УПП

Цитата момента



Трудное — это то, что можно сделать сразу; невозможное — то, на что потребуется некоторое время.
Джордж Сантаяна

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Парадокс игры: ребенок действует по линии наименьшего сопротивления (получает удовольствие), но научается действовать по линии наибольшего сопротивления. Школа воли и морали.

Эльконин Даниил Борисович. «Психология игры»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

Глава 13

23 февраля. Воскресенье

Благослови меня, отец, ибо грешен я. Я знаю, ты слышишь меня, топ pere, а, кроме как тебе, я никому не желал бы исповедаться. Меньше всего епископу, отгородившемуся от забот и тревог в своей далекой епархии Бордо. А в церкви так пустынно. И я чувствую себя идиотом, стоя на коленях у алтаря и глядя на страждущего Господа нашего в позолоте, поблекшей от дыма свечей. Темные пятна придают его облику выражение замкнутости и коварства, и молитва, прежде срывавшаяся с моих уст, как благодарность, как источник радости, теперь вязнет на языке, звучит, словно крик на суровом горном утесе, который в любую минуту может сбросить на меня лавину.

Неужели я теряю веру, топ pere? Это безмолвие во мне, отсутствие смирения, неспособность молиться, очиститься от скверны… это все по моей вине? Эта церковь - средоточие всей моей жизни, и я, оглядываясь вокруг, пытаюсь пробудить в себе любовь к ней. Хочу любить так же сильно, как ты любил, эти статуи - святого Иеронима с шербатым носом, улыбающуюся Мадонну, Жанну д'Арк с хоругвью, святого Франциска с раскрашенными голубями. Сам я птиц не люблю. Возможно, это грех по отношению к моему тезке, но ничего поделать с собой не могу. Я испытываю омерзение, слыша их клекот, видя, как они гадят - даже у входа в церковь. Они загадили зеленоватым пометом беленые стены храма, пронзительно кричат во время службы… Я потравил крыс, портивших в ризнице облачения и утварь. Разве не следует также потравить и голубей, мешающих проведению церковных служб? И я пытался избавиться от них, топ pere, но безрезультатно. Наверно, их охраняет святой Франциск.

Я хотел бы жить более достойно. Собственная никчемность вселяет в меня страх. Я - умный человек, гораздо умнее и образованнее любого из своей паствы, но какая польза от моего ума, если он лишь подчеркивает, сколь слаба и ничтожна бренная оболочка, в которую Господь облек своего слугу. Неужели это и есть мое предназначение? Я мечтал о более великих свершениях, мечтал о самопожертвовании и мученичестве. А вместо этого растрачиваю себя на пустые тревоги, не достойные ни меня самого, ни тебя.

Суетность - мой грех, топ pere. Вот почему Господь безмолвствует в своем доме. Я это понимаю, но не знаю, как излечиться от своей болезни. Я стал строже поститься, не даю себе поблажки даже в те дни, когда дозволено расслабиться. Сегодня, например, я вылил на гортензии свою воскресную дозу возлияния и тотчас же воспрял духом. Отныне я намерен потреблять за трапезой только воду и кофе, причем кофе черный, без сахара, чтобы в полной мере ощущать его горечь. Сегодня пищей мне служили морковный салат и оливки - корни и ягоды в пустыне. Верно, теперь я испытываю легкое головокружение, но меня это не беспокоит, и мне совестно оттого, что я нахожу удовольствие даже в собственных лишениях. Потому я буду подвергать себя искушению. Я намерен пять минут простоять у витрины лавки, где торгуют жареным мясом, глядя, как подрумяниваются на вертелах цыплята, и, если Арнольд начнет поддразнивать меня, тем лучше. В любом случае ему следовало бы закрыть лавку на время Великого поста.

Что касается Вианн Роше… Я почти и не вспоминаю о ней в последние дни. Даже взглядом не удостаиваю ее магазинчик, проходя мимо. Как ни странно, она вполне преуспевает, - несмотря на неурочную для торговли пору и осуждение со стороны благомыслящих элементов Ланскне. Я отношу это за счет необычности нового заведения. Но прелесть новизны постепенно исчезнет. Нашим прихожанам едва хватает денег на насущные нужды. Они не смогут постоянно субсидировать столь роскошную лавку, которая была бы более уместна в большом городе.

