УПП

Цитата момента



Все, что сказано хорошо, — мое, кем бы оно ни было сказано.
Может быть, это Сенека, но кажется, что я

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Любопытно, что высокомерие романтиков и язвительность практиков лишь кажутся полярно противоположными. Одни воспаряют над жизненной прозой, словно в их собственной жизни не существует никаких сложностей, а другие откровенно говорят о трудностях, но не признают, что, несмотря на все трудности, можно быть бескорыстно увлеченным и своим учением, и своей будущей профессией. И те и другие выхватывают только одну из сторон проблемы и отстаивают только свой взгляд на нее, стараясь не выслушать иные точки зрения, а перекричать друг друга. В конечном итоге и те и другие скользят по поверхности.

Сергей Львов. «Быть или казаться?»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4330/
Мещера-2009

13

Я пошел к маяку и взобрался по каменным ступеням, ведущим к двери его западного входа. Дверь была высокой, широкой и водонепроницаемой. К тому же она была заперта. Позади меня, ярдах в трехстах, находилась небольшая бухта.

В ней были привязаны две лодки. Одна - обычная, весельная, другая - легкий парусник с каютой. Они мягко покачивались на волнах, и на них светило яркое красивое солнце. Я остановился ненадолго и посмотрел на них. Прошло так много времени с тех пор, как я видел что-нибудь подобное, что эта обычная картина показалась мне фантастической, и я с трудом подавил рыдание, готовое вырваться у меня из груди. Я отвернулся и постучал в дверь.

После того, как, по моим расчетам, прошло много времени, я снова постучал.

В конце концов я услышал изнутри какуюто возню, а потом дверь распахнулась, заскрипев на ржавых петлях.

Жупен - хранитель маяка - смотрел на меня, как бы изучая, налитыми кровью глазами, и изо рта у него пахло виски. Он был около пяти с половиной футов росту, но такой сгорбленный, что напоминал мне Дворкина. Борода у него была такой же длины, как у меня, поэтому, естественно, казалась длиней, и она была пепельно-серого цвета, если не считать нескольких желтых пятен у самых пересохших губ. Кожа у него была такая же пористая, как у кожуры апельсина, а ветер и солнце так обветрили ее и обожгли, что она напоминала приятный цвет старинной мебели красного дерева. Как и большинство людей, которые плохо слышат, он говорил громким голосом.

- Кто вы? Что вам нужно? - спросил он.

Если я был настолько неузнаваем в своем теперешнем состоянии, то я решил, что не будет никакого вреда, если я сохраню свое инкогнито как можно дольше.

- Я  -  путешественник  с  юга,  и совсем  недавно  потерпел кораблекрушение, - сказал я. - Много дней меня носило по волнам; мне повезло, и я ухватился за большой кусок дерева, и меня вынесло сюда, на этот берег. Я проспал на берегу все утро. Совсем недавно я пришел в сознание и нашел в себе достаточно сил, чтобы встать и подойти к этому маяку.

Он сделал шаг вперед и взял меня за руку. Второй рукой он обнял меня за плечи.

- Входи, входи же. И обопрись на меня. Ну, ничего, ничего, все обойдется. Пойдем со мной.

Он привел меня в свои комнаты, в которых, на удивление, царил страшный беспорядок. Они были завалены старыми книгами и всевозможными навигационными приборами. Он сам не очень-то твердо держался на ногах, поэтому я старался наваливаться на него не очень сильно, только достаточно для того, чтобы поддержать его в убеждении, что я полностью истощен. С этой же целью я с трудом оперся о косяк двери. Он подвел меня к своей койке, предложил мне прилечь и ушел запереть дверь и приготовить мне что-нибудь поесть.

Я снял ботинки, но ноги у меня были настолько грязные, что я опять их одел. Если бы я действительно долго плавал в море, я никогда не был бы таким грязным. Мне не хотелось, чтобы он так быстро уличил меня во лжи, поэтому я натянул на себя одеяло и с удовольствием откинулся на постели.

Жупен быстро вернулся с кружкой воды и кружкой пива, большим куском говядины и толстым куском хлеба, положенными на деревянный поднос. Одним взмахом руки он скинул с маленького столика все, что на нем лежало, а потом ногой подвинул его к кровати. Потом он поставил на него поднос и велел мне угощаться.

