УПП

Цитата момента



Врут тому, кому правду говорить опасно.
Признайтесь, ведь это — правда?

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Золушка была красивой, но вела себя как дурнушка. Она страстно полюбила принца, однако, спокойно отправилась восвояси, улыбаясь своей мечте. Принц как миленький потащился следом. А куда ему было деваться от такой ведьмы? Среди женщин Золушек крайне мало. Мы не можем отдаться чувству любви к мужчине, не начиная потихоньку подбирать имена для будущих детей.

Марина Комисарова. «Магия дурнушек»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

Глава 28

15 марта. Суббота

Сегодня утром я опять ходил к Арманде Вуазен в надежде поговорить с ней. И она опять отказалась принять меня. Дверь мне открыл ее рыжий цербер. Встав в дверях, чтобы я не мог проникнуть в дом, он на своем варварском диалекте прорычал мне, что Арманда чувствует себя хорошо и для полного выздоровления ей необходим покой. С ней ее внук, сообщил он, и друзья навещают ее каждый день. Последнее сказано с сарказмом, так что я невольно прикусил язык. Волновать ее нельзя, добавил он. Мне противно умолять этого человека, но я знаю свои обязанности. С какой бы низкой компанией она ни связалась, как бы ни насмехалась надо мной, мой долг остается неизменным. Нести утешение - даже если им пренебрегают - и направлять. Однако говорить о душе с этим человеком бесполезно - взгляд у него пустой и безучастный, как у зверя. И все же я попытался объяснить. Арманда стара, сказал я. Стара и упряма. Нам обоим отведено так мало времени. Неужели он не понимает? Неужели позволит, чтобы она погубила себя небрежением и самонадеянностью?

- Она ни в чем не нуждается, - заявил он мне, пожимая плечами. Его лицо дышит откровенной неприязнью. - Ей обеспечен хороший уход. Она скоро поправится.

- Неправда. - Я намеренно резок. - Она играет собственной жизнью, пренебрегая лечением. Отказывается следовать указаниям врача. Ест шоколад, во имя всего святого! Ты только подумай, к чему это может привести, с ее‑то здоровьем! Почему…

На его лице появляется замкнутое, отчужденное выражение.

- Она не желает вас видеть.

- Неужели тебе все равно? Неужели безразлично, что она убивает себя обжорством?

Он передернул плечами. Я чувствую, что он кипит от гнева, хотя внешне силится сохранять невозмутимость. Взывать к его лучшим чувствам бессмысленно: он просто стоит на страже, как ему велено. Мускат говорит, что Арманда предлагала ему деньги. Возможно, ему выгодно, чтобы она поскорее убралась. Арманда - порочная, своенравная женщина. Как раз в ее духе лишить наследства родных ради какого‑то бродяги.

- Я подожду, - сказал ему. - Буду ждать целый день, если придется.

Я ждал в саду два часа. Потом полил дождь. Зонт я с собой не взял, и моя сутана отяжелела от влаги. Я окоченел, начала кружиться голова. Спустя некоторое время окно кухни распахнулось, и на меня дохнуло одуряющими запахами кофе и теплого хлеба. Я увидел, как сторожевой пес бросил на меня угрюмый презрительный взгляд, и понял, что он даже пальцем не пошевелит, если я упаду в обморок на его глазах. Я повернулся и стал медленно подниматься по холму к церкви. Он смотрел мне вслед, а потом откуда‑то с реки до меня донесся смех.

С Жозефиной Мускат я тоже потерпел поражение. Церковь она перестала посещать, но мне все же удалось несколько раз побеседовать с ней. К сожалению, безрезультатно. В ней теперь будто сидит некий металлический стержень. Она упряма и непреклонна, хотя на протяжении всего разговора ведет себя почтительно и голоса не повышает. От «Небесного миндаля» она не рискует далеко отходить, и сегодня я застал ее прямо у магазина. Она подметала возле крыльца, обвязав голову желтым шарфом. Приближаясь к ней, я услышал, что она тихо напевает себе под нос.

- Доброе утро, мадам Мускат, - учтиво поздоровался я, зная, что вернуть ее в лоно семьи и церкви можно только лаской и рассудительностью. Потом, когда цель будет достигнута, можно будет заставить ее раскаяться в содеянном.

Она скупо улыбнулась мне. Теперь вид у нее более уверенный. Спину она держит прямо, голову - высоко, - копирует повадки Вианн Роше.

