письмо. И была назначена новая комиссия, новые разборы. Между тем Юрий находил в себе силы работать. Сообщил об интересных опытах своих исследований. Утверждая свои принципы в науке, он опровергал других, теснил их авторитеты, — наверное, и того, кто писал на него анонимные письма.

Вечером — звонок в квартиру Рылевых:

— Галя, это ты? Не стану называть свою фамилию, но поверь, я тебя уважаю, мне тебя жалко.

— А что меня жалеть? У меня пока все идёт хорошо.

— Ты или глупенькая, или сознательно закрываешь глаза. Твой Юрий давно уже имеет…

— Оставьте меня в покое! Я не хочу вас слушать.

— А ты и не слушай, а позвони ему в лабораторию и узнай — один он там или с девочкой?..

Трубка повешена, а Галя в сильном смятении. Неужели это правда? Нет, не может быть! Это клевета!.. А что, если все же позвонить?..

Та, что позвонила, знала распорядок дня Юрия. В тот час он беседовал с аспиранткой. Галя набрала номер лаборатории, и, как на грех, взяла трубку аспирантка. У Гали ёкнуло сердце…

Будучи от природы человеком порядочным, Юрий легко верил людям. Легковерность присуща честным натурам. Потому их так легко ссорить между собой.

Как ни знали друг друга люди, как ни верили они своим друзьям и близким, клевета разъедала их взаимное доверие. В сердце заползли подозрения, сомнения, в конце концов они приводили к неприязни.

Жизнь Юрия превратилась в сплошную пытку. Бесконечные вызовы, объяснения мешали работать, расстраивали все планы. Среди членов комиссии, среди начальников, приглашавших Юрия на беседу, были разные люди: чаще всего умные, понимающие; с ними было легко разговаривать, но встречались и недоброжелатели. Во главе одной комиссии был именно такой человек. Он по заявлению, ещё до прихода в лабораторию уже составил мнение о виновности Юрия и задавал вопросы и записывал только то, что могло укрепить его в заведомо ложном убеждении. Говорит ли ему Юрий или заведующий кафедрой, или кто ещё из тех, кто болеет за дело, он демонстративно не слушает, перебивает. На одну сотрудницу, которая положительно оценивала и работу, и поведение Юрия, он даже закричал.

Конечно, выводы этой комиссии были строги и не справедливы.

Положение Юрия ещё более осложнилось.

Слабые люди в подобных обстоятельствах выбиваются из колеи, начинают пить. Другие ударяются в меланхолию, а то и в панику. Наконец, третьи, напрягая все силы против клеветы, не теряют самообладания, продолжают работать, но при этом их психика испытывает такие перегрузки, что приходит постепенно к полному расстройству. Чаще сдают сердце, сосуды или нервы.

Юрий Рылев принадлежал к последней группе. Продолжая работать, он почувствовал сильные головные боли. Обратился к врачу. У него признали начало гипертонической болезни, посоветовали меньше работать, больше отдыхать, бросить курить.

Он и сам чувствовал, что всё это ему надо сделать, но не мог нарушить привычный строй жизни. На это тоже нужны были силы.

И вот однажды утром Юрий, как всегда, встал рано и сел за письменный стол. Собрал нужные тетради, книги, разложил их перед собой, но сосредоточиться не мог. Головная боль, не покидающая его несколько месяцев, после сна становилась легче, и он пользовался утренними часами, чтобы хоть немного поработать. Но вчера он расстроился и спал плохо. Приходил заместитель директора.

— На вас опять заявление, — сказал он не то с досадой, не то с раздражением. — Вот читайте.

В заявлении была явная чушь, и тем не менее у него в голове появились такие спазмы, что он перестал читать и сжал руками виски. Когда боль уменьшилась, он посмотрел на подписи: среди других фамилий он увидел фамилию своего… товарища. Глазам не верил: Герман Михайлов!

Ничего не сказав, Юрий вернул заявление. Весь день он был рассеянным, ни с кем не говорил, а если с ним разговаривали, отвечал невпопад. Голову разламывало, долго не мог уснуть. Чередой проходили воспоминания о многолетней дружбе с Германом.

В студенческие годы они почти всё время занимались вместе и часто ходили вдвоём. Герман бывал и в доме Рылевых. Юрий также нередко заходил к нему домой. Жили Михайловы хорошо, можно сказать, богато. Герман всегда имел карманные деньги, хотя родители его вроде бы не занимали больших должностей. «Бережливые люди», — думал Юрий, восхищаясь их способностью создать в доме такой уют и порядок.

Герман был весёлый, не лишённый обаяния молодой человек. Он был прост в обращении с людьми, быстро сходился с товарищами, особенно с девушками. Правда, Герман иногда вольно и неуважительно отзывался о них, но Юрий относил эту черту своего товарища к некоторой раскованности поведения, которую Герман проповедовал.

Герман Юрию сразу понравился. Разбитной, бойкий на язык, он был находчив и смел. Умел высмеять товарищей и даже учителей, но делал это всегда так, что сам оставался в стороне. Напишет какую-нибудь пакость про учительницу и подсунет записку товарищу. Тот прочтет, посмеется и передаст другому. Когда до учителя дойдет, про Германа никто и не вспомнит.

Юрий искренне смеялся над выдумками Германа и даже прощал ему привычку прятаться за спину других. Юрий сам так поступать бы не стал, но к своему другу относился снисходительно.

Иногда Юрия коробило циничное отношение Германа к девочкам. Но последний всегда находил оправдание своим словам и поступкам. Сам Юрий к девочкам относился чисто, оберегал их от грубости ребят, защищал от обидчиков. Циничное отношение Германа к девушкам продолжалось и позднее, когда они стали студентами.

В университете он открыто ухаживал за студенткой Надей Васильевой, дочерью известного в городе учёного. На людях заискивал перёд ней, а за глаза однажды сказал Юрию: «Влюбилась как кошка, не отвяжешься». Юрия коробило от таких слов, и он тут же выговаривал: «Во-первых, нехорошо говорить так о девушке, с которой ты дружишь. А во-вторых, похоже на то, что ты в неё влюбился и не отпускаешь её ни на шаг!»

Дружба Германа с Надей продолжалась долго. Они вели себя как муж и жена и всем говорили, что, как только кончат институт, зарегистрируются. Однако уже на 4-м курсе Герман стал избегать Надю, которая побывала в больнице и вышла оттуда бледной, осунувшейся, грустной.

Вскоре узнали, что Герман женился на другой студентке. Юрий возмутился поступком товарища.

— Ты опозорил девушку, так не поступают порядочные люди.

Герман молчал.

А когда Юрий особенно стал допекать его, с виноватым видом заявил, что его родители не захотели, чтобы он женился на Наде Васильевой.

— Ну, брат, — воскликнул Юрий, — ты и показал себя. И лицо свое, и характер. Это подлость вдвойне. С тобой и знаться не следовало бы.

Они долго не встречались. Но постепенно Юрий потеплел, и они снова стали дружить.

По существу, Юрий и Герман были разными во всём. Юрий был трудолюбив, Герман уклонялся от труда, особенно чернового, физического. Он считал физическую работу «божьим наказанием». Юрий был скромен, Герман бесцеремонен и часто лгал. Для Юрия данное им слово — закон, для Германа ничего не значило нарушить своё слово. Более того. У него была даже своя философия на этот счёт. Он считал, что только то слово надо выполнять, которое ты дал своему близкому человеку. Если же человек далёк от тебя, то выполнять слово необязательно.

И, несмотря на полную противоположность характеров и взглядов, они много лет дружили, да так, что друг без друга не обходились ни одного дня. Особенно до окончания средней школы. После десятого класса пути их разошлись. Юрий пошёл на физико-математический факультет университета, Герман — на литературный.

Но, поступив на разные факультеты, они оставались друзьями и по-прежнему часто ходили друг к другу в гости.

Юрий искренне и тепло относился к своему другу. Он верил в большую мужскую дружбу и даже идеализировал её. Он очень жалел, что им не пришлось на фронте доказать, что значит их святая дружба.

Юрию нравилось, что Герман всегда охотно его выручал. Понадобится ли ему какая-нибудь книга, Герман всегда её достанет. Если Юрию понадобится приобрести что-либо модное из одежды — и тут Герман придёт на выручку.

С возрастом Юрий все больше видел в своём друге недостатков, но он многое умел прощать людям — может быть, слишком многое. Думал, что это всё шелуха, наносное, пройдёт немного времени, Герман возмужает и дурь из него вылетит. Юрий пуще всего боялся проявить свою неверность в дружбе. В его записной книжке сохранилось немало высказываний мудрецов о дружбе…

Для истинных друзей
Ты жизни не жалей.
Но отличать умей
От недругов друзей.

«Что же Герман? — думал Юрий, размышляя над письмом. — Или он всегда был недругом, а носил личину друга, или он забыл святой закон дружбы и предал товарища? И не только предал. Он как бы всадил ему в спину нож в такое трудное время…»

Вспомнилось изречение, которое он много раз читал: «Как в дружбе, так и во вражде поставь определённые границы доверчивости твоей и неприязни, пока тысячу раз не проверишь человека. Пусть первая не доходит до того, чтобы стать опасной, а вторая — непримиримой. В делах могут быть очень странные превратности…»

Перевёл эти мысли на Германа. «Может быть, я напрасно доверился ему и открыл перед ним своё сердце, как перед братом? А чем он заслужил такое доверие с моей стороны?..»

Открыл книгу, начал читать:

«Не доверяй всем тем, кто выказывает тебе чрезмерную любовь, едва успев познакомиться с тобою и не имея на то достаточных оснований. Будь также осторожен с теми, кто смущённо признаётся тебе, что повинен во всех основных человеческих добродетелях, которые он именует слабостью». «Странно, — подумал Юрий. — Это явно как будто с Германа списывали. Он с первых же дней, ещё не узнав меня, выказывал свою любовь я преданность. А уж о своих добродетелях он говорил всем и каждому и нисколько этим не смущается. Почему это так, я ведь это всё читал. Почему же я на это не обратил внимания? Наконец, за что я уважаю Германа?..»

Вспомнил, как Герман, будучи аспирантом, опубликовал подборку своих стихов. В глазах многих товарищей — всех, кто знал Германа, его престиж резко поднялся. В душе и Юрий восхищался талантом товарища, хотя стихи его многие находили бесцветными. Он, конечно, обладал способностями, но для развития ему не хватало упорства, трудолюбия. Только трудолюбие, доходящее до одержимости, поможет развить природный дар.

Примером этому являются все наши выдающиеся учёные, писатели, поэты. И лучший образец — А. С. Пушкин. При его могучем поэтическом даровании он обладал феноменальной работоспособностью. О его трудолюбии говорит и его словарный запас. Как известно, он составляет 22 тысячи слов и не имеет себе равного. А ведь чтобы эти слова употреблять, надо знать их значение.

Народная мудрость гласит: «Человек неталантливый, но трудолюбивый может достигнуть большего и принесёт народу пользы больше, чем человек талантливый, но нетрудолюбивый».

Расхваленный сверх меры, Герман зазнался, перестал трудиться. Его всюду представляли талантливым поэтом, а на самом деле он писал пустые, ординарные стихи. Вскоре его перестали хвалить, но, привыкший к лести, он решил, что его затирают. Окружил себя такими же, как он, неудачниками, недовольными всем на свете. Они вместе пили, хвалили друг друга, говорили, что их не понимают, и… опускались всё ниже. Перед посторонними выхвалялись, старались блеснуть учёностью. А люди этого не любят, воспитанный человек придерживается правила: носи свою учёность, как носят часы, — во внутреннем кармане, и не вынимай их только для того, чтобы показать, что они у тебя есть. Юрий продолжал верить в способности друга, но часто ему говорил: ты мало работаешь и много говоришь о своём таланте.

Герман раздражался при таких замечаниях; особенно же его бесило трудолюбие Юрия. Тот не щадил себя на работе и на глазах у всех вырастал в большого учёного. И чем дальше продвигался Юрий, тем сильнее завидовал ему Герман.

Талантливый человек порадовался бы успехам своего друга, ибо мера талантливости прямо пропорциональна благородству характера человека, его порядочности. Но Герман превратился в завистника.

«Неужели зависть? — пришла вдруг догадка Юрию в горестные минуты размышления над письмом. — Зависть, это низменное чувство, водило его рукой… Что же другое могло побудить на такой низкий поступок?»

Юрий так был потрясен предательством товарища, что не мог ни делать ничего, ни думать ни о чём. В жизни своей он встречал немало неудач, неприятностей — нередко приходилось ему сталкиваться с заведомой ложью, неприятием его идей, мыслей. Жизнь есть жизнь, даже у самого удачливого человека хватает огорчений и непредвиденных затруднений. И он всегда терпеливо, не теряя достоинства и такта, преодолевал всякие препятствия, проявлял завидное терпение и упорство в достижении поставленных целей. Неудачи не обескураживали его, он не терялся, не терзался сомнениями и тем более не впадал в панику. Сам себе любил повторять: «Это естественно, этого следовало ожидать — лёгких побед не бывает. Случаются, конечно, лёгкие удачи, но они редки, на них нельзя рассчитывать». Так он мысленно рассуждал сам с собой, готовя себя, свою психологию к труднейшим делам, к решению таких задач, которые потребуют всё больших и больших сил. И верил, знал: такая философия помогает ему, служит подспорьем в решении научных задач, в преодолении мелких и крупных жизненных неурядиц. Но здесь он сник: предательство товарища его как обухом ударило. Враз, в один миг обрушился целый мир привязанностей, надежд, воспоминаний. Зашаталось главное, что держало его в жизни: вера в людей. Думалось невольно: «Если уж товарищ так поступает, то что же другие?.. Что же они такое — люди?.. Стоит ли для них трудиться, тратить так много сил?..»

Грустные это были мысли, тяжкие…

Он помнит, как Герман чуть не втянул его в одну компанию. Он обратил внимание на то, как настойчиво эти люди уговаривают новичков следовать их примеру и, если кто отказывается, поднимают того на смех, как «труса» или как «святошу». Чаще всего это пустые, никчемные люди, которые мнят о себе много и хотят быть на виду. Однако, не имея возможности блеснуть перед своими друзьями какими-то высокими и благородными поступками, они стараются превзойти друг друга в пошлости.

В этой компании, Юрий заметил, широко распространены выражения: «действовать как мужчина», «говорить как мужчина с мужчиной» и т. д., что чаще всего значит действовать грубо, говорить нецензурными словами и т. д. Но Юрий с детства, ещё от отца усвоил, что вульгарность речи есть признак вульгарности и заурядности. В этой компании он совсем не видел людей, которые бы проявляли спокойную уверенность и невозмутимость в сочетании со скромностью.

Быстро раскусив сущность ребят, составлявших эту компанию, ясно увидев их пустоту, Юрий покинул их и больше туда не возвращался.

Но он хорошо помнит, что даже среди этих людей измена и предательство по отношению к своему другу считались самым постыдным поступком…

У Юрия разладился сон. Иногда целую ночь напролёт не смыкал глаз. Он лежал, погасив свет, а мысли одна другой печальнее неслись в его разгоряченной голове. Как ни старался, как ни убеждал себя Юрий, он не мог унять возмущение вероломством Германа. В течение стольких лет так хитро и коварно играть роль товарища!..

Бессонные ночи отрицательно сказались на здоровье Юрия. Однажды к утру он почувствовал, что его голову сдавливает тисками. Попытка встать с постели кончилась тем, что он чуть не потерял сознание и вынужден был снова лечь. Только после того, как он почувствовал, что не может даже поднять головы, он позвал отца и все рассказал ему.

Отец сильно забеспокоился. Созвонившись со своим институтским товарищем, профессором Булатовым, он попросил его приехать и проконсультировать сына.

Они оба долго его обследовали, но установить причину болезни не могли. Порекомендовав больному покой и сердечные, решили наблюдать, как потечёт болезнь дальше.

Следующую ночь Юрий провёл так же беспокойно. Принял большую дозу снотворного, забылся ненадолго тяжёлым сном и проснулся весь в поту. Головная боль усиливалась. Утром он попросил его поднять. Но когда Юрия поставили на ноги, он тут же потерял сознание. Его уложили в постель, сделали укол. Долгое время Юрий не приходил в сознание, а когда очнулся — правая нога и рука не слушались его. Инсульт!..