Я не заставил себя упрашивать. Я набил себя до самого горла. Я пожирал пищу. Я с'ел все, что только попалось мне на глаза. Я выпил обе кружки.

Затем я почувствовал, что смертельно устал. Жупен кивнул головой, когда увидел, что у меня смыкаются веки, и сказал, чтобы я спал. Я сразу уснул.

Когда я проснулся, наступила ночь, и я почувствовал себя значительно лучше, чем за много-много недель. Я встал, прошел по помещению и вышел наружу. Было холодновато, но небо было кристалльно чистым, и на нем, казалось, горели миллионы звезд. На вершине башни вспыхнул огонь, бросив отсветы мне в спину, потом потух, потом снова вспыхнул, а затем потух. Вода была холодной, но я должен был привести себя в порядок. Я тщательно вымылся, постирал одежду и выжал ее. Я занимался этим около часа. Затем я вернулся на маяк, повесил одежду на спинку старого стула, чтобы она высохла, забрался под одеяло и опять уснул.

Наутро, когда я проснулся, Жупен уже был на ногах. Он приготовил мне огромный завтрак, и я поступил с ним так же, как и с ужином. Затем я одолжил у него бритву, серкало, ножницы и, как сумел, побрился и подстриг себе волосы. Потом я опять выкупался, и когда я одел на себя свою чистую, крепкую от соли одежду, я почти почувствовал себя человеком.

Когда я вернулся с моря, Жупен уставился на меня и сказал: - Что-то ты кажешься мне знакомым, парень.

Я пожал плечами.

- Расскажи мне о своем кораблекрушении.

Я рассказал. Да, но как! С какими подробностями! Я не упустил даже того трагического момента, когда с треском сломалась и рухнула на палубу грот-мачта. Он потрепал меня по плечу и налил виски. Потом он дал закурить мне сигарету и держал огонь, пока она не загорелась.

- Отдыхай здесь спокойно, - сказал он мне. - Я свезу тебя на берег, когда захочешь, или посигналю проходящему кораблю, если он будет тебе знаком.

Я воспользовался его гостеприимством. Пока не мог поступить иначе. Я ел его пищу и пил его виски, и взял у него чистую рубашку, которая была ему слишком велика. Она принадлежала его другу, который утонул в море.

Я оставался с ним три месяца и постепенно набрался сил. Я, конечно, помогал ему, чем мог - следил по ночам за маяком, когда он бывал слишком пьян, убирал все комнаты в доме, даже выкрасил две из них и заменил оконные переплеты - и вместе с ним смотрел на море, когда бывали штормы.

Как я выяснил, он совсем не  интересовался политикой. Ему было безразлично, кто правил в Эмбере. Насколько он судил, все мы, все до единого, были разгильдяи. Пока он мог обслуживать свой маяк, есть хорошую пищу и пить вкусное вино, а также составлять морские карты так, чтобы ему никто не мешал, ему было просто наплевать, что при этом происходит на берегу. Он нравился мне все больше и больше, а так как я тоже кое-что знал о старых морских картах, мы проводили много вечеров, внося в них исправления.

Много лет тому назад я отпавился в путешествие на корабле далеко на север, и я составил для него новую карту, основанную на том, что я лично помнил. Это, казалось, доставило ему огромное удовольствие, так же, как и мое описание тех вод.

- Кори (так я ему назвался), мне бы хотелось отплыть с тобой вдвоем когда-нибудь, - сказал он. - Я сначала не понял, что ты был капитаном корабля.

- Кто знает, - ответил я. - Ведь ты тоже когда-то был капитаном, верно? - Откуда ты знаешь? - Все эти навигационные приборы, которые здесь собраны, и твоя любовь к составлению карт, к тому же ты ведешь себя, как человек, привыкший повелевать, - ответил я.

- Да, - улыбнулся он, - это так. Когдато я командовал кораблем на протяжении лет ста. Но это было так давно… Давай лучше выпьем.

Я сделал маленький глоток и отставил рюмку в сторону. Я прибавил в весе фунтов сорок за те месяцы, что провел у него, и я боялся, что он узнает меня. Может, он выдаст меня Эрику, может, нет. Я думал, что нет. Но мне не хотелось рисковать.