- Я теперь Жозефина Бонне, pere.

- Это против закона, мадам.

- Подумаешь, закон. - Она пожала плечами.

- Закон, установленный Господом, - с осуждением подчеркиваю я. - Я молюсь за тебя, ma fille. Молюсь за спасение твоей души.

Она рассмеялась - недобрым смехом.

- Значит, ваши молитвы услышаны, pere. Я еще никогда не была так счастлива.

Она непоколебима. Едва ли неделю прожила под патронажем этой женщины и уже говорит ее словами. Их смех невыносим. Их издевательские колкости в духе Арманды раздражают, повергают меня в ступор, приводят в ярость. Я уже чувствую, как что‑то во мне поддается слабости, к которой, мне казалось, я невосприимчив. Глядя через площадь на шоколадную, на ее яркую витрину, на горшки с розовой, красной и оранжевой геранью на балкончиках и по обеим сторонам двери, я чувствую, как мой разум начинает подтачивать предательское сомнение, а во рту собирается слюна при воспоминании о ее запахах - сливок, пастилы, жженого сахара, опьяняющей смеси коньяка и свежемолотых какао‑бобов. Эти запахи преследуют меня - благоухание женских волос у нежной впадинки на шее под затылком, аромат спелых абрикосов на солнце, теплых булочек и круассанов с корицей, лимонного чая и ландышей. Фимиам, рассеиваемый ветром, развевающийся, словно знамя восстания, дух дьявола, но не серный, как нас учили в детстве, а тонкий, изысканный, пробуждающий чувственность, сочетающий в себе целый букет самых разных пряностей, от которых звенит голова и воспаряет душа. Я стал замечать за собой, что стою у церкви и тяну шею навстречу ветру, пытаясь уловить ароматы шоколадной. Эти запахи снятся мне, и я пробуждаюсь мокрый от пота и голодный. Во сне я объедаюсь шоколадом, катаюсь в шоколаде, и по консистенции он отнюдь не рассыпчатый, а мягкий, как плоть. Будто тысячи губ ласкают, с наслаждением щиплют мое тело. Умереть от их ненасытной нежности - предел всех моих мечтаний, и в такие мгновения я почти понимаю Арманду, укорачивающую себе жизнь с каждым глотком этого восхитительного лакомства.

Я сказал: почти.

Я знаю свой долг. Теперь я сплю очень мало, ужесточив наложенную на себя епитимью, дабы избавиться от своих постыдных порывов. Все мои суставы нестерпимо ноют, но я рад этой отвлекающей боли. Физическое наслаждение - лазейка для дьявола, трещина, через которую он запускает свои щупальца. Я избегаю приятных запахов. Ем один раз в день, и то самую простую и безвкусную пищу. Когда не исполняю обязанности по приходу, обустраиваю церковное кладбище, вскапывая клумбы и пропалывая сорняки у могил. За последние два года кладбище пришло в запустение, и я испытываю неловкость, когда вижу буйные заросли в этом некогда ухоженном саду. Среди злаковых трав и чертополоха растут в изобилии лаванда, душица, золотарник и шалфей. Такое немыслимое разнообразие запахов выбивает меня из равновесия. Я предпочел бы упорядоченные ряды кустов и цветов, может, обнес бы кладбище живой изгородью. Нынешняя пышность вызывает возмущение. Это жестокая, беспринципная борьба за существование: одно растение душит другое в тщетной попытке добиться господства. Нам дана власть над природой, сказано в Библии. Но я отнюдь не чувствую себя властелином. Меня мучает беспомощность, ибо, пока я копаю, подрезаю, облагораживаю, неистребимые армии зеленых сорняков просто‑напросто занимают свободные позиции у меня за спиной, и, вытягивая вверх свои длинные зеленые языки, насмехаются над моими усилиями. Нарсисс наблюдает за мной со снисходительным недоумением.

- Лучше бы посадить здесь что‑нибудь, pere, - советует он. - Засеять свободные участки чем‑нибудь стоящим. А то сорняки так и будут лезть.

Он, разумеется, прав. Я заказал сотню разных растений из его питомника - покорных растений, которые я высажу стройными рядами. Мне нравятся бегонии, ирисы, бледно‑желтые георгины, лилии - чопорные пучки цветков на концах стеблей, красивые, но лишенные аромата. Красивые и неагрессивные, обещает Нарсисс. Природа, прирученная человеком.