Стали растирать руку и ногу. Постепенно появилась слабая чувствительность и лёгкие движения в руке и ноге. Но он не мог говорить. Речь потом хоть и возвращалась, но была невнятной.

Снова позвали профессора Булатова. Он поставил диагноз правостороннего гемипареза (то есть неполного паралича), порекомендовал положить больного в клинику. За это время Юрию опять стало хуже. Наметившееся было улучшение в движениях конечностей и в произношении слов вновь сменилось ухудшением состояния. Головные боли нарастали. Больной часто терял сознание.

Галя и Таня не отходили от больного. Как только Пантелеймон Константинович Булатов упомянул, что он хотел бы проконсультировать больного со мною, Таня тотчас же прибежала ко мне. Поняв из её сбивчивого рассказа трагичность ситуации, я, отложив все дела, пошёл в терапевтическую клинику, где лежал Юрий. Пантелеймон Константинович вместе с отцом Юрия подробно рассказали мне ход заболевания. Требовалось срочно установить диагноз и наметить лечение, пока не наступил полный паралич.

Что здесь могло быть? Кровоизлияние в мозг? Но в этом случае у больного не наблюдалось бы периодов улучшения и ухудшения, был бы стойкий паралич. Пока же заболевание шло наподобие перемежающейся хромоты, которая случается при сосудистых заболеваниях нижних конечностей. Может быть, и здесь дело в сосудах, питающих мозг? А если так, то что именно явилось причиной паралича: спазм, закупорка, тромб или разрыв сосуда?

Несомненным для меня было одно: болезнь явилась результатом перенапряжения нервной системы, вызванного конфликтной ситуацией, искусственно созданной его недругами. Подобные явления существовали во все времена.

Страх перед голодной смертью, холодом, перед грозными явлениями природы, любовные драмы, смерти близких, наконец, встречи с врагами, соперниками, схватки с ними ставили человека на грань крайнего психического напряжения. Как правило, в эти моменты он действовал: кидался в драку, убегал, догонял, строил преграды, добывал пищу. Психическое напряжение спадало, нервы находили разрядку.

В наше время в большинстве случаев в моменты эмоциональных нагрузок, даже самых крайних, человек вынужден «включать тормозную систему», то есть стараться в любых обстоятельствах сохранить спокойствие. «Казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство» (С. Есенин). О человеке, умеющем держать себя в постоянной, подобающей его личности форме, обычно говорят: человек культурный, воспитанный, волевой — этот лица не уронит, ведёт себя с достоинством и т. д. И это, конечно, правильно. Такое поведение соответствует самым высоким понятиям о морали современного человека, его нравственности, поведении. Но в этих случаях нагрузку на себя принимает нервная система. Однако наши нервы, как и всё на свете, имеют определённый запас прочности. Постепенно этот запас иссякает, и появляются аномалии, болезни, которые являются прямым или косвенным следствием перенапряжения нервной системы. Таких аномалий много, их не счесть; трудно найти в организме участок, который бы не находился в зависимости от состояния нервной системы и на который бы перенапряжение или стресс не действовали.

Тяжелый стресс возникает под влиянием чрезвычайных раздражителей: сильная интоксикация, инфекция, ожоги, травма и т. д.

Если в результате «чрезвычайного раздражителя» возникают повреждения или «поломы» в виде различных патологических процессов, развивается усиленная деятельность всех механизмов, приспосабливающих организм к новым условиям.

Стрессовые воздействия ведут к глубоким нарушениям функций всех систем и органов, которые мобилизуют свои силы на борьбу с раздражителями. Возникает усиленная деятельность сердечно-сосудистой системы, нервной системы, всех эндокринно-гармональных механизмов. Надпочечники выбрасывают в кровь большое количество адреналина. Последний вызывает бурный спазм сосудов, что ведёт к усилению деятельности сердца, лёгких, печени, к чрезмерному расходованию энергетических ресурсов.

При длительном или очень интенсивном действии раздражителя адаптационные способности организма могут оказаться недостаточными или быстро израсходованными. Это приводит к потере или истощению возможностей к сопротивлению, к развитию дистрофических расстройств, возникновению заболевания и даже к гибели организма.

Дальнейшее развитие этого вопроса, в частности русскими учёными, с точки зрения учения И. П. Павлова о нервизме показало, что стресс может возникнуть не только от каких-то физико-химических воздействий на организм, но и от психической травмы в виде грубого слова, неприятного сообщения, тяжёлого горя.

Отсюда появился новый термин «психоэмоциональный стресс», который может производить не меньше разрушений в организме, чем действие любых физических агентов.

Большую работу проделал профессор В. Г. Старцев, который в течение двадцати лет экспериментально изучал этот вопрос на обезьянах. Он доказал, что психоэмоциональный стресс сопровождается глубокими сдвигами во всех физиологических системах: возбуждение, изменение электрокардиограммы, сердечного ритма, артериального давления, состава крови, уровня сахара в крови, гормональной картины, желудочной секреции. Ему удалось доказать, что только тот психоэмоциональный стресс приводит к болезни, который повторно прерывает естественное, нормальное возбуждение какой-либо системы. Для обезьян мощным психоэмоциональным стрессом является придание ей неподвижности, так называемый иммобилизационный стресс. Но могут быть применены и другие виды стрессов, как, например, увод от самки или ловля убежавшей из вольера обезьяны. И если нормальное пищевое возбуждение, то есть обычную еду, повторно прерывать иммобилизационным или другим стрессом, это приведёт к хроническому нарушению условных пищевых рефлексов, к желудочной ахилии, к предраковым заболеваниям желудка.

Применение усиленной работы сердечно-сосудистой системы при пятиминутном преследовании обезьянки с последующей её иммобилизацией приводит к гипертонии и инфаркту миокарда. При комбинации сахарных нагрузок с иммобилизацией развивается сахарный диабет и т. д. То есть экспериментально доказана возможность возникновения тяжёлых заболеваний различных систем и органов под воздействием психоэмоционального раздражителя.

Данные, полученные на обезьянах, помогают нам найти объяснение причин возникновения целого ряда заболеваний человека под влиянием психоэмоциональной травмы.

Можно легко представить, что если обычный приём пищи будет прерван каким-то неприятным телефонным разговором или ссорой, например между супругами, то сразу же нарушается нормальный пищевой рефлекс, желудочный сок перестает вырабатываться, наступает расстройство функции пищеварения. Повторные психоэмоциональные стрессы во время приёма пищи могут привести к тяжёлому расстройству функции всего пищеварительного тракта с последующим органическим заболеванием.

Если повторно во время энергичной деятельности сердечно-сосудистой системы будет иметь место психоэмоциональный стресс, может возникнуть серьёзное заболевание сердечно-сосудистой системы. Если в рабочем коллективе, скажем, начальником создана нездоровая обстановка, то уже при приближении к кабинету начальника у подчиненного будет сердцебиение, «как после десятикилометрового пробега». И если при такой возбуждённой работе сердечно-сосудистой системы возникнет психоэмоциональный стресс, это неизбежно скажется на функции сердечно-сосудистой системы. При повторных стрессах в подобной ситуации возникает тяжёлое заболевание в виде стенокардии, инфаркта или гипертонии.

Большое значение на силу воздействия психоэмоционального стресса оказывает психологический настрой человека, при котором возникает стресс.

Если человек, уже идя на работу, думает о ней с неприятным чувством, если у него при одной мысли о своих сослуживцах болезненно сжимается сердце, в этих случаях стресс окажет более сильное воздействие, чем на человека, идущего на работу как на праздник.

Приведённые нами краткие данные показывают, что здоровая обстановка на службе и дома, взаимное уважение и бережное отношение друг к другу, к человеческому достоинству товарища по работе и семье часто предохраняют или резко снижают степень воздействия на человека любого психоэмоционального стресса.

Очень важно отношение человека к раздражителям, умение относиться даже к очень неприятным явлениям как можно проще, легче, не придавая им особого значения, не отводя им в своём сердце много места. Тут надо подключать интеллект, ум, развивать в себе способность самоанализа, самоконтроля, самонастроя. Надо постараться воспитать в себе не только способность «казаться улыбчивым и простым», но и быть таковым.

Слабости людей, их пороки, встречающиеся ещё некрасивые поступки, взрывы нетерпимости следует воспринимать спокойнее, как нечто такое, что не вами заведено и вы одни не сумеете это исправить. На мой взгляд, тут необходимо выработать в себе некоторую снисходительность к подобным поступкам, умение понять и, может быть, извинить минутную слабость человека, особенно близкого вам. Разумеется, я не призываю к всепрощению, не советую подставлять левую щеку, если вас ударили по правой. Нет, конечно, за всякую подлость, хамство человека следует наказывать, ставить его на место — иначе он распояшется и будет ещё больше приносить людям зла.

Но ограждать своё сердце, свою нервную систему, своё здоровье от неприятных раздражителей — этому следует научиться, это необходимо для здоровья.

Юрий Рылев, всецело занятый наукой, не смог оказать сопротивления неблагоприятным раздражителям, и возникший в результате внутреннего конфликта психоэмоциональный стресс оказал губительное влияние на его сосуды в самом ответственном месте, на сосуды, питающие мозг.

Что мне было делать? Казалось бы, чего проще ответить, что это не по моей специальности. Что надо проконсультировать и лечить у невропатолога и т. д. Но можно ли было так ответить, когда все здесь присутствующие отлично понимали: только какое-то чрезвычайное вмешательство может предупредить катастрофу. И столько было в их лицах горя и мольбы, что я тут же решил, что надо сделать всё возможное и невозможное, чтобы спасти Юрия.

Я распорядился перевести больного в нашу клинику и срочно провести ему специальное исследование.

Надо было ввести контрастное вещество в аорту, с тем чтобы оттуда оно попало в сосуды, снабжающие кровью мозг. И в этот момент произвести серию снимков.

На рентгеновских снимках оказалось, что левая внутренняя сонная артерия, питающая левую половину мозга, закупорена полностью. Это значит, что очень скоро гемипарез перейдет в полный паралич. Есть ли надежда восстановить проходимость сосуда, а тем самым питание мозга, можно сказать лишь во время операции, которая сама по себе представляла большой риск.

Надо было вскрывать сосуд, питающий мозг. А если не удастся восстановить его проходимость? А если наступит разрыв сосуда и его надо перевязать? А если начнётся большое кровотечение, которое не удастся остановить?

Я знаю по прежнему опыту, как опасно иметь дело с сосудами на шее! Ведь если из-за возникшего кровотечения придётся перевязать сосуд, питающий мозг, то в большинстве случаев наступает смерть. А к этому надо быть всегда готовым. Более того. Если для работы на сосуде мне придётся его пережать даже временно, то и это уже большой риск, ибо если пережатие продлится более 3—4 минут, то наступит кислородное голодание и гибель мозга с тем же печальным исходом. Наконец, больной столь ослаблен, что может не перенести такую операцию! А как я выйду из операционной, как буду смотреть в глаза отцу, жене, его друзьям? Не лучше ли отказаться от такой рискованной операции, которой я ещё не делал, хотя давно уже и готовился к ней?!

Все эти сомнения я изложил перед Пантелеймоном Константиновичем и членами семьи Юрия. Видя совершенно безнадёжное состояние больного, они сразу же согласились на операцию.

Я решил делать её тотчас же, вечером, не дожидаясь утра, так как каждый час тут мог иметь решающее значение. Когда я вышел из палаты, где лежал Юрий, за мной следом вышла Галя.

— Фёдор Григорьевич, — сказала она со слезами на глазах, — сделайте так, чтобы Юрий остался жив. Если он умрет, я также не буду жить. Ведь в его болезни виновата прежде всего я, и этого я себе никогда не прощу.

Надо сказать, что, как только обнаружилось у Юрия столь серьёзное заболевание, Галя не находила себе места от тяжёлых переживаний, беспокойства за судьбу мужа и постоянных упрёков себе, что она своими глупыми ревнивыми подозрениями подливала масла в огонь, который сознательно разводили недруги Юрия.

Уже с первых жалоб его на головные боли, которые — она это хорошо видела — он тщательно скрывал, она вдруг сразу испугалась за него и как будто другими глазами посмотрела на всё, что делается вокруг.

Увлечённый своей работой, ничего не подозревая, он старался оправдываться, «вины не зная за собой» и чувствуя, что его оправдания оказываются шаткими перед хорошо подтасованными «фактами», нервничал, тяжело переживал своё бессилие.

Когда Галя увидела, что муж уже почти разбит параличом, что к этому всё идёт, что над ним нависла смертельная опасность, чувство собственной вины стало мучить её.

Тяжело переживал болезнь своего любимого ученика и руководитель кафедры, слишком поздно понявший всю несложную механику хорошо задуманной травли молодого учёного. Со всех сторон нам звонили, обращались лично, прося сделать всё возможное для спасения молодого учёного, сына, мужа, отца маленьких детей!

Но нас не надо было ни о чём просить. Мы и без этого принимали все меры к тому, чтобы спасти Юрия.

Очень сложно было определить место поражения сосуда, вызвавшего паралич. Процесс мог быть внутри черепа. И тогда наше хирургическое вмешательство было бы бессмысленно. Хорошо, что у Юрия была выявлена закупорка внутренней сонной артерии, и это давало какую-то надежду. Но что за процесс в сосуде? Может быть, полное заращение просвета сосуда, как мы говорим, его облитерация, и тогда мы бессильны помочь больному. Если же окажется артериосклеротическая бляшка, прикрывающая просвет, тогда есть надежда, что мы её удалим и восстановим проходимость сосуда.

Но тут мог быть и тромб, закупоривающий сосуд и уходящий глубоко в полость черепа. И тогда все будет зависеть от того, удастся ли извлечь тромб из сосуда. Словом, была сотня различных ситуаций, в каждой из них Юрия подстерегала смертельная опасность, а меня полная неудача.

Мне предстояла одна из тех операций, которые тяжело отзываются на моем собственном состоянии. Несколько часов я буду стоять у стола и испытывать сильнейшее нервное напряжение. В случае благополучного исхода меня ждёт много беспокойных дней и бессонных ночей послеоперационного периода. В случае неудачи… Ещё более изнурительные часы, когда вся нервная система будет напряжена до предела. А умри больной? Нередко бывает так: вначале просят, умоляют, на любой риск согласны, а умрет больной, и разговаривать с хирургом не хотят, а кто грозит, заявление пишет. Всё ведь бывало в жизни.

Так не лучше ли сказать, что я этих операций не делаю, что я не хочу рисковать, и выписать больного?

Читатель, конечно, скажет: «Что вы, как можно? Ради человека надо идти на риск».

А многие ли из вас, дорогой читатель, ради человека идут на риск? Не чаще ли мы встречаем такое отношение — лучше я уклонюсь, зато мне спокойнее будет.

Очень многие и уж слишком часто и у нас употребляют слово «нет», хотя оно нередко означает бегство с поля боя.

Было бы очень хорошо, если бы каждый на своём посту отвечал бы за слово «нет» ещё больше, чем за слово «да». Тогда бы у нас реже наблюдались случаи бездушия, бюрократизма, невнимательного отношения к человеку. Тогда бы и вышестоящим организациям меньше пришлось бы разбирать жалоб и решать вопросов.

Итак, операция!..

Вскрыв участок шеи, я обнаружил артериосклеротическую бляшку. Она полностью закрывала просвет сосуда, питающего мозг. От бляшки вверх по сосуду шёл тромб длиной в 12 сантиметров. И он тянулся до внутримозговых разветвлений сосуда. Бляшку убрали сравнительно быстро, но тромб… Длинный, рыхлый, он всё время грозил разорваться. Я тянул его и чувствовал, как лицо моё заливает потом.

И когда вытянул, сразу же восстановилось нормальное кровоснабжение мозга…

После операции больной проснулся быстро. Когда он совсем пришёл в себя, первое, на что обратил наше внимание, — это перестала болеть голова. Речь значительно улучшилась. Заторможенные движения стали более активными. Сознание прояснилось. Постоянный туман и какая-то завеса, которая появлялась перед глазами, исчезли. Зрение стало чётким.