Иногда, сидя у огня маяка, я размышлял: "Надолго ли я еще останусь здесь?" - Ненадолго, - решил я, добавляя в лампу несколько капель жира, - нет,  недалго.  Я знал, что приближается время, когда мне предстоит отправиться в путь и вновь идти по Отражениям.  Затем, однажды,  я почувствовал давление, мягкое, вопросительное. Но я не знал, кто это мог быть.

В ту же секунду я остановился как вкопанный, закрыл глаза и заставил себя ни о чем не думать. Прошло, по меньшей мере, пять минут, пока это вопросительное давление не прошло. Тогда я принялся ходить и размышлять, и тут улыбнулся, глядя, КАК я хожу. Я подсознательно ходил по тому небольшому расстоянию, которое мне позволяла моя камера там, в Эмбере.

Кто-то только что попытался связаться со мной через мою Карту. Был ли это Эрик? Стало ли ему наконец известно, что я бежал, и не он ли пытается таким образом обнаружить меня? Я не был уверен. Я чувствовал, что он теперь боится ментального контакта со мной. Тогда Джулиан? Или Жерар? Каин? Кто бы это ни был, я закрылся от него полностью, это я знал. И я откажусь от такого контакта с любым членом моей семьи. Может, я и пропущу таким образом какие-нибудь важные новости или чью-нибудь дружескую, нужную мне помощь, но я не мог рисковать. Попытка контакта и моя блокировка оставили от себя странное действие: я задрожал от холода. Меня затрясло. Я думал об этом весь день и решил, что пришла пора мне пускаться в путь. Мало было для меня хорошего в том, что я оставался так близко от Эмбера - ведь я был еще очень уязвим. Я оправился вполне достаточно для того, чтобы идти по Отражениям, чтобы найти то место, куда мне следовало прийти, если я хотел, чтобы Эмбер когда-нибудь был моим. Пока я жил с Жупеном, размеренная жизнь внесла покой в мою душу. Мне будет тяжело расстаться с ним - я успел полюбить его.

И все же вечером, после нашей традиционной партии в шахматы, я сказал ему о намерении продолжать свой путь. Он налил нам виски и поднял рюмку, сказав: - Счастливого пути, Корвин. Надеюсь, что мы увидимся когда-нибудь.

Я не стал его спрашивать ни о чем, когда он назвал мое настоящее имя, и он улыбнулся, поняв, что я ничем не выдал удивления.

- Мне было хорошо здесь с тобой, Жупен. Если мне удастя то, что я задумал, я не забуду, что ты сделал для меня.

- Мне ничего не нужно, - покачал он головой. - Я счастлив тем, что имею, делаю то, что я делаю. Я радуюсь, обслуживая этот дурацкий маяк. Это - моя жизнь. И если тебе удастся то, что ты задумал, нет, не говори мне об этом, пожалуйста! Я ничего не хочу знать! Я просто буду надеяться, что ты иногда заглянешь ко мне на огонек сыграть партию-другую в шахматы.

- Обязательно, - пообещал я.

- Если хочешь, утром можешь взять "Бабочку".

"Бабочка" - это его парусное судно.

- Прежде чем ты уйдешь, я хочу предложить тебе взять мою подзорную трубу, взобраться на башню и посмотреть назад, на Гарнатскую Долину.

- Что я там могу увидеть? - Об этом тебе лучше судить самому, без помошников, - пожал он плечами.

- Хорошо, я сделаю это, - кивнул я.

Затем мы много пили, пока не почувствовали себя совершенно расковано, а затем принялись устраиваться на ночлег. Мне будет недоставать старика Жупена. За исключением Рейна, он был единственным другом, которого я нашел при своем возвращении. Засыпая, я подумал о долине, которая стала простыней огня в тот день, когда мы проходили ее с войском. Что необычного могло там происходить сейчас, четыре года спустя? Мне снились тревожные сны об оборотнях и шабашах. Я спал, и над моей головой всходила полная луна.

Когда я поднялся, только-только начало светать. Жупен еще спал, и я был рад, потому что мне не хотелось устраивать никаких особых прощаний, и у меня было странное чувство того, что я вижу его в последний раз.