«Небесный миндаль». Уже само название звучит как преднамеренное оскорбление. Наверно, я съезжу на автобусе в Ажен, в агентство по сдаче жилья, и выскажу свое недовольство. С ней вообще нельзя было заключать договор на это помещение. Оно находится в самом центре города, что обеспечивает процветание ее магазину, торгующему соблазнами. И епископа должно поставить в известность. Он обладает большей властью, чем я, и, возможно, сумеет оказать влияние. Сегодня же напишу ему.

Иногда я вижу ее на улице. Она ходит в желтом плаще с зелеными маргаритками. Наряд девочки, даром что длинный, и на взрослой женщине смотрится несколько непристойно. Голову она не прикрывает даже в дождь, и ее мокрые волосы блестят, как тюленья кожа. Заходя под навес, она отжимает их, скручивая в длинную веревку. Под навесом ее магазинчика часто толпятся люди. Пережидая нескончаемый дождь, они рассматривают витрину. Теперь у нее в шоколадной электрокамин, стоит не далеко и не близко от прилавка: обогревает помещение, но продукции не портит. Табуреты, пирожные и пироги под стеклянными колпаками, серебряные кувшины с шоколадом на полочке в плите. Не магазин, а самое настоящее кафе. В отдельные дни я вижу там по десять человек, а то и больше. Они о чем‑то разговаривают - кто стоя, кто облокотившись на прилавок. По воскресеньям и средам после обеда влажный воздух пропитывается запахом выпечки, а она сама стоит в дверях, руки по локоть в муке, и отпускает дерзкие замечания прохожим. Просто удивительно, скольких горожан она уже знает по имени. Сам я целых полгода знакомился со своей паствой. А у нее всегда наготове вопрос или комментарий относительно их житейских забот и проблем. У Блэро спросит про артрит, у Ламбера - про сына‑солдата, у Нарсисса - про его знаменитые орхидеи. Она даже знает кличку пса Дюплесси. Лукавая женщина. Ее нельзя не заметить. Любой, кто не хочет показаться грубым, обязательно отвечает ей. Даже я… даже я вынужден улыбнуться или кивнуть ей, хотя внутри у меня все кипит. Ее дочь - вся в мать, носится как угорелая в Мароде с оравой ребятишек, причем все они старше ее - кому восемь, кому девять лет. И они относятся к ней с любовью, опекают, как младшую сестренку, как некий талисман. Всегда вместе - бегают, кричат, изображают руками бомбардировщики и обстреливают друг друга со свистом и гудением. И Жан Дру с ними, вопреки запретам матери. Пару раз она пыталась не пустить его гулять, но он день ото дня становится непокорнее и сбегает через окно, если она запирает его в комнате.

Однако у меня появились и более серьезные заботы, топ pere, в сравнении с которыми непослушание нескольких своенравных сопляков - сущие пустяки. Сегодня, проходя мимо Марода перед службой, я увидел пришвартованный у берега Танна плавучий дом - мы с тобой на такие насмотрелись. Отвратительное сооружение: зеленая краска нещадно шелушится, из жестяной трубы вырываются клубы черного ядовитого дыма, гофрированная крыша, как на картонных лачугах в марсельских трущобах. Мы с тобой знаем, что это означает. Чем это грозит. Первые весенние одуванчики показали свои головки из сырого дерна на обочинах дороги. Каждый год они испытывают наше терпение, приплывая по реке из больших городов, бидонвилей или, того хуже, из более далеких краев - из Алжира и Марокко. Ищут работу. Ищут, где осесть, расплодиться… Утром я выступил с проповедью против них, но знаю, что, несмотря на мое осуждение, многие прихожане - Нарсисс в том числе - окажут им радушный прием, в пику мне.

Эти люди - бродяги. Непочтительные, беспринципные. Речные цыгане, разносчики болезней, воры, лжецы, убийцы, пользующиеся своей безнаказанностью. Позволь им остаться, и они испоганят все наши труды, pere. Испортят воспитание. Их дети станут бегать с нашими, отвращая их от нас. Развращая их умы. Научат их ненависти и неуважению к церкви. Приучат к лени и безответственности. Сделают из них преступников и наркоманов. Неужели люди забыли то лето? Или настолько глупы, что полагают, будто подобное не повторится?