Юрий быстро поправлялся. Через десять дней мы разрешили ему ходить, а через три недели он выписался из клиники. Отдохнув несколько недель сначала дома, а затем уехав вместе с Галей в санаторий, Юрий вернулся в институт полноценным работником.

2

После того как Юрий Рылев выписался из клиники, я долго думал о нём и других больных, которые были поставлены на грань катастрофы не каким-то несчастным случаем, не болезнью от каких-то микробов, не от врождённых недостатков. Нет. Их болезнь так же, как тяжёлое состояние на грани инфаркта у профессора Гафили, есть результат действий других людей, в том числе таких, которые назывались друзьями, добрыми знакомыми.

Я вообще высоко ценю крепкую дружбу, особенно если эта дружба основана на общих жизненных целях, на родстве высоких благородных помыслов. К сожалению, и среди мужчин, даже очень уважаемых, встречается немало людей, преследующих в дружбе только свои, эгоистические цели. Такие люди ненадёжны, на них не стоит и рассчитывать. Они вас не предавали, не делали вам зла, но они и помнят о вас лишь в тех случаях, когда вы им нужны. При этом они сами по себе могут быть и неплохими людьми, но у них, по-видимому, превратное понятие о дружбе.

У меня есть хороший знакомый, инженер, с которым мы встречаемся хоть и редко, но с удовольствием. Это большой специалист в своём деле, эрудированный человек, приятный собеседник. Но он может многие месяцы не звонить. А если позвонит, значит, что-то я ему понадобился. То у него «маленькую пневмонию» обнаружили — надо посоветоваться и подлечиться, то какие-то непорядки в почках нашли — надо бы провериться, то дочку надо проконсультировать.

Встретимся, подлечимся, проверимся, и вновь на много месяцев приятель и голоса не подаёт.

А тут как-то вернулся в город из длительного путешествия и звонит. Спрашивает о здоровье, о том, как провёл лето, рассказывает о том, где был и что делал это лето. Разговор идёт долго, и никаких намёков на необходимость подлечиться, посоветоваться. «Вот, — думаю я, — вспомнил обо мне! Соскучился и звонит, чтобы поговорить». Только я этак подумал, а он «под занавес» и говорит: «А вы помните название лекарства для лечения моей поясницы? Когда мы этим займёмся?!» У меня так всё и оборвалось. Вот ведь как, даже один раз не выдержал! Я, конечно, и виду не подал. Назначил время, удобное для нас обоих.

Ещё более характерную историю рассказал мне мой друг Иван Владимирович. Работал он собственным корреспондентом «Известий» в Донбассе. Там познакомился с местным писателем, уважаемым в городе человеком. Как-то звонит этот писатель Ивану Владимировичу и ведёт с ним примерно такой разговор:

— Как живёшь? Как здоровье? Над чем работаешь? Как чувствует себя супруга? Как дочка?.. и т. д. — А под конец: — Не можешь ли поговорить с начальником шахты — пусть мне отпустит угля.

— А сам-то?

— Мне он может отказать, а тебе не посмеет. Тут ведь все законно…

— Ладно, поговорю.

Проходит какое-то время. Вновь звонит приятель. Говорит те же слова: «Как живёшь? Как здоровье? Над чем работаешь?»

И под конец: «Не можешь ли поговорить с таким-то? У них там доски бросовые есть. Они им ни к чему, а мне на даче сараюшечку пристроить…»

«Ладно, поговорю».

Проходит время, снова телефонный звонок. И снова приятель:

«Как живёшь? Над чем работаешь?..»

«Хорошо работаю, и жена чувствует себя хорошо и дочка… А тебе, наверное, нужно что-нибудь?»

«Да вот, видишь ли, кирпича не хватило…»

Разумеется, такие отношения ничего общего с дружбой не имеют. Мои друзья усвоили совсем другой модус: телефонный звонок. Говорит Николай Иванович… Или Юрий Георгиевич… Или Иван Владимирович, или ещё кто…

— Фёдор Григорьевич, как здоровье? Нормально? Может, нужно чего? Мы давно не видались.

— Спасибо, всё нормально, а повидаться бы действительно нужно.

Когда я в отъезде, позвонят домашним, спросят, что да как, когда приедет Фёдор Григорьевич.

А если за чем-нибудь обратишься, то от них за многие годы я не услышал слова «некогда» или «нет». Иногда отлично знаю, что другу моему некогда. Что земля у него горит под ногами. Спросишь:

— Вы спешите? Вам некогда?

— Да нет, — отвечает, — всё нормально. Никуда я не тороплюсь.

Большое впечатление производит на меня отношение к своим друзьям со стороны Кирилла Яковлевича Кондратьева… Зная объём его работы, его занятость, я всегда с восхищением слушаю, как Кирилл Яковлевич спрашивает, всё ли в порядке, не нужна ли помощь. А тут на днях я сломал себе поперечный отросток позвонка и вынужден был лежать, к тому же правой рукой я не мог писать. Вынужденное бездействие для меня было невыносимо. Уже через несколько часов после травмы позвонил Кирилл Яковлевич, справился о здоровье, спросил, не нужна ли помощь.

— Я скоро приеду навестить вас.

Приехал ко мне на дачу. Сидит минут сорок, час. С улицы доносится сигнал машины. Я смотрю на него. А он спокойно говорит:

Это такси. Я же с ним договорился, а он меня выдал.

Оказывается, он не мог отпустить машину, так как в городе у него (а приехал ко мне на дачу) срочное совещание.

А на следующий день позвонил и говорит:

— Вы сейчас работать не можете, так вам самое подходящее поговорить с кем надо. Вы как-то хотели встретиться с работником нашего университета. Как вы смотрите, если завтра мы с ним подъедем к вам и вы сможете выяснить с ним все вопросы?

— Это очень хорошо, — говорю я. — Но зачем же вам-то ехать ко мне на дачу, тратить время, которого у вас всегда в обрез?

— Ну, об этом вы не беспокойтесь, мне полезно отвлечься немного от своих книг.

Я-то знаю, какая это жертва для столь активного учёного, который дорожит каждой минутой, а тут надо потратить несколько часов.

— Кроме того, — добавляет он, — у нас в Комарове есть хорошая медсестра. Если вам нужны какие процедуры, вы скажите, мы вам её пришлем. Только позвоните.

Когда мы выразили свою признательность за такое внимание, Лариса Георгиевна, его супруга, говорит:

— В этом нет ничего особенного. У нас такое правило: если друг заболел или с ним случилась какая неприятность, мы все считаем, что это ЧП номер один. И все мы бросаемся ему на помощь, оставляя свои повседневные дела.

Как бы хорошо, если бы все люди взяли себе на вооружение такое правило. Чудесные у нас люди, но вот этого, очень важного свойства — заботы и внимания друг к другу — иногда недостает. Я же после знакомства с Кондратьевым никому не поверю, если он скажет, что у него не было времени позвонить и справиться о здоровье друга… Уж если Кирилл Яковлевич с его феноменальной загруженностью находит для этого время, то о других и говорить нечего. И за всех тех, кто, подобно мне, имеет таких чудесных, бескорыстных друзей, можно только порадоваться.

Глава V

1

В памяти моей вереницей проходят молодые люди. Юноши и девушки… Как по-разному складывалась у них жизнь, хотя большинство из них горели одним и тем же огнём любви к Родине, к людям, стремились к тем же благородным идеалам.

Далеко не все из них достигли вершин. Многие застряли в начале пути, разменяв свои годы на пустяки, с другими жизнь обошлась жестоко; третьи сдались, добровольно отказались от борьбы; четвертые по разным причинам не смогли добиться серьёзных результатов, не устроили личного счастья — обозлились на весь свет, стали угрюмыми, сварливыми.

Причин этих много. В одних случаях легкомысленный поступок, небрежность или бравирование мнимыми достоинствами служат началом непоправимых последствий. В других — влияние дурных товарищей; в третьих — искреннее непонимание того, что избранный образ жизни не только обедняет её, но делает малополезной и неинтересной…

Близко соприкасаясь с людьми в минуты, когда они волею обстоятельств ставятся на грань, разделяющую жизнь от смерти, я убедился, что стоит иногда пересилить себя, не поддаться слабости и можно предупредить роковой исход.

Я убеждён, что молодёжь в основной массе своей талантлива. И мы знаем, какие героические подвиги совершала она в тяжёлые периоды жизни нашей Родины, как славно трудится молодёжь в мирное время, «превращая сказку в быль». И мне больно бывает смотреть, как иные молодые люди нередко безрассудно ведут себя, прожигая лучшие годы. В каждом таком случае страна, может быть, теряет большой талант, большого мастера и во всех случаях верного мужа, заботливого отца, полезного гражданина. И среди причин, стоящих на пути к гармоничному развитию личности, к полноценной отдаче своих способностей Родине, наконец, к личному счастью и счастью своей семьи, надо прежде всего указать на пристрастие к алкогольным напиткам.

Видится мне такая картина.

По железнодорожному полотну из Приозёрска шёл, спотыкаясь и покачиваясь, молодой человек, почти мальчик. Это Геннадий Л., семнадцатилетний студент технического института. Его красивые белокурые волосы растрёпаны, хорошо сшитый костюм выпачкан. Он шёл, что-то бормотал себе под нос, старался ступать на деревянные шпалы. Но они были на разном расстоянии друг от друга, поэтому его шаг, и без того неуверенный, казался издалека совсем неестественным. Споткнувшись, он падал, но тут же поднимался и шёл дальше.

Возвращался он с попойки. Приехал в Приозёрск к товарищу по группе справлять его день рождения. Были мальчики и девушки из их группы. Было много вина и водки, была хорошая закуска. Геннадий старался показать себя «настоящим мужчиной» — много пил.

Отец его, инженер, и мать, преподавательница, души не чаяли в своём единственном сыне. Они снисходительно относились к его «шалостям» и сами не прочь были выпить — правда, только в компании и в меру. Сын, глядя на родителей, тоже не отказывался от рюмочки, особенно если в доме были гости. Ему нравилось это состояние, когда он чувствовал себя сильным и храбрым, когда голова слегка кружилась и хотелось делать что-то необычное.

Однажды — ему в то время было пятнадцать лет — Геннадий пришёл домой пьяный. Родители не слишком его бранили.

Словом, в гостях у друга он даже бравировал своим опытом. Девушки с удивлением смотрели на него как на бывалого человека.

Потом они отправились на станцию, чтобы проводить Асю К. Пришли поздно: Ася побежала и успела вскочить в последний вагон. Геннадий на своих непослушных ногах не догнал поезда. Это разозлило его, и он заявил, что пойдёт до станции Кузнечная пешком. И чем больше его уговаривали «не делать глупости», тем решительнее он настаивал на своём.

Геннадий был хороший спортсмен. В нормальном состоянии пройти любой маршрут составляло для него одно удовольствие. Но сейчас ноги плохо слушались и тяжесть в них нарастала.

Вместе с этим в голове все настойчивее прояснялось сознание того, что он поступает глупо. Вспомнилось лицо Володи — он удерживал Геннадия, а когда тот вырвался из рук друга и пошёл, то краем глаза увидел, как покачивал головой Володя и снисходительно улыбался: что, мол, поделаешь, если человек пьян. Володя бывает во всех компаниях, веселится не меньше других, но спиртного не пьёт. Вначале к нему приставали с рюмками, уговаривали, но он твёрдо скажет: «Пить не стану». И товарищи отставали. Авторитет его от этого не падал, наоборот, вырос. Он учился на «отлично» и читал много.

— Нет. Я должен бросить это глупое бравирование! — говорил себе Геннадий, размышляя и о поведении Владимира.

В голове шумело, мысли путались — он не заметил приближающейся сзади электрички.

Почувствовал страшный удар в спину — и потерял сознание.

К нам в клинику его доставили через час после травмы в тяжёлом состоянии, совсем без пульса, с наложенными на бедра кровоостанавливающими жгутами. Обе ноги были настолько исковерканы, что о сохранении конечностей не могло быть и речи.

С большой осторожностью отняли ему обе ноги: одну выше, другую ниже коленного сустава. И потратили много сил, борясь за его жизнь.

Геннадий молча, героически переносил боль. Он ни разу не застонал, что невольно внушало к нему уважение.

После операции юноша вёл себя мужественно. Убитых горем родителей утешал, даже шутил, говоря, что случай отнял у него ноги, зато ума прибавил.

Потом попросил товарищей принести ему книги, стал усиленно заниматься.

Выписавшись из клиники, Геннадий освоил протезы и ещё упорнее стал учиться. Отметки у него все пять лет учебы были отличные. К рюмке он не прикасался.

Вот уже много лет я наблюдаю за жизнью Геннадия: он стал доктором наук, крупным учёным, женился, имеет детей. И хоть сам никогда не говорит о своём увечье, но я часто думаю: почему Геннадию потребовался такой тяжёлый урок, чтобы понять элементарную истину?..

В нашей клинике только за один последний год побывали сотни людей, получивших травму в пьяном виде. Как же дорого они обходятся государству! А если учесть инвалидов и калек, которые пострадали по вине пьяных, то только одна эта сторона превращается в огромное зло для народа. По данным Всемирной организации здравоохранения, алкоголь служит основной причиной смерти в 50 процентах случаев во время автомобильных катастроф. Если же принять во внимание, что смерть от автомобильных катастроф стоит на втором месте среди всех причин смерти человека, уступая только сердечно-сосудистым заболеваниям, то уже одна эта цифра должна заставить насторожиться каждого.

Но судьба Геннадия ещё не самая страшная. Бывают последствия пьянства, которые можно считать хуже смерти.

… Вася Боев никогда в жизни не видел своего отца. Он родился в августе 1941 года, когда отец его, офицер Советской Армии, сражался с фашистами, защищал Родину.

Последнее письмо отец прислал из Киева… Других известий о нём не получали. И Вася только видел во сне, как отец качает его на ноге, а он, захлебываясь от радости, крепко держится своими маленькими ручонками за крепкие мужские руки.

Мать, учительница, с утра до вечера в школе, а ребёнок сначала на попечении соседок, а затем предоставлен сам себе.

Ещё до того, как пошёл в школу, выучился курить. И сколько его мать ни уговаривала, упрекая памятью отца, который не курил и которому было бы горько сознавать, что сын курит, ничего не помогало.

Учился Вася плохо. Отмечено, что дети, рано начавшие курить, проявляют меньше способностей к учению, чем некурящие. Приготовление уроков каждый вечер составляло настоящую муку для матери.

Из класса в класс Вася переходил с трудом. К восемнадцати годам едва окончил восемь классов и пошёл работать учеником электрика. С ранних лет пристрастился к вину. Напрасно мать упрекала его и молила не пить. Однажды, когда он явился домой сильно пьяный, мать наутро заявила: больше она терпеть этого не будет, и если он так с ней поступает, пусть идёт куда хочет — она от него отказывается.

Вместо того чтобы извиниться перед матерью, зная её мягкий характер, он заявил: «Хорошо! Я ухожу и больше в дом не явлюсь!» — и хлопнул дверью.

Не выдержав характера, мать бросилась за ним:

— Вася, Вася, вернись, не уходи!.. Догнала сына, схватила за руку.

После этого Вася совершенно распоясался, стал часто приходить домой пьяным, издевался над матерью.

На работе больше двух месяцев не задерживался.

Потом его призвали в армию. Там он служил хорошо, писал домой хорошие, ласковые письма. Мать была на седьмом небе. Вновь возродилась мечта дать Васе высшее образование.

Вася вернулся из армии подтянутый, весёлый, ласковый. Мать на радости купила ему бутылку водки, позвала знакомых и угостила сына и гостей на славу. Поднимая первую рюмку, Вася сказал хороший тост, при этом добавил, что за два года это его первая рюмка. К несчастью, она оказалась не последней; с неё начались прежние пьяные истории. И вновь глаза матери не просыхали от слез. Не зря говорится, что сколько мужчины выпили водки, столько их матери и жёны пролили слез.

Как-то привёл в дом девушку и сказал:

— Это моя жена — Катя.

Она училась в техникуме. На шею матери сели уже двое, так как Василий по-прежнему денег на питание не давал. С месяц пожили спокойно, а затем он взялся за старое. Жена плакала, а он, пьяный, кричал на неё и несколько раз сильно избил. Катя ушла из дому и подала на развод.