Я взобрался на башню, в комнату, где горел огонь маяка, захватив с собой подзорную трубу. Я подошел к окну, выходящему на берег, и стал смотреть в нее на долину. Над лесом висел туман. Это был холодный, мокрый туман, который, казалось, прилипал к вершинам низкорослых деревьев. Деревья были черными, и ветви их переплетались вместе, как скрюченные пальцы паралитиков. Среди них мелькали какие-то непонятные черные животные, и по внешнему виду я понял, что это были не птицы. Может быть, летучие мыши? Какое-то злобное присутствие чувствовалось в этом лесу, и неожиданно я понял, что это.

Все это я сделал своим проклятьем. Я переродил мирную Гарнатскую Долину в то, что она сейчас собой представляет; это был символ моей ненависти к Эрику и всем тем, кто сражался за него, позволил ему захватить власть, выжечь мне глаза каленым железом. Мне не нравилось, как выглядит этот лес, и когда я на него смотрел, я понял, как воплотилась в жизнь моя ненависть. Я знал, потому что это все было частью меня.

Я создал новый ход в реальный мир. Гарнат сейчас был тропинкой сквозь Отражения, мрачные и суровые. Только злое, дурное могло идти по этой тропинке. Это и был источник тех ЧУДОВИЩ, о которых говорил Рейн, чудовищ, которые беспокоили Эрика. Хорошо, в определенном смысле конечно, если эта борьба отвлечет его от всего остального. Но когда я опустил подзорную трубу, я никак не мог избавиться от чувства, что я сделал что-то плохое. В то время я еще не знал, что когданибудь увижу свет.

Но сейчас, когда зрение ко мне вернулось и я вновь на свободе, я понял, что выпустил из бутылки Джинна, которого очень тяжело будет загнать обратно.

Даже сейчас, без трубы, я видел, как каки-то странные формы двигались в этом выжженом лесу. Я сделал то. что никто и никогда до меня не делал со времени правления Оберона: открыл новый путь в Эмбер. И я открыл его только для плохого. Придет день, когдакороль Эмбера, кем бы он ни был, будет стоять лицом к лицу с проблемой, как закрыть этот путь. Я знал все, глядя туда, вдаль, все понимая, потому что это было моим созданием, продуктом моей боли, гнева, ненависти. Если я когда-нибудь выиграю битву за Эмбер, то мне придется разбираться с делом рук своих, а это всегда нелегко. Я вздохнул.

Ну что ж, пусть будет так, - решил я. - А тем временем Эрику будет чем заняться, чтобы не скучать.

Я быстро перекусил, снарядил "Бабочку", натянул паруса, оттолкнулся от берега и сел за руль. Жупен обычно вставал в этот час. Но, может быть, он тоже не любил долгих прощаний.

Я направил лодку к ближайшей земле, такой же сияющей, как Эмбер, - месту почти бессмертному, но которое больше не существует, практически не существует. Это место пожрал Хаос много веков назад, но где-то от него должно остаться Отражение. Мне оставалось только найти его, узнать и сделать опять своим, как это было в давние времена. Затем, когда за мной будут стоять войска, я сделаю еще одну вещь, которой не знал Эмбер. Я еще не знал, как это сделаю, но обещал себе, что в день моего возвращения в бессмертный город, повсюду будут полыхать выстрелы пушек. Когда я отплыл в Отражение, белая птица моей судьбы прилетела и уселась на мое правое плечо, и я написал записку, привязал к ноге птицы и послал ее в путь. В записке было написано: "Я ИДУ", и стояла моя подпись.

Я не успокоюсь, пока не отомщу и трон не окажется моим, и тогда, милый принц, прощайте все те, кто стоит мржду мной и моей целью.

Солнце висело низко, над моим левым плечом, а ветры надували паруса и несли меня вперед. Я выругался, а потом засмеялся.

Я был свободен, и я бежал, но пока мне удавалось все. И у меня появился тот шанс, о котором я мечтал.

Черная птица моей судьбы прилетела и уселась мне на левое плечо, и я написал записку, привязал к ноге птицы и послал ее на запад.

В записке было написано: "ЭРИК, Я ВЕРНУСЬ".

И стояла подпись: "КОРВИН - ПОВЕЛИТЕЛЬ ЭМБЕРА".

Демон-ветер нес меня к востоку от солнца. 



Страница сформирована за 0.74 сек
SQL запросов: 173