Посмотреть на мою работу пришла Вианн Роше. Я не обращаю на нее внимания. На ней бирюзовый свитер, джинсы и красные замшевые туфли. Волосы ее развеваются на ветру, словно пиратский флаг.

- У вас чудесный сад. - Она провела рукой по зарослям, зажала кулак и поднесла его к лицу, вдыхая осевший на ладони запах. - Столько трав, - говорит она. - Мелисса лимонная, душистая мята, шалфей…

- Я не знаю названий, - резко отвечаю я. - Я не садовник. К тому же это все сорняки.

- А я люблю сорняки.

Разумеется. Я чувствую, как мое сердце разбухает от злости, - а может, от запаха? Стоя по пояс в колышущейся траве, я вдруг ощутил неимоверную тяжесть в нижней части позвоночника.

- Вот скажите мне, мадемуазель.

Она послушно обращает ко мне свое лицо, улыбается.

- Объясните, чего вы добиваетесь, побуждая моих прихожан бросать свои семьи, жертвовать своим благополучием…

Она смотрит на меня пустым взглядом.

- Бросать семьи? - Она глянула озадаченно на кучу сорняков на тропинке.

- Я говорю о Жозефине Мускат, - вспылил я.

- А‑а. - Она ущипнула стебелек лаванды. - Она была несчастна. - Очевидно, в ее понимании, это исчерпывающее объяснение.

- А теперь, нарушив брачный обет, бросив все, отказавшись от прежней жизни, она, по‑вашему, стала счастливее?

- Конечно.

- Замечательная философия, - презрительно усмехнулся я. - Если ее исповедует человек, для которого не существует понятие «грех».

Она рассмеялась.

- А для меня и впрямь такого понятия не существует. Я в это не верю.

- В таком случае мне очень жаль ваше несчастное дитя, - уколол я ее. - Она воспитывается в безбожии и безнравственности.

- Анук знает, что хорошо, а что плохо, - ответила она, пристально глядя на меня, но уже не забавляясь, и я понял, что наконец‑то задел ее за живое. Одержал над ней одну крошечную победу. - Что касается Бога… - отчеканила она, - не думаю, что, надев сутану, вы получили единоличное право общения с Господом. Убеждена, мы вполне могли бы ужиться с вами в одном городе, вы не находите? - уже более мягко закончила она.

Я не стал отвечать на ее вопрос - знаю, что кроется за ее терпимостью, - вместо этого приосанился и изрек с достоинством:

- Если вы и впрямь хотите сеять добро, значит, вы уговорите мадам Мускат пересмотреть свое поспешное решение. И убедите мадам Вуазен проявлять здравомыслие.

- Здравомыслие? - Она изображает недоумение, хотя на самом деле прекрасно понимает, о чем идет речь. Я почти слово в слово повторяю ей то, что сказал рыжему церберу. Арманда стара, своевольна и упряма. Однако люди ее возраста не способны правильно оценить состояние собственного здоровья. Не понимают, сколь важно соблюдать диету и строго следовать предписаниям врача. А она продолжает упорно пренебрегать фактами…

- Но Арманда вполне счастлива у себя дома, - рассудительным тоном возражает она. - Она не хочет перебираться в приют для престарелых. Она хочет умереть там, где живет.

- Она не имеет права! - Отзвук моего голоса отозвался на площади, как щелчок кнута. - Не ей принимать решение. Она могла бы еще долго жить, возможно, лет десять…

- Она и проживет. Что ей мешает? - В ее тоне сквозит упрек. - Ноги у нее ходят, ум ясный, она самостоятельна…

- Самостоятельна! - Я едва скрываю раздражение. - Через полгода она ослепнет. И что тогда будет делать со своей самостоятельностью?

Впервые Роше пришла в замешательство.

- Ничего не понимаю, - наконец промолвила она. - По‑моему, со зрением у нее все в порядке. Она ведь даже очки не носит, верно?

Я внимательно посмотрел на нее. Она и в самом деле пребывала в неведении.

- Значит, вы не беседовали с ее врачом?

- С какой стати? Арманда…

- Арманда серьезно больна, - перебил я ее. - Но постоянно отрицает это. Теперь вы понимаете, сколь безрассудна она в своем упрямстве? Она не желает признаться в этом даже себе и своим близким…

- Расскажите, прошу вас. - Взгляд у нее твердый, как камень.

И я рассказал.



Страница сформирована за 0.89 сек
SQL запросов: 172