К этому времени с большим трудом он закончил вечернюю школу. Поступил в техникум. Однако бесконечные пьянки мешали учиться, он так его и не закончил.

Как-то Василий Иванович, уже солидный мужчина, выглядевший старше своих 28 лет, привёл в дом девушку и заявил:

— Это моя жена — Вера.

Вера оказалась хорошей, скромной девушкой, которая стала настоящей дочерью матери Василия. Вскоре они стали вместе проливать слёзы над пьяницей — мужем и сыном.

У Веры должен родиться ребёнок. Её заранее положили в больницу, так как беременность протекала тяжёло.

Роды у Веры проходили негладко. Врачи отметили удивительное для её возраста явление: почти полное отсутствие схваток. Пришлось форсировать роды.

Ребёнок родился слабеньким, почти не кричал и, прожив несколько часов, умер. Исследовав ребёнка, врачи обнаружили у него микроцефалию. Врождённое уродство, когда у ребёнка оказывается непропорционально маленький мозг. От греческих слов: «микро» — малый, «цефал» — мозг. Это значило, что, если бы он остался жить, он был бы полным идиотом.

…Через полтора года Вера родила второго сына. На этот раз он оказался здоровеньким: отец, тяжело пережив трагический случай, совсем прекратил пить. Но когда Василий увидел хорошего, здорового мальчишку, то на радостях решил задать пир. Пригласил всех своих закадычных друзей, и они до поздней ночи пили, гуляли. Когда мать и жена стали урезонивать его друзей, он накричал и на мать и на жену. А заметив, что его друзья уходят, бросился их догонять. Обе женщины, выйдя вскоре вслед за ним, найти его не смогли. А утром Василия доставили к нам из вытрезвителя в бессознательном состоянии. У него оказался перелом основания черепа. Как и где это произошло, никто не знал. С большим трудом нам удалось спасти ему жизнь. Но оказалось, что мы напрасно старались. У него случились необратимые повреждения головного мозга, и он на всю жизнь остался идиотом…

Но как ни тяжёлы последствия травм, полученных в результате пьянства, каким бы бременем ни ложились они на плечи государства, как бы ни ломали они судьбы отдельных людей, травматизм как последствие алкоголизма представляет собою далеко не самое худшее зло.

Алкоголь резко изменяет психику человека, нередко начисто вымывая в нём все то, что отличает его от животного.

Вот страшный пример, который на всю жизнь остался в моей памяти.

Архип Тряпкин ребёнком остался один, без отца, рос в бедности. Пятнадцатилетним юношей пошёл на шахту работать. От поселка Раздольного до шахты было не близко, но юноша твёрдо решил стать шахтером, чтобы иметь специальность и обеспечить мать хоть под старость лет. Работал он прилежно и в двадцать лет был уже на хорошем счёту. Однако вскоре его рост прекратился. Дело в том, что с первых же дней пребывания на шахте он попал в среду таких рабочих, которые считали за правило, выйдя из шахты, выпить. Архип сопротивлялся, но ему говорили: «Что, тебя рюмка водки алкоголиком сделает, что ли? Рабочему человеку надо выпить «с устатку», чтобы лучше поесть, сил понабраться».

И действительно, выпивая с товарищами по полстакана водки, Архип не чувствовал к ней никакого влечения и с удовольствием бы не пил, если бы товарищи не настаивали. Однако постепенно водка стала его привлекать, и он уже сам не забывал выпить перед едой.

К двадцати годам он уже пил наравне с другими, много пьющими рабочими и насмехался над новичками или теми рабочими, которые категорически отказывались пить.

Когда в двадцать два года Архип женился, то попробовал бросить пить. Но не смог. И продолжал пить больше, чем прежде. Начались скандалы в семье. Жена, кроткая женщина, умоляла своего «Архипушку» не пить, но её просьбы и его обещания действовали один-два дня. У них долго не было детей. Когда же родился сын, Архип на радостях напился так, что чуть не умер. Пьяным забавлялся с ребёнком, да так, что у жены каждый раз сердце замирало от страха.

Однажды он пришёл, как всегда, пьяный — сын его спал. Отцу же захотелось поиграть с малышом. Жена загородила дорогу, но Архип её отстранил. Когда жена стала тянуть мужа за рукав от кроватки, Архип с силой оттолкнул её, да так, что она ударилась головой об стенку. Началась потасовка; пьяный отец выхватил из кроватки мальчика, но тот упал на пол и насмерть разбился.

Мать тут же сошла с ума…

Так выглядит пьянство, когда оно переходит границы, а где лежат эти границы — никто не знает, и каждый пьющий думает, что это его не касается. Между тем из тех, кто так самоуверенно похваляется, выпивая очередную рюмку водки, нередко и получаются алкоголики и преступники, теряющие человеческий облик.

Не могу судить о всех молодых людях нашего времени, но многие из тех, с которыми я знаком, взяли себе за моду курить и выпивать спиртное. Таким образом они как бы утверждают себя в жизни, заявляют о своей взрослости, о праве «на все удовольствия и блага жизни». И если им говорят о ложности такого самоутверждения, о вреде курения и пьянства, они воспринимают это как посягательство на их свободу и самостоятельность. Мне кажется, тут виновата не одна только молодёжь, а взрослые, подавшие дурной пример детям, не сумевшие вовремя внушить им отвращение к самым вредным и дурным привычкам, которыми поражена едва ли не треть всего человечества.

Молодой человек, впервые потянувшийся к водке, должен знать: ни один из тех, кто выпивает первую рюмку водки, не собирается быть пьяницей, а тем более алкоголиком.

Алкоголь — это наркотик, обладающий не только огромной разрушительной силой, но и имеющий в себе свойство развивать пристрастие к нему. И чем раньше будет выпита первая рюмка вина, тем раньше и тяжёлее скажутся её последствия. Для мальчика или девочки 14—16 лет рюмка сухого вина не менее пагубна, чем для взрослого бутылка водки. И можно только удивляться ограниченности иных родителей, учителей, когда они не понимают этого. Как назвать действия директора одной из музыкальных школ в Ленинграде, который при организации школьного вечера «планирует» количество вина на вечер из расчёта по бутылке на каждого подростка?

Чем раньше начнёт пить человек, тем больше у него оснований стать алкоголиком в расцвете творческих сил, Каждый, конечно, говорит о себе: «Я выпью сегодня, а завтра не буду, я не то что другие — этому зелью не поддамся». Между тем у пьющего человека очень рано слабеет воля, и он уже не в силах преодолеть свою страсть, хотя все ещё продолжает похваляться, что он в любой момент, как только захочет, бросит пить. Но в том-то и дело, что он уже не может «захотеть». Наоборот, у него все сильнее развивается желание выпить. И он быстро катится вниз, пока с ним не случится катастрофа.

Есть люди, которые рассуждают примерно так: «Плохо, если человек не умеет пить, если он напивается до свинства, но если пить понемногу и не часто — это ничего. Есть же пословица: «Пей, да дело разумей». Или: «Пьяный проспится, дурак — никогда». Да, такие пословицы есть, и родились они, очевидно, в ту пору, когда народ не знал ещё всей пагубы, заложенной в спиртных напитках. С тех пор далеко шагнули и сознание народа, и наши сведения о вреде алкоголя. Ратовать в наше время за умеренное, «культурное пьянство» равносильно призыву «культурно» употреблять морфий или гашиш. Ныне наукой доказано, что алкоголь такой же наркотик, только с более медленным инкубационным периодом.

Лучшая профилактика привычки к выпивке — полный отказ от употребления вина с юношеских лет. Поверьте мне. Те, кто ни разу в жизни не напивался, кто всю жизнь воздерживался от употребления алкоголя, ни разу в жизни не пожалели об этом. Миллионы же пьющих горько сожалеют и раскаиваются в своём пристрастии, но чаще всего это раскаивание у них бывает бесполезным.

Борьбу с пьянством наша молодёжь должна начать с борьбы за будущих людей, за безалкогольную свадьбу.

Борьба с пьянством — это ведь борьба за будущее здоровое поколение людей. Достойный подражания пример подали Саша Маюров и его невеста Валя, о которых С. Шевердин написал в «Молодом коммунисте».

«Саша Маюров, комсомольский работник, студент, лектор. И конечно, смельчак. Это он сыграл трезвую свадьбу, да ещё в ресторане, да и трезвенников среди приглашённых было меньшинство, а весело и радостно было всем. Именно радостно, потому что для хмельной кутерьмы слово «радость», по-моему, малоподходящее. Саше, конечно, повезло, потому что и Валя, тогда невеста, а теперь жена его, тоже была убеждённая трезвенница. Так что молодцы оба. Ведь ясно, чтобы провести трезвую свадьбу, победить бытовые предрассудки, от них потребовалась огромная убеждённость в своей правоте».

У Пушкина можно встретить стихи периода его молодости, когда он писал: «Что смолкнул веселия глас?.. Раздайтесь Вакхальны припевы… полнеё стакан наливайте…» Можно подумать, что Пушкин проповедует пьянство. Но прочтите все внимательно: как заканчивает Пушкин:

«Да здравствует Разум!» Это значит, что люди собрались не для пьянства, а для обсуждения волнующих проблем а поднятие бокалов лишь дань традиции, создающей атмосферу непринужденной дружеской беседы.

Алкоголизм расстраивает здоровье миллионов людей, увеличивает смертность при целом ряде заболеваний, является причиной многих физических и психогенных болезней, дезорганизует производство, разрушает семью, резко увеличивает преступность и в значительной степени подтачивает моральные устои общества. Однако и это ещё не самые тяжёлые последствия пьянства. Самым большим злом для любого народа и человечества в целом следует считать появление высокого процента умственно неполноценных детей.

Несмотря на столь губительные последствия, немногие представляют себе это зло в его полном объёме. И странно смотреть, как беззаботно к этому относятся многие люди.

Происходит это потому, что расплата приходит позднее, а вначале имеет место кажущееся веселье и хорошее настроение. И многие люди, для того чтобы повеселиться, расслабиться, мысленно отойти от повседневных забот, употребляют вино или водку, и без этого они даже не мыслят себе ни отдыха, ни развлечений.

Действительно, вино или водка (это всё равно, дело только в количестве выпитого в пересчете на градусы), принятые в компании в небольших дозах, развязывают язык, снимают скованность и создают впечатление веселья у людей с заторможенными реакциями. Алкоголь действует прежде всего на высшие центры психической жизни, в частности на центры внимания и самоконтроля. При опьянении утрачивается рассудочность действий, обдуманность поступков, а отсюда излишняя болтливость, легкомысленные поступки, чувство самодовольства.

Здесь нет и не может быть настоящего веселья, после которого остаются приятные эмоции. Это поступки людей под наркозом, вслед за которым приходит посленаркозный период. Веселье и смех у трезвого человека переключают нервную систему на радостное настроение. При этом у молодых людей, а также у людей с сильной нервной системой и волей переключение и настрой наступают легко и быстро без всякого алкоголя, и прибегать к нему — это только портить себе отдых и веселье.

Смех, шутки и хорошее настроение без вина во сто крат ценнее, чем так называемое «веселье», достигнутое приёмом алкоголя. В первом случае они благотворно действуют на нервную систему и способствуют продлению жизни.

Во втором — это нездоровое перевозбуждение нервной системы, вредное само по себе и ведущее неизбежно ко второй стадии, к посленаркозному действию, то есть к угнетению нервной системы.

Герцен по этому поводу писал:

«Вино оглушает человека, даёт возможность забыться, искусственно веселит, раздражает; это оглушение и раздражение тем больше нравится, чем меньше человек развит и чем больше сведён на узкую, пустую жизнь…»

Иным это утверждение великого русского писателя и мыслителя может показаться сомнительным, могут сказать: «Талантливые люди тоже пьют, а иногда и спиваются». Верно, нередко можно встретить и талантливого, и образованного человека, увлекающегося выпивкой. Но Герцен говорил о типическом, о наиболее характерном, о том, что чаще всего встречается. И тут он, конечно, прав. Среди менее образованных и развитых людей чаще встречаются запойные пьяницы. И тут правомерно будет сказать, что пьянство чаще всего идёт от бескультурья, от слабости интеллекта, от неспособности уяснить всю глубину вреда, заключенного в алкогольных напитках.

В старые времена немало способных людей спивалось и гибло раньше времени. Их сломила безысходная нужда и неравная борьба с голодом и нищетой. Как они ни бились, они везде встречали суровый отпор, отбрасывающий их на мрачное дно общественной жизни, обрекавший на вечную работу без цели, съедавший ум вместе с телом.

Но это время миновало. Талант и настойчивость у нас пробьют себе дорогу к сердцам людей, если человек будет упорно бороться и трудиться, а не станет свои первые же неудачи и трудности заливать водкой.

Некоторые полагают, что если человек не напивается допьяна, то это безвредно и на работе не сказывается. Это неверно. Опыты академика И. П. Павлова показали, что у собаки, получившей даже небольшую дозу алкоголя, рефлексы резко снижаются и приходят к норме только на шестой день. Это значит, что человек, пьющий хотя бы раз в неделю, всё время находится под вредным влиянием наркотика, и, если проверить его реакции с помощью точных приборов, они окажутся сниженными и процент ошибок у него будет в этот период больше, чем в трезвом состоянии.

И, по существу, тот, кто пьёт часто, практически никогда не смотрит на жизнь трезвыми глазами.

Необходимо категорически отвергнуть мнение о том, что алкоголь в ряде случаев полезен, что он является питательным веществом, что он может быть применен с лечебной целью.

Ещё в 1912 году И. П. Павлов говорил о необходимости исключения алкоголя из употребления и считал смехотворными «научные» утверждения о пользе небольших доз его.

Пироговский съезд врачей в 1915 году принял резолюцию, в которой дал научное обоснование вреда алкоголя с медицинских позиций. В этой резолюции сказано: 1) нет ни одного органа в человеческом теле, который бы не подвергался разрушительному действию алкоголя; 2) алкоголь не обладает ни одним таким действием, которое не могло бы быть достигнуто другим лечебным средством, действующим лучше, полезнее, безопаснее и надёжнее; 3) необходимо исключить алкоголь из списка лекарственных средств.

Что касается питательности алкоголя, то в нём действительно содержится значительное количество калорий, однако эти калории идут не на созидание, а на сгорание за счёт неразумного употребления энергии.

При приёме алкоголя его действие не ограничивается только тем, что приводит человека в состояние эйфории, когда тот воспринимает окружающее в розовых тонах. У алкоголя есть другая сторона — его непосредственное действие на ткани и органы человека. Принимаемый систематически, он разрушает все органы и системы, и в первую очередь мозг, так как последний насыщается этим ядом в большей степени, чем другие органы, и неизбежно приводит к деградации умственных способностей человека. О концентрации алкоголя в мозгу говорят данные вскрытия лиц, погибших в состоянии алкогольного опьянения. Если принять концентрацию алкоголя в крови за 1, то в печени его будет 1,48; в спинномозговой жидкости — 1,59; в головном мозгу — 1,75.

Можно часто услышать, что вот человек пьёт, а какой талантливый!..

Может быть, у этого человека и есть выраженные способности, но у него не хватило ума, чтобы понять, насколько он сам добровольно губит свои способности. И мы почти не знаем людей, которые бы много пили и в то же время, прожив долго, оставили бы после себя могучий след. Чаще всего они губили свои способности и быстро выходили из строя. Если же они благодаря своим способностям что-то и создавали, то очень рано гибли. Не надо забывать, что способности человека принадлежат не ему одному, а народу, сыном которого он является. Поэтому в силу сыновнего долга каждый талантливый человек обязан беречь свои способности, а не сжигать их в винном угаре.

Дрожание рук, которое мы часто наблюдаем у алкоголиков, есть одно из многих проявлений тяжёлых изменений во всей центральной нервной деятельности человека, в его психике. Изменяется характер, появляются низменные инстинкты. Высшие ассоциативные центры, являющиеся более чувствительными к вредным агентам и менее устойчивыми к их воздействию, разрушаются раньше. Остаются низшие центры. Вот почему пьяницы обычно грубые, с низменными наклонностями люди, которые поражают ограниченностью мышления. Среди пьяниц чаще всего встречаются нарушители трудовой дисциплины, прогульщики, лодыри. У этих людей ослабевает воля. Стремясь выпить, они могут попрошайничать, воровать, способны на любое тяжёлое преступление. Постепенно они опускаются, превращаются в подонков общества. Многие из них кончают жизнь в психиатрических лечебницах.

Как известно, среди психических заболеваний, вызванных алкоголем, наиболее типичными являются: 1) белая горячка, которая характеризуется галлюцинациями, повышением температуры, повышением кровяного давления, дрожанием рук и всего тела; 2) корсаковский психоз, проявляющийся расстройством памяти, потерей ориентировки, понижением интеллекта, потерей трудоспособности; 3) запой.

Даже от пятидесяти граммов водки у человека затрудняется восприятие, мышление, понижается внимание, движения становятся менее точными, резко снижается работоспособность, хотя выпившему кажется, наоборот, что сил у него прибавилось. Исследования показали: если трезвый человек вытягивает, например, на силомере сто тридцать килограммов, то через два часа после приёма ста граммов водки — только сто восемь.

Особенно стойко снижается работоспособность при систематическом употреблении даже небольших доз алкоголя. Был проведён такой опыт. Две группы молодых, здоровых людей выполняли сдельную работу. Одним разрешили пить пиво, другим — только безалкогольные напитки. У группы людей, употребляющих пиво, резко снизились заработки, и они попросили не давать им пива. Тогда пиво стала получать другая группа, и у неё сразу же снизились заработки из-за снижения работоспособности.

Доказано, что приём 30—50 граммов водки снижает интеллектуальные способности человека на срок от нескольких часов до одного-двух дней. Даже при выполнении таких простых задач, как счёт устный или письменный, 20—25 граммов алкоголя ведут к снижению темпа работы и увеличению количества ошибок. У наборщика скорость набора уменьшалась на 15 процентов, а количество ошибок у машинисток возрастает на 20 процентов.

Уменьшая мышечную силу, алкоголь в то же время нарушает координацию движений. Приём даже малых доз алкоголя нередко ведёт к браку в работе, к тяжёлым авариям…

Хорошо сознавая, что во время операции ничтожная ошибка может повести к трагедии и гибели больного на операционном столе, я за всю жизнь не нарушил правило: не только в день операции, но и накануне её ни разу не выпил глотка вина и всегда ложился вовремя спать, чтобы к операции быть совершенно свежим и бодрым. Вообще же в застольях отпиваю из рюмки самую малость, чтобы не вызвать нареканий соседей по столу и не выглядеть белой вороной. Те, кто присутствовал на операции, особенно на сердце или на лёгких, видели, как хирург в глубине проходит ножницами между двумя крупными сосудами. Они в спайках, их отличить от рубцов почти невозможно, но если отклонишься своим разрезом хоть на один миллиметр, то поранишь сосуд и это может привести к катастрофе. Что, если бы руки хирурга дрожали, внимание рассеивалось, мышцы рук уставали, как часто его операции кончались бы трагедией!

А другие профессии? То и дело мы узнаём, что совершил аварию шофёр, который накануне выпил. Значит, у него нервная система ещё не пришла в норму и реакция оказалась замедленной, движения не столь быстры и не так точны. Чехословацкие учёные провёли наблюдение над частотой аварий у пьющих шофёров. Оказалось, что приём кружки пива увеличивает аварии в 7 раз, при приёме 50 граммов аварии чаще в 30 раз, а у выпившего 200 граммов водки аварии в 130 раз чаще, чем у трезвых шофёров.

В опытах на животных к молоку, которым поили собак, прибавляли алкоголь в небольших дозах, но длительное время. У них развивались тяжёлые заболевания внутренних органов. Так, одна собака в опыте, продолжавшемся несколько месяцев, получила в общей сложности два литра спирта. Когда животное погибло, то на вскрытии выявили большие изменения в печени, почках, в желудке и особенно в сердце. Прибавление водки в пищу у молодых щенков вызывает резкое замедление физического и умственного развития и отставание от своих сверстников.

Мне как врачу приходилось наблюдать трагедии, явившиеся в результате употребления алкоголя, особенно в юношеском возрасте.

К нам в клинику поступил Сергей Н. Ему едва перевалило за двадцать, а у него уже был цирроз печени с тяжёлейшим желудочным кровотечением. Он рано начал употреблять спиртные напитки. По-видимому, именно у молодых печень легче подвергается тяжёлому отравлению, и как следствие этого — гепатит, то есть воспаление печени с исходом в цирроз, когда печёночные клетки заменяются рубцом.

Так было и с Серёжей. Он сын родителей, живущих в достатке. В детстве ни в чём не знал отказа. Тратил денег, сколько хотел. Но если отец иногда пытался ввести какую-то дисциплину, то мать и особенно бабушка так на него набрасывались, что тот предпочитал уходить от домашних ссор. С четырнадцати лет Сергей уже попивал коньяк. С шестнадцати — ходил в ресторан. Учился он плохо, в институт поступил не сразу.

Когда Сергею исполнилось двадцать два, родители устроили именины. Серёжа собрал своих друзей, и они пили всю ночь.

Утром у него появилась неудержимая рвота. Сначала пищей, а затем чистой кровью. Его срочно отвезли в больницу, где, несмотря на все меры, кровотечение продолжалось. Несколько дней врачи боролись за его жизнь, часто теряя надежду, что можно спасти больного. Наконец удалось остановить кровотечение. Сергей начал постепенно поправляться. Врачи серьёзно предупредили его, что пить ему совсем нельзя. Месяца два он воздерживался, а потом, видя, что все идёт хорошо, снова начал пить, как и раньше. Через год кровотечение повторилось. Оно было сильнее, чем в предыдущий раз, для спасения Сергея потребовалось больше крови, времени и сил. Наконец кровотечение остановилось. Больной стал поправляться. Выписался он из больницы только через два месяца после остановки кровотечения.

На этот раз не только отец, но и мать и бабушка просили и умоляли его не пить. Но он привык не обращать ни на кого внимания и делать так, как хотел. Поэтому снова пренебрёг мольбами родителей.

Через год — новое кровотечение, ещё сильнее, чем прежде. В этот раз его доставили в нашу клинику.

Несмотря на то что мы ввели ему более двух литров крови, наступил тяжёлый коллапс, то есть резкое падение сердечной деятельности, когда пульс и давление не определялись. Гемоглобин снизился до 27 процентов. Мы начали переливать ему кровь сразу в две вены. Постепенно пульс и давление восстановились. Но кровавая рвота и кишечное кровотечение продолжались ещё восемь дней. Даже после того, как кровотечение остановилось, общая слабость нарастала. Появился асцит — жидкость в животе — первый признак тяжёлой печёночной недостаточности.

Пять недель мы принимали все меры, чтобы вывести Сергея из тяжёлого состояния. Постепенно он начал поправляться. Только через три с лишним месяца больной наконец окреп настолько, что его можно было выписать из клиники. Но родители боялись брать сына домой. Они понимали, что в любой момент кровотечение может повториться и на этот раз его вряд ли можно будет спасти. Мы не могли не согласиться с ними; известно, что восемьдесят процентов больных с циррозом печени умирают в течение года после первого желудочного кровотечения.

Зная о тех операциях, которые мы делали подобным больным, родители попросили пойти на этот шаг.

Задача была трудная. Слишком тяжело пострадала печень у этого молодого алкоголика. Трудно ей будет справиться с работой после операции, которая сама по себе представляла для него очень большой риск. Словом, как это часто случается в нашем деле: и отказать нельзя, и шансов на удачу мало. Я прямо сказал об этом родителям. Отец ниже опустил голову, отвернулся, и было видно, что решать судьбу сына он предоставлял матери. А мать без колебаний взмолилась: «Фёдор Григорьевич, верим вам, верим…», и, видя, что я её не совсем понимаю, продолжала: «Сделайте операцию, ради бога, не отказывайте, не убивайте нас!..» И зарыдала.

Что же оставалось делать! Я согласился.

При этом заболевании происходит сморщивание печени и кровь из желудка и кишечника, в нормальных условиях проходящая через печень и очищающаяся, здесь задерживается и очень медленно и с большим трудом проходит через печёночный фильтр. В результате давление крови в сосудах брюшной полости повышается в пять-шесть раз. Сосуды не рассчитаны на такое давление, и при малейшей травме, а то и без неё возникает кровотечение… Чтобы предупредить повторное кровотечение, надо снизить давление в сосудах брюшной полости (так как из всех этих сосудов кровь собирается в одну большую вену, которая называется воротной, — она как бы является воротами для вхождения в печень). Но как это сделать? Это возможно только путём наложения соустья между воротной и нижней полой веной, расположенной в забрюшинном пространстве.

Освободить эти два крупных, диаметром от полутора до двух с половиной сантиметров, тонкостенных сосуда — большое испытание для нервной системы хирурга. Стенки всех малых ветвей, впадающих в эти две вены, истончены и напряжены. При малейшем к ним прикосновении они рвутся, и оттуда начинается кровотечение, остановить которое каждый раз — проблема. Даже подойти к этим сосудам и то невероятно трудно. Достаточно сказать, что мы, чтобы подойти к сосудам, расположенным в брюшной полости, вскрываем грудную клетку, поднимаем печень вверх и подходим к сосудам сзади и сбоку.

Наложение сосудистого шва — целая проблема. Стенки вен тонкие, как папиросная бумага, они рвутся иногда от одного неосторожного укола, а тут надо наложить десятка полтора швов и стянуть стенки сосудов, чтобы их сблизить, но ни в коем случае не разорвать. Здесь опасности поджидают хирурга на каждом шагу. А ведь может быть и так, что после этой операции, сделанной правильно, больной погибает. Почему? От почечной недостаточности, которая возникает у этих людей вследствие длительного алкогольного отравления. И вот хирург затратил много сил, умения, измучил всю операционную бригаду, а больной погиб. И хоть смерть его последовала не по твоей вине, каково хирургу встречаться с его родными?

Чтобы не подумал читатель, что я преувеличиваю трудность операции, скажу, что в нашей стране мы имеем немало блестящих хирургов и талантливых учёных, которым так же, как и нам, не хотелось бы говорить больному «нет». Однако несколько лет наша клиника оставалась единственной в стране, где производились эти операции.

У Серёжи операция окончилась благополучно. Через два месяца он выписался из клиники в хорошем состоянии. Показался мне через три года. Кровотечения за все это время ни разу не было. Пить он бросил. Окончил институт. Женился. Имеет ребёнка.

Проблема алкогольного цирроза печени продолжат волновать мировую медицинскую общественность. В 1975 году Всемирная организация здравоохранения опубликовала отчёт по вопросу растущей опасности алкоголизма. В этом отчёте циррозу печени уделено большое внимание. Приводятся данные по двадцати пяти странам, из которых видно, что там, где потребление алкоголя на душу населения наивысшее (Франция — 24,66 литра), там показатель смертности от цирроза печени в десять раз выше, чем в стране с наименьшим потреблением (Финляндия — 4,16 литра). При этом никакой разницы нет, употребляют ли в данной стране крепкие или слабые напитки.

Столь интенсивное внимание Всемирной организации здравоохранения к алкогольным циррозам печени не случайно. Каждый такой больной обходится государству в столь большую сумму, что в целом это наносит огромный ущерб бюджету. Например, по данным той же организации, от 10 до 15 процентов госпитализированных больных страдают от заболеваний, вызванных, потреблением алкоголя. Более 40 процентов общей суммы, выделенной для нужд здравоохранения, расходуется на лечение этих больных. Страшная сумма, которая должна заставить задуматься каждого, кто хотя немного думает о благе народа.

По существу, у человека нет такого органа, на который бы не распространялось губительное действие алкоголя. В частности, пьющие люди болеют пневмонией в 3—4 раза чаще, чем непьющие. Точно так же и туберкулез лёгких, особенно в более старшем возрасте, значительно чаще у тех, кто злоупотребляет алкоголем.

Вредное действие алкоголя на желудочно-кишечный тракт общеизвестно. У лиц, злоупотребляющих водкой, рак желудка встречается гораздо чаще, чем у трезвенников или пьющих слабые напитки. В Америке была проведена большая кампания за употребление более слабых спиртных напитков. Американцы стали пить виски, сильно разводя его содовой водой. В результате у них резко сократилось количество больных раком желудка.

В настоящее время доказано, что алкоголь способствует гипертонической болезни. Учитывая степень распространения этого заболевания, тяжесть течения и последствия его, алкоголь и в этом случае оказывается очень вредным и опасным агентом.

О действии алкоголя на сердце общеизвестно. Так называемое «бычье сердце» бывает у людей, пьющих слабые спиртные напитки, но в очень больших дозах.

Сердце, желудок, печень, сосуды — всё это в равной степени страдает от алкоголя. Но, как было сказано раньше, наиболее тяжёлые последствия алкоголь оказывает на мозг.

Один шведский учёный пишет: изменения структуры головного мозга возникают не только у закоренелых алкоголиков. Они могут проявляться уже после нескольких лет регулярного употребления спиртного. Наблюдения, проведённые на 20 пациентах клиники по лечению алкоголизма при Каролинской больнице в Стокгольме, свидетельствуют, что у всех обследуемых остановлено уменьшение объёма мозга, или, как говорят, «сморщенный мозг». Младший из них злоупотреблял спиртными в течение четырёх лет, остальные в среднем в течение 12 лет.

У всех были обнаружены явные признаки атрофии мозга.

Изменениям подвергалась кора головного мозга, где происходит мыслительная деятельность, осуществляются функции памяти и т. п. Однако у разных пациентов эти изменения были обнаружены и на разных участках коры. Все двадцать подверглись также психологическим тестам. У пятерых из них отчётливо проявилось снижение мыслительных способностей. У 19 пациентов изменения произошли в лобной доле, и у 17 в затылочной («Дагенс нюхетер», Стокгольм).

Естественно, неизбежно возникает вопрос: есть ли шансы на улучшение деятельности мозга у человека, прекратившего употреблять спиртные напитки?

На этот вопрос, как считают некоторые специалисты, следует ответить положительно.

Мозг и вся нервная система при постоянном употреблении алкоголя резко страдают, а изменения в психической жизни человека возникают рано и прогрессируют быстро.

Сначала снижается внимание. Пьющий с трудом сосредоточивается и при выполнении задания допускает много ошибок.

Затем замечается ослабление памяти. Был у нас один научный сотрудник, который очень часто пил. Несмотря на хорошее образование, он ничего не мог запомнить, хотя ему было сорок-пятьдесят лет, то есть он находился в самом расцвете умственной деятельности. Что бы ему ни поручили, он доставал книжечку и записывал. Если не запишет, все сразу забудет.

Умственный кругозор пьющего человека суживается, интересы ограничиваются. Пьяница даже при всём желании не может отвлечься от вина и хоть в шутку, но постоянно упоминает о бутылке: она у него всё время на уме. У пьющего утрачивается логичность, умение схватить самое главное. Эти качества заменяются шаблонными фразами, эффектными выражениями, употребляемыми не всегда к месту. Всё мышление становится поверхностным, способность к синтезу исчезает.

Я знал научного сотрудника, который больше 10 лет работал над докторской диссертацией. Провел массу экспериментов, прочитал гору литературы, благо хорошо знал два или три европейских языка и в переводчиках не нуждался. Профессор попросил его принести план диссертации. Он принёс написанное убористым почерком на 12 больших листах. Просмотрев, профессор убедился, что знаний много, но синтез их отсутствует. Он не может из имеющейся горы фактов извлечь самое главное. Профессор тут же, исходя из записанного, составил план диссертации на одной странице. Через два года, защитив диссертацию, научный сотрудник сказал своему руководителю:

— Если бы вы мне этот план составили раньше, я бы уже давно был доктором наук.

То есть у человека ещё сохранились аналитические функции мозга, а синтез — высшая способность мышления — был уже значительно ослаблен.

У алкоголика сильно страдает критическое начало. Он перестаёт правильно понимать обстановку, оценивать своё поведение и своё положение. Отсутствие самокритики объясняется состоянием эйфории, в котором часто пребывает алкоголик, даже вне опьянения.

Воля ослаблена. Алкоголик легко подпадает под влияние порочных людей, совершает непозволительные действия, которые до начала пьянства никогда бы не совершил. Он склонен ко лжи, обману. В далеко зашедших стадиях ложь доходит до опасного вымысла, который находится на границе с нарушениями психики.

Алкоголик редко доводит задуманное дело до конца. Он может чем-то загореться, за что-то взяться, но при первой же трудности отступает. У него нет ни сил, ни желания её преодолеть.

В далеко зашедших случаях меняется характер алкоголика. Он становится легковозбудимым, злобным, упрямым и жестоким, иногда доходит до бешенства. Так деградирует личность.

Если в таком состоянии человек и бросит пить, полного выздоровления не наступает.

У людей, много пивших и даже уже покончивших с этой привычкой, рано наступает так называемое старческое слабоумие. По-видимому, вследствие повышенной концентрации алкоголя в головном мозге происходит более быстрое разрушение клеток, отчего деградация умственных способностей начинается раньше.

По данным Всемирной организации здравоохранения, число случаев смерти от разных причин у лиц, неумеренно потребляющих алкоголь, в три-четыре раза превышает аналогичный показатель для населения в целом. Средняя продолжительность жизни советских людей — семьдесят два года, пьющих — пятьдесят пять лет.

Вот какой ценой покупается «удовольствие» приложиться к рюмке.

Итак, вино — большое зло для человека, но если бы зло, причиняемое этим напитком, касалось только того, кто пьёт!..

Увы, водка причиняет не меньшее, а, пожалуй, большее зло семье, детям пьющего, коллективу, где он работает, обществу, в котором живёт, государству, народу, к которому он принадлежит. Пьянство — бич человечества. Все выдающиеся люди Земли резко отрицательно высказывались против этой пагубной привычки.

«Опьянение есть добровольное сумасшествие». Аристотель.

«Вино мстит пьянице». Леонардо да Винчи.

«Из всех пороков пьянство более других несовместимо с величием духа». Вальтер Скотт.

«Люди впускают врага в свои уста, который похищает их мозг». Вильям Шекспир.

«Употребление спиртных напитков скотинит и зверит человека». Ф. М. Достоевский.

Подобные высказывания можно было бы продолжать без конца.

Французский врач Деммэ длительное время наблюдал за потомством в десяти семьях алкоголиков. За двадцать восемь лет в этих семьях родилось пятьдесят семь детей, из них двадцать пять умерли до года, из тридцати двух оставшихся в живых пять страдали эпилепсией, шесть — тяжёлой водянкой головного мозга, двенадцать детей росли беспомощными идиотами, и только девять детей были здоровыми и нормальными.

Не каждый выпивающий является алкоголиком, но даже умеренное употребление спиртных напитков не проходит бесследно для его потомства.

Ребёнок, родившийся от таких родителей, возбуждён, плохо спит, часто вздрагивает во сне, всего пугается. В дошкольном возрасте такие дети капризны, неуравновешенны, порой необузданны, жестоки. В школе учатся плохо, на уроках невнимательны, страдают недостатками памяти, хуже других успевают. Взрослыми они становятся тяжёлыми невропатами. Поэтому уже сто лет назад было высказано положение, которое позднее полностью подтвердилось, что неумеренно пьющий производит на свет психопатов, а умеренно пьющий даёт потомство невропатов.

Кроме того, у пьющих родителей дети часто рождаются с различными уродствами и мучаются всю жизнь, расплачиваясь за грехи родителей. «Пьянство — причина слабости и болезненности детей», — писал Гиппократ.

Как острое, так и хроническое отравление алкоголем действует в высшей степени губительно на зародышевую плазму. Под влиянием алкоголя внутренние элементы зародышевой клетки подвергаются глубоким изменениям, которые кладут начало наследственным вырождениям, или дегенерациям.

Конечно, способности противостоять действию спиртного или позыву пить могут передаваться в силу объективной наследственности, но не это вызывает алкоголическое вырождение. Повторяю, оно зависит только от повреждения алкоголем зародышевых клеток.

Если же человек вследствие алкоголизма своего отца стал слабоумным или эпилептиком, то он обнаруживает тенденцию передавать своё слабоумие или эпилепсию потомкам, хотя сам может совершенно не употреблять спиртных напитков.

Величайшие русские учёные — Д. И. Менделеев, С. П. Боткин, И. М. Сеченов, И. П. Павлов, В. М. Бехтерев — проводили исследование действия алкоголя на живые организмы и убедились в огромном вреде, причиняемом им всему живому. Беременным морским свинкам в течение некоторого времени давали маленькие порции алкоголя. Из 88 детёнышей, рождённых ими, 54 погибли сразу же после рождения. К корму беременной собаки в последние три недели до родов подливали немного водки. Собака ощенилась шестью щенками, но трое из них оказались мёртвыми, а остальные — хилыми и больными.

Врачами всех стран отмечено, что дети пьющих родителей развиваются физически и умственно неполноценными, а родившиеся нормальными отстают в развитии, чаще заболевают, труднее переносят болезни. Большинство таких детей погибает в самом раннем возрасте.

Это обстоятельство заставило Дарвина, Конте и других крупнейших учёных высказаться весьма категорично: привычка к употреблению алкоголя вредит человечеству больше, чем война, голод и чума, вместе взятые.

Учёные следующим образом объясняют влияние алкоголя на потомство:

1 Действие алкоголя идёт по двум направлениям: первое — алкоголизм у мужчин сопровождается глубокими изменениями в половой сфере, включая импотенцию, уменьшение продукции спермы и даже атрофию семенников

Группа учёных из Нью-Йорка опубликовала результаты проведённого ими исследования, предлагая по меньшей мере частичное объяснение этого явления. Так, было установлено, что алкоголь действует на печень таким образом, что это приводит к уменьшению выработки мужского полового гормона — тестостерона.

В первые пять дней испытуемые, которые во время исследования находились в клинике, совсем не употребляли алкоголя. У них проводился ряд диагностических тестов, направленных на определение исходной функции печени и других органов, один из тестов представлял собою биопсию печени, во время которой крошечный кусочек этого органа брался при помощи полой иглы, вводимой через брюшную стенку. Изучая образец ткани, врачи смогли измерить активность специфического фермента печени, разрушающего тестостерон.

В течение следующих четырёх недель каждый испытуемый находился на индивидуальной диете соответственно весу его тела. В качестве одного из компонентов этой диеты он выпивал незначительное количество спирта, разведенного во фруктовом соке до крепости вина.

Через 18 часов после того, как месяц «пьянства» был закончен, исследователи произвели дополнительную биопсию печени. Было обнаружено, что уровень фермента, разрушающего тестостерон, возрос от 2 до 5 раз. Анализ крови подтвердил снижение уровня циркулирующего тестостерона, указывая на отсутствие компенсаторного выделения гормона у испытуемых. При алкоголизме поражение печени может быть стойким, но у участвующих в эксперименте выявленный эффект после прекращения потребления алкоголя оказался обратимым.

2. Второй путь воздействия алкоголя на потомство — это прямое влияние на зародышевую клетку. Когда человек находится в алкогольном опьянении, все клетки его организма оказываются насыщенными этим ядом, в том числе и зародышевые клетки, из которых при слиянии мужской и женской клеток зарождается человек. Если зародышевая клетка, будучи отравлена алкоголем, в то же время отделится от телоносителя, она оказывается повреждённой и обусловливает начало дегенерации. Если именно в этот момент произойдет её слияние с другой зародышевой клеткой, даже неотравленной, а ещё хуже, если также алкоголизированной, то произойдет накапливание дегенеративных свойств клеток, что и даёт начало появлению отрицательных свойств будущему организму.

Отравление, которое может повредить зародышевую клетку и послужить началом дегенеративных качеств, происходит от многих ядов, действующих разрушительно на цитоплазму и ядро живых клеток, но в практической жизни такое отравление наблюдается чаще всего при алкогольном опьянении.

Учёные подвергли статистической обработке материал, полученный при всенародной переписи в Швейцарии в 1900 году, при которой было выявлено девять тысяч идиотов; оказалось, что почти все они были зачаты в период сбора винограда и на масленице, когда всего более пьют. Максимум нормальных зачатий приходится на начало лета — период наибольшей трезвости.

Русский народ, как, впрочем, и многие другие народы, веками придерживался традиции: на свадьбах молодые не брали в рот капли спиртного.

К сожалению, в последнее время у нас стали забывать эту традицию.

Недавно мы с женой ехали четыре дня в поезде до Иркутска. Рядом с нами поместилась молодая женщина с двумя мальчиками. Одному лет шесть, другому года четыре. Младший был бойкий, смышлёный, правильно говорил, даже пробовал читать. Старший же был вял, говорил мало и невнятно. Когда мы познакомились с ним поближе, оказалось, что он резко отстает от среднего уровня ребят. Ему уже пора идти в школу, а он ещё плохо произносит самые обиходные слова.

Мы заинтересовались ребёнком, я деликатно расспросил его мать о том, когда была свадьба, пили ли они вино и когда родился ребёнок. Оказалось, в день свадьбы жених её сильно напился, и она, поддавшись уговорам приятелей, также выпила. Их первенец родился через девять месяцев после свадьбы.

Насмотревшись на горе родителей, у которых рождаются дети-идиоты, я тяжело переживаю, когда вижу пьяных жениха и невесту.

2

К нам в клинику поступил больной мальчик шести лет. Его привела молодая интеллигентная женщина Надежда Щеглова. Со слезами на глазах она просила вылечить её ребёнка. Это её единственный сын. Роды были неблагополучные, она долго лежала: с осложнением, и врачи сказали, что детей у неё больше не будет. Она очень любит детей, не мыслит своего существования без них. Но у неё, к сожалению, только один, и тот тяжело больной. «Помогите, пожалуйста, — попросила она. — Если ребёнок не поправится, я этого не перенесу».

И она рассказала свою историю жизни и замужества.

Надя Щеглова родилась в семье военнослужащего. Отец, кадровый офицер, всю войну провёл на фронте. Был ранен, контужен, но оставался в строю и после войны в чине подполковника продолжал служить в воинских частях. Он часто менял место жительства, поэтому его жена, хотя и имела педагогическое высшее образование, не работала, а все свои знания, всю нежность души отдавала детям: Наде и её старшему брату.

Надя росла в хорошей среде, развивалась успешно. В семнадцать лет она поступила в институт. Там встретила и полюбила однокурсника — Виталия, который был старше её на десять лет, так как до поступления в институт служил в армии и несколько лет работал на производстве. Он также учился хорошо, хотя и совмещал занятия с работой. Окончив институт, решили пожениться.

Перед отъездом сыграли свадьбу. Виталий на свадьбе много пил и раз чуть ли не насильно заставил пить Надю.

Отец и мать почти не пили, печальными глазами они смотрели на Виталия, который вёл себя недостойно, говорил глупости.

На следующий день, проснувшись, Виталий сразу же попросил опохмелиться. Надя тревожно спросила мужа: «Уж не пьешь ли ты?» — «Да, — сказал Виталий, — выпиваю».

Потом они уехали на юг. У них были деньги, и Надя заметила, как Виталий по вечерам, после прогулки, обязательно заглянет в кафе и выпьёт бутылочку вина. Наде это не понравилось, но на её намеки, деликатные замечания муж не обращал внимания.

Осенью они уехали на Урал, и оба поступили работать.

Нередко Виталий приходил домой выпивши.

Однажды Надя решилась на серьёзный разговор с мужем. Он её успокоил, говоря, что выпивки нужны для дела, что ему ничего не стоит бросить и не пить совсем. Надя несколько успокоилась, но потом убедилась: пьянство — хронический порок Виталия.

Надя написала матери письмо и попросила совета; не лучше ли ей приехать к родителям и пожить у них несколько месяцев без мужа.

У неё подходило время декрета.

Виталий отнесся к отъезду Нади спокойно. На прощание сказал: «Даю тебе слово — пить без тебя не стану».

И в тот же день напился.

Такое бесцеремонное отношение к данному слову — плохой признак. Оно говорит, с одной стороны, о безволии человека, которому нельзя доверять, а во-вторых, дурная страсть зашла так далеко, что он уже находился у неё в плену.

Вскоре Надя поняла, что её присутствие около Виталия бесполезно; она осталась у родителей.

Роды прошли трудно.

Ребёнок родился синим, долго не брал грудь, сосал плохо и всё время кричал. Придя в себя, Надя обратила внимание на ненормальную синюшность и на странный бессмысленный взгляд у ребёнка. Когда она выписывалась, ей сказали, что у её мальчика врождённый порок сердца и водянка головного мозга. С этого момента все её мысли, вся её жизнь сосредоточились на одном: как вылечить ребёнка?..

Она, как только окрепла, понесла его к одному доктору, к другому, повезла в областной центр, затем в Москву. Везде ей называли тот же диагноз, но помочь не могли.

Ребёнок рос, сильно отставая в физическом и, главное, психическом развитии. Когда ему было два года, ей сказали, что у него резко выраженная дебильность и одновременно порок сердца. Полагая, что психическая отсталость есть результат порока сердца, она просила сделать операцию на сердце. Но в то время мало кто делал такие операции.

Надя не успокаивалась, всюду писала, всюду ездила, просила, умоляла сделать ребёнку операцию.

Виталий к тому времени совсем спился. Несколько раз его увольняли с работы. Он шёл на другую, но и там вёл себя по-прежнему. К Наде относился равнодушно. Узнав, что его ребёнок так тяжело болен, он начала забеспокоился, даже кое-куда съездил вместе с Надей, чтобы договорить с врачами. Но вскоре охладел и предался ещё большему пьянству. Всем теперь говорил: «Пью с горя».

Так прошло шесть тяжёлых лет. Мать по-прежнему жила надеждой на излечение ребёнка, зная, что детей у неё не будет. Нет и не будет семейной жизни. Выхаживая сына, забыла себя и даже свою специальность.

В таком состоянии она обратилась к нам.

После обследования было установлено, что у ребёнка сложный двойной порок, незаращение межжелудочковой и межпредсердной перегородки. Требовалась большая, ещё достаточно не отработанная операция, сопровождающаяся высокой смертностью.

Но главное — у ребёнка был врождённый идиотизм резкой степени. Этот порок никакая операция устранить не могла.

Всё это мы объяснили Наде как можно деликатнее, но в то же время достаточно твёрдо. Дали понять, что лучше всего ей отдать ребёнка в дом для подобных дефективных детей, а самой разойтись с Виталием, хорошенько, полечиться и выйти замуж, — может быть, у неё будет ещё ребёнок.

Она сидела молча. Инстинкт матери боролся в ней с голосом разума — видно было, что она не может ни отдать ребёнка, ни лечиться сама. Но мы продолжали её убеждать.

— Скажите, — неожиданно спросила она, — пьянство мужа могло отразиться на ребёнке?

— Да, несомненно, — ответил я. — Имело значение и другое: в день свадьбы не только он, но и вы были нетрезвы.

Она молча кивала головой.

— Да, да! Я так и думала. Я давно уже решила, что это моя вина… тут больше моей вины. Я не хотела пить, но Виталий… он настаивал. Ну ладно. Вот и расплата.

Я пытался смягчить её терзания.

— Конечно, и ваша выпивка могла играть роль, но главное — это систематическое пьянство мужа. Поэтому, если вздумаете выходить замуж, не повторите свою ошибку. Не выходите за пьяницу.

— А как их узнаешь? Они ведь так часто врут! С этим мы и расстались. Я никогда больше не видел Надю, и она мне больше не писала. Но трагедия женщины врезалась мне в память. И сейчас, спустя много лет, передо мной стоит её страдальческое лицо с безнадёжным, обречённым выражением в глазах…

Такова расплата за выпитое вино в день свадьбы. Столь же тяжело может откликнуться употребление вина беременной и кормящей женщиной. Описано немало случаев тяжёлых отравлений младенцев, вплоть до появления судорожных припадков, оттого что кормящая мать употребляла вино («чтобы увеличить отделение молока»?!) не только в день кормления, но и накануне.

Наука установила, что детская смертность в районах, где женщины пьют вино, значительно меньше среди детей, искусственно вскармливаемых, чем среди тех, кто питался материнским молоком.

Таким образом, дети алкоголиков ещё до рождения и сразу появившись на свет уже испытывают на себе влияние алкоголя, причём нередко в такой степени, что все это делает их несчастными на всю жизнь. Если дети не погибли в раннем возрасте или не стали полными идиотами, они всё равно не имеют никаких шансов на счастливое детство. Нет необходимости описывать горестное положение детей в семье алкоголика. Оно достаточно красочно описано в художественной литературе. Причём самое мрачное описание драматических сцен, происходящих в семье пьяницы, не в состоянии в полной мере представить то трагическое положение, в котором оказываются дети при наличии пьяницы отца. Там же, где пьют оба родителя, там детям хуже, чем быть круглыми сиротами.

Но даже и там, где отец, что называется, «пьёт умеренно», дети испытывают на себе с ранних лет весь гнёт этой страшной привычки.

Дело не только в материальной стороне дела, хотя и это отражается на детях со дня рождения. Пьющий отец предпочитает купить пол-литра, чем детскую игрушку или художественную книгу своему ребёнку. Но, самое главное, дети, которым так важна сердечная теплота и забота отца как старшего друга и защитника, видят и слышат или глупый смех и браваду, или отупелый взгляд и пьяную болтовню, а то и скандалы и драки в семье. Вместо того чтобы в выходной день пойти с детьми в кино или в музей, отец идёт в ресторан или зовёт друзей к себе, и они в течение многих часов набивают тянущиеся к знаниям любопытные головки детей всякой пьяной болтовней, плоскими шутками, а то и того хуже. Детям нужно читать, готовить уроки, а тут «назидательные» речи, которые невнятно бормочет пьяный отец, или песни подгулявшей компании, а то и драки, и буйные эксцессы. И ведь это всё часто в той же комнате, где дети должны заниматься и спать. Какие тут уроки! Какой тут нормальный, здоровый сон?! Группа учителей, изучавшая, как отражается пьянство родителей на успеваемости детей, установила, что в 36 процентах случаев причиной отставания школьников был алкоголизм родителей, а в 50 процентах случаев — частые (по мнению взрослых, «невинные») выпивки и вечеринки дома.

Дети любят подражать взрослым, особенно родителям. Отец или мать — это первые люди, на которых детям хотелось бы походить. Но что они видят? Часто вместо красивого, благородного человека, которым в мечтах они представляют своего отца, перед их глазами встаёт эгоист, вымогатель, грубиян, вконец опустившийся человек.

Но если у детей нет хорошего примера, то ведь они могут подражать и плохому. И вот в семье пьяницы вырастает сын, похожий на отца. Какое приобретение для общества! Какую женщину, подобно его матери, осчастливит он сам!

Но не это ещё самое страшное наследие, которое достаётся детям от пьющих отцов! Самое тяжёлое — это деградация умственных способностей, которая наблюдается у детей алкоголиков, если они даже и родились физически нормальными. При клиническом изучении нервно-психического развития 64 детей, родившихся от отцов, систематически пьянствовавших не менее четырёх-пяти лет до рождения детей, установлено наличие умственной неполноценности у всех этих детей, даже при удовлетворительном физическом развитии. При этом выявлено, что чем больший «алкогольный стаж» имел отец, тем резче проявлялась умственная отсталость у его ребёнка.

В. М. Бехтерев предупреждал, что бедность и преступление, нервные и психические болезни, вырождение потомства — вот что даёт алкоголизм.

Не менее, если не более тягостно положение жены пьяницы. Рождаются дети, мать берет на себя все грубости, всю дикость, а иногда и беспричинную жестокость, чтобы оградить от этого своих детей. Она следит за учением детей, заботится о том, чтобы они были чисты, здоровы, хорошо воспитаны. Она должна накормить детей и пьяницу мужа. На него ей смотреть противно, а она вынуждена говорить так, чтобы хоть в какой-то мере сохранить у детей чувство любви и уважения к отцу.

Часто женщины, больные из-за неудачного брака, с горечью говорят: «О какой любви или даже уважении можно говорить, если каждую неделю, а то и каждый день видишь эту бессмысленную от водки физиономию, слышишь всякую чушь, которую он несёт заплетающимся языком?»

До замужества та или иная женщина привыкла быть в обществе весёлых, жизнерадостных друзей и подруг, она много читала, часто бывала в театре и кино! Девушкой мечтала о красивом, сильном, благородном спутнике жизни, о том, как она будет ходить с ним к родным, к друзьям, в театр, кино… как её муж будет блистать остроумием, как он всем будет нравиться. А вот вышла замуж, и ей не только не хочется куда-то идти с пьянчужкой, ей стыдно признаться, что её муж совсем не тот человек, о котором она мечтала.

Жизненный опыт, откровенные разговоры с больными убеждают в том, что даже большой и искренней любви может оказаться недостаточно для образования прочного союза и семейного счастья, если супруги, и особенно муж, не проникаются чувством ответственности за семью и за будущих детей.

Любовь и брак только в том случае принесут радость и счастье всем членам семьи, когда супруги, и в первую очередь муж, окажутся достаточно умны, тактичны, заботливы и добры, если они с самого начала будут строить свои взаимоотношения не на эгоизме, не на стремлении выставить себя на первое место, но на искреннем и полном альтруизме, на стремлении все сделать для счастья и радости близкого человека.

Пренебрежение этим обстоятельством очень нередко приводит к разрушению семьи, даже возникшей в результате большой и искренней любви. Тут не остаётся следа и от простого доброжелательного отношения друг к другу. К тому же скоро в результате пьянства появляются и болезни, расстройство нервной системы.

3

Как-то я по просьбе директора школы пошёл на встречу с будущими выпускниками средней школы. Я прочитал им небольшой доклад о болезнях и операциях на сердце, рассказал о труде врача-хирурга и ответил на вопросы школьников. Когда беседа кончилась, ко мне подошла худенькая, с печальными глазами девочка и робко спросила, не мог бы я посмотреть её маму.

— А что с ней?

— У неё болит сердце.

— А отчего же оно болит? — спросил я, предполагая заранее, что у матери порок сердца, который требует операции, или какое-то терапевтическое заболевание. По-видимому, вопрос я сформулировал не совсем правильно, потому что девочка вся зарделась и сказала:

— Я думаю, что оно у неё болит от папы. Он каждый день пьёт и огорчает маму.

Девочка мне, можно сказать, уже поставила готовый диагноз.

— Хорошо, — сказал я, — пусть мама придёт ко мне в клинику, и пусть она захватит анализы и документы о болезни, если она где лечилась.

И указал адрес и часы.

В назначенное время ко мне пришла ещё совсем молодая женщина. Ей было лет 35—36. Жалобы на боли в сердце, отдающие в руку, в лопатку, — типичные жалобы для стенокардии. Но кроме того, она сказала, что полгода назад у неё был приступ, который сопровождался потерей сознания с последующим парезом верхней и нижней конечностей, затруднением речи. Все эти явления прошли быстро, но она в больнице пролежала более двух с половиной месяцев.

Это было уже много серьёзнее. Здесь могла речь идти о тромбоэмболии или кровоизлиянии в мозг. Случается такой приступ или от болезни сосудов сердца, а могло быть самостоятельным заболеванием.

Я попросил женщину раздеться по пояс. Вся она была покрыта розовыми и бледными пятнами. Признак резкого расстройства нервной системы. Проверил ряд рефлексов — они отсутствовали. Да, тут всё говорило о тяжёлом истощении нервной системы типа истерии.

Я послушал её. Тоны сердца были чистые, ясные, не было ни тахикардии, ни перебоев. Стало ясно, что боли в сердце вызваны не органическими, а чисто неврогенными факторами. Отсюда и причины паралича выглядели иначе. Известно, что болезни, вызванные истерией, могут симулировать самые тяжёлые органические заболевания. Проверив анализы, заключения врачей, лечивших женщину от паралича, сопоставив их с теперешним состоянием, я убедился, что и болезнь сердца, и паралич — все её состояние находится в связи с тяжёлым расстройством нервной системы.

Я стал подробно расспрашивать женщину, предупредив её, что она должна говорить мне всю правду, — тогда только я смогу назначить ей верное лечение.

— На службе у меня всё хорошо, — начала она свой рассказ. — Я инженер, заведую отделом. У меня прекрасные отношения с сослуживцами, начальство относится с доверием, меня часто отмечают за хорошую работу, и на службу я хожу легко, свободно и с охотой.

Это очень важно было знать, так как служебные отношения часто отражаются резко на всей нервной системе человека. Не от одного я слышал, что у него такой начальник, что он на службу идёт как на заклание. Здесь же со службой все в порядке.

— А как у вас в семье? — продолжал я расспрашивать.

— У меня муж, дочь, которую вы видели; мы имеем неплохую квартиру, со всеми удобствами. Живём в относительном достатке.

— Кто ваш муж?

— Муж тоже инженер, работает на заводе.

— Каковы у вас отношения?

— Обычные. Он тихий, не скандалит…

Несмотря на успокоительные слова, чувствовалось, что она тут что-то не договаривает.

— У вас не бывает ссор, недомолвок?

Как не бывает? Всё, всё бывает, разве без этого прожить? Но я думаю, что мы ссоримся не больше, чем другие.

Женщина замолчала, на глазах у неё навернулись слёзы. Затем, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, она сказала:

— Нет, не всё у нас благополучно. Мы поженились по любви и несколько лет прожили счастливо. Муж тихий, спокойный, ко мне относился бережно и почти не пил. Любил меня, а в дочурке и сейчас души не чает. Но несколько лет он пьёт систематически. Сначала, когда я попыталась его упрекать, он отговаривался тем, что это нужно ему по службе. В то время по глупости я не поставила ему ультиматума и упустила время. Теперь, наверное, уже поздно.

— Что же, он часто напивается, скандалит, устраивает дебоши?

— Ничего этого нет. Он не теряет рассудка, не напивается допьяна. Но пьёт он ежедневно, и я всегда вижу перед собой пьяного человека. Не помню, когда я говорила с ним трезвым.

— А как он к вам относится?

— Хорошо, по-доброму, без скандалов… Мы уже несколько лет живём как добрые соседи… — закончила она с горечью.

— Каковы ваши супружеские отношения?

— А никаких. Я же сказала, что мы живём как добрые соседи.

— Чем же это вызвано?

— Какое чувство может возникнуть у меня, когда я вижу эти полупьяную, блаженно улыбающуюся физиономию.

Она заплакала.

Положение моё оказалось сложным. Вся её тяжёлая болезнь была результатом семейного конфликта, и именно конфликта интимных сторон брака. Болезнь серьёзная. Один раз она чуть не привела к стойкому параличу. И может привести и к параличу, и к тяжёлой сердечной недостаточности, к гипертонии и т. д.

Медикаментозное лечение без налаживания семейной жизни будет малоэффективно. Это ясно. Но какой тут можно дать совет, когда у них далеко зашло. Прописав ей полный курс медикаментозной терапии, я всё же сказал ей:

— Без налаживания интимной стороны вашей семейной жизни ваше лечение не будет эффективным. Как это ни сложно, как это ни трудно, всё же проявите настойчивость, постарайтесь, чтобы он бросил пить, подлечился и попытайтесь наладить здоровую интимную жизнь. Это будет очень важным моментом в вашем лечении.

— Я постараюсь. Я все понимаю. Не знаю только, удастся ли…

С этим она ушла.

Я долго находился под впечатлением этой тяжёлой истории. Вот вам пример, когда человек на службе считается полноценным работником. Да и в семье для посторонних все вроде выглядит прилично. И каждый скажет: он же не алкоголик! Он пьёт умеренно! А вот к какой семейной трагедии приводит его «умеренная» выпивка. По существу, семьи нет. Девочка, судя по её словам, не только не любит — она ненавидит отца за его пьянство, ибо она инстинктивно чувствует, что в этом причина болезни матери. Жена презирает мужа. Где же тут семья?

И конечно, с её стороны было бы куда более разумным, если бы она в самом начале его пьянства поставила ему ультиматум и ушла. У неё, может, была бы нормальная жизнь. А что её ждёт в дальнейшем с таким мужем? Ничего, кроме неприятности и болезней. Неудивительно, что очень многие наши женщины предпочитают жить одинокими, чем с такими мужьями.

Там же, где муж настоящий алкоголик, — там вся жизнь для женщины превращается в трагедию. Ничего светлого, ничего радостного не остаётся у неё. Жизнь и счастье женщины оказываются растоптанными пьяным сапогом глупого и безвольного мужчины.

Из-за ослабления своих потенциальных возможностей алкоголик перестаёт доверять своей жене, так как его мучают болезненные подозрения, что жена ищет себе мужа «на стороне».

Ослабление внутренних тормозов, атрофия высших чувств и полное отсутствие критического отношения к себе, к своим поступкам устраняют все препятствия к проявлению бешеных вспышек ревности, которые в грубой форме обрушиваются на жену, превращая жизнь жены и детей в сплошной ад. Скандалы и драки в доме становятся обычным явлением, так как алкоголик в пьяном бреду в каждом шаге жены усматривает её измену: если она с ним ласкова — значит, она старается его задобрить, чтобы он ничего не заметил. Если она невнимательна и холодна — это потому, что он любит другого и ей до мужа нет дела. Если она куда-то соберётся уходить, например в магазин за продуктами, — это только предлог. На самом деле она спешит на свидание, Если жена никуда не собирается уходить — она условилась устроить свидание дома и только ждёт, когда муж уйдёт…

Такое поведение мужа-алкоголика быстро приводит к полному угасанию чувств у жены. Часто уже в ранней стадии алкоголизма мужа жена испытывает отвращение к нему и его ласкам. Этому способствует психическая травма, возникающая у неё при виде пьяного мужа, являющегося домой в жалком, отталкивающем виде. Её охватывает брезгливость, которую она не в силах преодолеть. Если же муж в таком виде начнёт приставать к жене с претензиями на ласки, то отвращение жены достигает такой силы, что начинает доминировать над всеми другими чувствами. В результате она будет питать отвращение даже и к трезвому мужу.

4

Как-то дежурный по клинике мне доложил: приехала женщина из Челябинска. Говорит, что у неё болит сердце, просит, чтобы посмотрели. Я дал распоряжение обследовать её. Затем посмотрел электрокардиограмму. Изменений не было. Врач ей сказал, что сердце у неё здоровое, что нет необходимости отнимать время у профессора, а она настаивает. Говорит: «Не уеду, пока меня не посмотрит профессор».

— Если женщина ехала так далеко, — сказал я заведующему отделением, — то, наверное, у неё были на то причины. Приглашайте больную.

В кабинет вошла молодая женщина — на вид ей не было и сорока лет. Я попросил её рассказать о своей болезни.

— Я приехала к вам, потому что у меня всё время болит сердце. Я ничего делать не могу, а если чуть поволнуюсь, то совсем все бросаю, держусь за сердце руками.

— Обращались вы к местным врачам?

— И к местным, и к районным, и даже в область ездила. Сделают электрокардиограмму и, как ваши помощники, скажут, что сердце у меня здоровое. И отказываются лечить.

Я послушал больную. Особых изменений не было. Небольшая глухость тонов и несколько учащенное сердцебиение.

Попросил помощников сделать ей баллистокардиограмму, которая лучше всего определяет состояние мышцы сердца.

Через полчаса врач и больная вернулись. В руках у врача был сверток бумаг. Кривые, полученные при записи исследования мышцы сердца, показали значительные отклонения от нормы. Специалист сделала заключение: у больной третья-четвертая степень изменений.

— Расскажите нам о себе подробнее, — обращаюсь я к больной.

— Я обладала удивительным здоровьем. Студенткой была спортсменкой-разрядницей и не раз брала призы. Вышла замуж, родила сына и всё же спорт не бросала и на здоровье не жаловалась.

Но вот мой муж начал пить. С этого времени начались все мои беды. Однажды я простудилась. Мне врачи рекомендуют лежать, а я не могу. Муж приходит пьяный, мальчик в таком возрасте, что его страшно оставлять одного с пьяным отцом, вот и не лечилась. Но это всё прошло. Я крепкая. Поправилась. Хуже другое. Мальчик подрастал, ему нужны были книги, одежда, а муж всё пропивает.

Однажды сын, уже шестнадцатилетним мальчиком, поссорился с пьяным отцом, и тот выгнал его на улицу, на мороз и долго меня к нему не выпускал. А когда я наконец вырвалась, мальчик был чуть жив. Он сильно застудился, и у него получилось осложнение на ухо. Из ушка стала выделяться жидкость. Сходит в поликлинику, дадут какие-то капли, вроде получше, а совсем не проходит. Надо бы везти его в город, но не на что, да и боюсь мужа одного оставить — всё пропьёт. В прошлый год у сына обострились боли в ухе. Сходил он к врачу. Выписали какие-то лекарства, а он их не заказал. «Купил лекарство?» — спрашиваю. Сын мнётся: «Оно очень дорогое. Сейчас у меня нет денег, вот заработаю — куплю». — «Нет, не надо ждать. Надо купить сейчас же. У меня есть немного спрятанных от отца денег».

— Но, — продолжала женщина, — у моего мужа на деньги какое-то исключительное чутье. Куда бы их ни прятала, он обязательно найдёт и пропьёт. Так и в тот раз, денег не оказалось. Лекарство мы не купили, а через некоторое время боли стали меньше, хотя совсем не прошли. Летом сын со своими товарищами поехал на стройку. Писал хорошие, бодрые письма. И вдруг телеграмма от начальника отряда — сын внезапно скончался. На вскрытии — гнойник в среднем ухе, который прорвался в мозг…

Женщина долго молчала, закрыв глаза рукой. Молчали и мы.

— С того времени, — продолжала она, — сердце, которое лишь изредка беспокоило меня, теперь уж не отпускает.

Мы приняли больную в клинику и долго лечили. Месяца через полтора она, уезжая, зашла ко мне в кабинет, где я вместе с другими врачами принимал больных.

— Мне стало лучше. Спасибо вам. Но совсем боли не прошли. Как вспомню про сына или про ту обстановку, что ждёт меня дома, опять сердце заболит.

Помолчала. И затем снова заговорила, вспоминая прошлое:

— Пил он и до свадьбы, но пил немного и слушался меня. Бывало, скажу ему: «Довольно», он и рюмки не возьмёт. Любил меня очень. Мне бы тогда быть понастойчивей да требовательней, он бы и совсем бросил пить. А я всё уступала да всё прощала.

Однажды, ещё до рождения ребёнка, пришёл домой совсем пьяный. Мне бы уйти от него да предупредить строго, что если повторится, то жить с ним не стану, а я, глупая, сапоги с него снимала да ухаживала. Он куражится, а я уговариваю. Ну он и обнаглел. Убедился, что со мной можно не считаться. Вот и получила, что заслужила, — с горечью добавила она и, смахнув слезу, простилась и вышла.

Мы сидели, удручённые драмой женщины.

— Печальная история, — сказал я врачам. — А для нас ещё и поучительная. Вот она заявила, что у неё болит сердце. Но местные врачи не нашли изменений в её сердце и признали её здоровой. Некоторые из вас тоже ей не поверили. А не подумали о том, зачем здоровый человек поедет за тысячу километров в больницу? Если бы она была здорова, она бы поехала в Петергоф, пошла бы в Эрмитаж, Русский музей, а она часами сидит в больнице, ожидая приёма врача. Разве это не убедительное доказательство, что женщина больна, что сердце у неё болит, оно её тревожит настолько, что она оставила пьяницу мужа в квартире. Она знает: муж может всё пропить, он может поджечь квартиру. И всё-таки приехала. Разве это не доказательство, что она больна?

— Но, может быть, Фёдор Григорьевич, сердце у неё не такое уж и больное, а просто «нервное», и сама она истеричка, — заметил один молодой кандидат, недавно успешно защитивший диссертацию.

Я возразил:

— А разве нервное сердце не больное? Оно человека беспокоит, оно не даёт ему жить и работать. Другое дело, что мы не умеем ни диагностировать, ни лечить «нервное» сердце. Так при чём же тут больной? Зачем же на него взваливать наше невежество?

Мы, конечно, не всё знаем, не всё умеем, но уж, во всяком случае, проявить к больному максимум внимания мы можем, и мы это обязаны делать. Здесь же, как вы сами убедились, больная оказалась более права, чем врачи. И достаточно было сделать дополнительное исследование, чтобы в этом убедиться. Почему мы не торопимся сказать, что мы ещё недостаточно грамотны в медицине, чтобы поставить более или менее сложный диагноз? Зато торопимся оттолкнуть больную словами: «Вы здоровы». Или: «Мы этого не делаем», «Мы это не лечим», «У нас нет условий для лечения таких болезней» и т. д. Скажут так больному и спокойны — считают, что они сделали своё дело. Теперь больной как знает, так и поступает, а мы своё дело сделали. И ведь это не только медицины касается.

Скажи «да» — это значит тебе надо что-то делать, давать какие-то распоряжения, что-то писать, кому-то звонить. А тут ещё начальник может сделать недовольную мину: дескать, много на себя берете, и так у нас дел хватает. А произнёсти короткое «нет», и не будет виноватых. Вот уж где оправдывается поговорка: «На нет — суда нет». Я бы только её переделал на другую: «За «нет» — суда нет». А жаль. Если бы за каждое «нет» несли ответственность, не приходилось бы вот так людям попусту ездить за тысячи километров.

Вот так сама собой возникла в моём кабинете беседа об этике врача, о его долге, о долге любого работника, ответственного за судьбы других людей, за судьбу порученного ему дела.

И никто мне не возразил. Слишком очевидны были доводы.

Любой пьяница — это обуза и позор для семьи, даже если он в нетрезвом виде и ведёт себя «нормально», то есть не буянит, не устраивает скандала. Пьющий человек, как правило, плохой производственник. Загляните в его трудовую книжку. Редкий долго задерживается на одном месте. Чаще всего он уже успел поменять несколько служб. И чем больше человек пьёт, тем чаще он меняет место работы. Нередко в трудовой книжке, чтобы с пьяницей не судиться и не делать скандала, администрация пишет: «По собственному желанию». На самом деле это увольнение за пьянку. И очень плохо делают руководители, не отмечая того, что человек заслуживает. В сущности, они обманывают государство.

Поступай они честно, пьяница был бы поставлен в такое положение, когда он или должен бросить пять, или его никуда не примут на работу. Посмотрите на выпившего человека во время работы, и вам станет противно находиться рядом с ним. У пьяного всё валится из рук, мешается чистое с грязным, дельное с мусором, и его пребывание на работе не только бесполезно, но и очень вредно во всех отношениях. А сколько брака, сколько несчастных случаев, в том числе и с человеческими жертвами, на производстве бывает по вине пьяниц! Причём страдает не только и не всегда пьяный, а нередко совершенно трезвый, ни в чём не повинный человек.

От пьяного страдает общество. Огромное большинство преступлений, самых тяжёлых, совершается в пьяном виде. Л. Н. Толстой писал: «Девять десятых из всего числа преступлений, пятнающих человечество, совершается под влиянием вина».

Разврат, обман, подлоги, поджоги, насилия, развращение малолетних и, наконец, убийства, иногда чудовищные, — вот путь, которым идёт по жизни пьяница. Нередко он и сам трагически погибает или заканчивает жизнь самоубийством.

Проблема пьянства — проблема мировая. Вот данные по некоторым странам: по состоянию на 1962 год в Америке насчитывалось 90 миллионов человек, употребляющих спиртные напитки. Из них хронических алкоголиков 5 миллионов 732 тысячи человек. В 1973 году это число выросло до 9,6 миллиона человек. По терминологии американцев, свыше 13 миллионов граждан Америки относятся к категории сильно выпивающих.

В Америке, как, впрочем, и в других капиталистических странах, процветает так называемый «менеджерский алкоголизм» — употребление вина в сфере деловых людей. Югославский учёный по этому поводу пишет: «Проблема алкоголизма деловых людей специфична в связи со специфичностью отношений, господствующих в капиталистическом обществе. Практика показывает, что при всех деловых встречах обычно употребляются алкогольные напитки. Учитывая, что таких встреч у деловых людей бывает по нескольку в течение одного дня, то получается, что деловой человек вынужден в течение дня несколько раз выпивать хотя бы по рюмочке».

Второй контингент — может быть, более значительный — бездомные, неустроенные люди, не имеющие работы жилья, выбитые из колеи жизни. Американский криминолог Т. Плаут так описал это явление: «Напиваясь, эти отбросы общества выползают из своих трущоб на светлые улицы цивилизованного города и тотчас же попадают в тюрьму за пьянство и затем снова выбрасываются обществом в те же трущобы. Количество бездомных алкоголиков в американских городах катастрофически растёт».

Во Франции в издательстве «Деноэль» вышла книга Франсуа де Клозе «Ложь Франции».

Сколько же во Франции алкоголиков? — задается вопросом автор. И приводит цифры из различных официальных источников. По данным Национального института статистики и экономических исследований, число алкоголиков во Франции превышает 6 миллионов, что составляет 18 процентов взрослого населения. Это один мужчина из каждых четырёх и одна женщина из каждых двенадцати.

По свидетельству автора, во Франции алкоголь вызывает четверть несчастных случаев на работе, сорок процентов дорожных происшествий и убийств.

Многочисленные болезни, которые вызывает алкоголизм, приводят пьяниц в больницу. Госпитализация одного больного алкоголика обходится в 2,5 раза дороже, чем госпитализация больного, не подверженного алкоголизму. В общей сложности пьянство поглощает 42 процента бюджета государственных больниц в Парижском районе, который между тем не относится к числу наиболее «пьющих».

Автор среди прочих причин распространения дурной страсти называет и такую, как доступность спиртного. Он говорит, что во Франции не только не ведётся борьба с этим злом, а, напротив, для него создаются все условия. Существует баснословно широкая сеть бистро да плюс многочисленные рестораны, случайные буфеты. Благодаря этой общенациональной системе, которой нет равных во всём мире, всегда можно быть уверенным, что найдётся под рукой стакан вина. Не говоря уж о том, что оно продаётся свободно везде и в любой час и что алкогольные напитки дешевле всех прочих. Обычное красное вино стоит в два или три раза дешевле, чем содовая вода, кока-кола, фруктовый, сок, минеральная вода. Правительство сделало яд доступным для любого кошелька, введя более высокие налоги на воду, чем на вино.

Ко мне из-под Читы приехала совсем молодая женщина.

Она прочитала мою книгу «Сердце хирурга» и написала письмо с просьбой принять её. Не дождавшись ответа — я был в отпуске, — приехала в Ленинград. Её принял один из моих помощников и направил в Институт нейрохирургии на консультацию, поскольку она жаловалась на приступы эпилепсии. В институте её обследовали, признали эпилепсию неясного происхождения и прописали ей ряд противосудорожных средств.

С этими данными она вновь пришла в клинику с надеждой на то, что я тоже смогу её посмотреть. Я был дома, секретарь позвонила и доложила, что меня ждёт женщина и не хочет уезжать, пока я её не посмотрю.

Я попросил её к телефону и попросил завтра под вечер прийти ко мне на квартиру.

При встрече она рассказала мне свою историю.

Её отец, крестьянин-сибиряк, отличался богатырским сложением и крепким здоровьем. Он был в колхозе на хорошем счёту, работал бригадиром. Колхозники, и он в том числе, помимо земледелия и скотоводства, занимались охотой, и будущий отец Груни (так зовут мою больную) был ещё с юношества заядлым охотником.

Спокойный, рассудительный, непьющий, он был видным парнем и в двадцать лет женился на девушке из того же колхоза.

В 1941 году, когда он, тридцатилетний, ушёл на фронт, у него было уже пятеро детей. На фронте он показал себя прекрасным солдатом, не раз отличался в боях, награждался медалями, орденами. Два раза был ранен, один раз контужен, но каждый раз, поправившись, возвращался на фронт.

После войны, вернувшись в колхоз, начал пить, да так, что знавшие его односельчане с горечью удивлялись, как сник и опустился некогда красавец мужчина, богатырь и лучший работник на селе.

Дети его сначала учились в деревне, а затем и в областном городе. Он оставался с женой, которая извелась, глядя на опустившегося мужа.

Совершенно неожиданно, в возрасте, когда никто этого не ожидал, она принесла шестого ребёнка. Это и была наша Груня, которая родилась уже от пьяницы отца. И в то время как все её пять братьев и сестёр отличались завидным здоровьем, она росла девочкой слабой и больной.

Отец продолжал пить не переставая. У него всё чаще появлялись галлюцинации, и однажды после очередной пьянки его нашли в сарае повесившимся на 57-м году жизни.

Груне в то время было 15 лет. Она сильно переживала за отца, которого продолжала любить, и в день похорон с ней случился приступ тяжёлой эпилепсии с длительной потерей сознания.

Придя в себя, Груня ничего не помнила, а ей не сказали о приступе, и она постепенно оправилась от удара, нанесенного смертью отца. С тех пор приступы стали повторяться приблизительно раз в год.

В 17 лет Груня вышла замуж, и ко времени приезда у неё было уже двое детей. Однако приступы эпилепсии не прекратились после замужества, как надеялись местные врачи, а продолжались — сначала раз в год, потом всё чаще и чаще, в последнее время один раз в месяц. Главное же, они сопровождались всё более тяжёлыми судорогами, и все дольше Груня оставалась без сознания.

Выслушав больную, я склонялся к выводу: недуг молодой женщины — следствие алкоголизма отца.

После тщательного обследования Груни мы назначили ей полный курс лечения, который она должна будет проводить ежегодно.

Через два-три года просили показаться нам вновь.

Наши ободряющие разговоры, наш оптимизм передались и ей. Она уже не смотрела на будущее так мрачно, перестала говорить о самоубийстве, а обещала аккуратно выполнять все наши назначения. С тем мы её и отпустили.

У Леонида Андреева есть прекрасный рассказ «Жизнь Василия Фивейского» — тяжело он действует на психику человека, но сила правды, изображенной в нем, неоспорима, как неоспоримы и его высокие художественные достоинства.

Поскольку он имеет прямое отношение к нашей теме, позволим себе привести из него один эпизод:

«К ночи попадья напилась, и тогда началось для о. Василия то самое страшное, омерзительное и жалкое, о чём он не мог думать без целомудренного ужаса и нестерпимого стыда. В болезненной темноте закрытых ставен, среди чудовищных грёз, рождённых алкоголем, под тягучие звуки упорных речей о погибшем первенце у жены его явилась безумная мысль: родить нового сына, и в нём воскреснет безвременно погибший. Воскреснет его милая улыбка, воскреснут его глаза, сияющие тихим светом, и тихая, разумная речь его, — воскреснет весь он в красоте своего непорочного детства, каким он был в тот ужасный июльский день, когда ярко горело солнце и ослепительно сверкала обманчивая река. И, сгорая в безумной надежде, вся красивая и безобразная от охватившего её огня, попадья требовала от мужа ласк, униженно молила о них…»

Попадья все больше предавалась пьянству и в то же время мечтала о ребёнке.

Наконец мечта её сбылась.

«На крещенье, ночью, попадья благополучно разрешилась от бремени мальчиком, и нарекли его Василием. Была у него большая голова и тоненькие ножки и что-то странно-тупое и бессмысленное в неподвижном взгляде округлых глаз. Три года провёли поп и попадья в страхе, сомнениях и надежде, и через три года ясно стало, что новый Вася родился идиотом.

В безумии зачатый, безумным явился он на свет».

В то время когда Леонид Андреев писал этот рассказ, не было серьёзных научных исследований о влиянии алкоголя на организм, но писатель, зорко видевший жизнь, верно подметил часто наблюдавшееся явление и средствами художественного слова поведал людям то же, что и подтвердила в наши дни медицинская наука.

Я мог бы продолжать рассказы о печальной судьбе людей, унаследовавших от пьющих родителей тяжёлые недуги. Таких больных я много встретил на своём врачебном веку, и, может быть, оттого во мне развилось такое отвращение к пьянству. Много раз я выступал со статьями в газетах, в том числе в центральных, обращался к людям по радио, с экрана телевизора с рассказами о вреде пьянства. Да что я! Все лучшие умы человечества восставали против пьянства.

Известно, что В. И. Ленин был ярым врагом алкоголя. Он считал, что преодоление возможности пьянства является одним из самых главных мероприятий по защите здоровья рабочего класса и всего народа. Владимир Ильич беспощадно боролся со всеми проявлениями пьянства, считая, что оно несовместимо с революцией, прогрессом и высокими задачами, стоящими перед рабочим классом и трудящимися нашей страны.

Читайте далее: Глава VI



Страница сформирована за 0.72 сек
SQL запросов: 172