После обеда я ходил к плавучему дому. Рядом с ним уже швартовались еще два - красный и черный. Дождь прекратился, и между двумя последними была натянута бельевая веревка, на которой болтались детские вещи. На палубе черного судна спиной ко мне сидел мужчина, удил рыбу. Длинные рыжие волосы перетянуты лоскутом материи, оголенные руки до самых плеч разрисованы красно‑коричневой татуировкой. Я смотрел на плавучие дома, дивясь на их мерзость и вопиющую бедность. На что эти люди обрекают себя? Мы - процветающая страна. Европейская держава. Наверняка для таких людей есть работа, полезная работа, приличное жилье… Почему они предпочитают пристойной жизни бродяжничество, безделье, невзгоды? Или они настолько ленивы? Рыжий на палубе черного судна выкинул вилкой пальцы в мою сторону, как бы защищаясь от меня, и вновь принялся рыбачить.

- Здесь нельзя находиться! - крикнул я. - Это частное владение. Плывите отсюда.

С лодок мне отвечали смехом и презрительным свистом. У меня от гнева застучало в висках, но я не утратил самообладания.

- Давайте поговорим по‑хорошему! - вновь крикнул я. - Я - священник. Мы наверняка сумеем найти какое‑то решение.

В окнах и дверях всех трех плавучих домов появились лица. Я заметил четверых детей, молодую женщину с младенцем и трех‑четырех человек постарше. Все в каком‑то сером бесцветном рванье - ничего другого эти люди не носят, лица у всех настороженные и подозрительные. Они смотрели на рыжего, ожидая, что тот ответит за всех, и тогда я обратился к нему:

- Эй, ты!

Его поза - образчик предупредительности и насмешливого почтения.

- Иди сюда, поговорим. Мне легче объяснять, когда я не кричу на всю реку, - сказал я.

- Объясняй. Я отлично тебя слышу. - У него сильный марсельский акцент, так что я едва разобрал слова. Его люди на других судах захихикали, подталкивая друг друга локтями. Я терпеливо ждал, пока они успокоятся.

- Это частное владение, - повторил я. - Боюсь, вам здесь нельзя оставаться. Тут живут люди. - Я показал на прибрежные дома вдоль Болотной улицы. Верно, многие из них теперь пустуют, разваливаются от сырости и небрежения, но некоторые по‑прежнему заселены.

Рыжий наградил меня презрительным взглядом.

- Это тоже люди, - сказал он, кивая на обитателей плавучих домов.

- Я понимаю, и тем не менее…

- Не волнуйтесь, - перебил он меня. - Мы долго не задержимся. - Тон у него категоричный. - Нам нужно устранить поломки, кое‑что подкупить. В чистом поле мы сделать это не можем. Пробудем у вас недели две, может, три. Надеюсь, потерпите немного, хе?

- Возможно, в более крупном городе… - Его наглость бесила меня, но я сохранял спокойствие. - В Ажене, например…

- Не пойдет. Мы только что оттуда.

Разумеется. В Ажене с бродягами разговор короткий. Жаль, что у нас в Ланскне нет своей полиции.

- У меня барахлит мотор. И так уже всю реку загрязнил бензином. Пока не починю его, не смогу плыть дальше.

Я приосанился.

- Не думаю, что здесь вы найдете то, что ищете.

- Каждый волен думать, как хочет. - Он дает мне понять, что разговор окончен. И почти забавляется. Одна из старух насмешливо фыркнула. - Даже священник. - Теперь и другие засмеялись. Я не срываюсь. Эти люди не достойны моего гнева.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

- Ба, никак сам месье кюре пожаловал. - Голос раздался у меня за спиной, и я от неожиданности невольно вздрогнул. Арманда Вуазен издала каркающий смешок. - Нервничаешь, хе? - язвительно спрашивает она. - И правильно делаешь. Здесь‑то ведь не твоя территория, верно? Что на этот раз тебя привело? Язычников обращаешь в христианство?

- Мадам. - Несмотря на оскорбительные речи, я приветствую ее учтивым кивком. - Надеюсь, вы в добром здравии?

- Прямо‑таки надеешься? - Ее черные глаза искрятся смехом. - А у меня сложилось впечатление, что тебе не терпится проводить меня в последний путь.

- Вовсе нет, - холодно, с чувством собственного достоинства отвечаю я.

- Вот и хорошо. Потому что эта старая овечка в лоно церкви никогда не вернется, - заявляет она. - Как бы то ни было, этот орешек не по твоим зубам. Помнится, твоя мать говорила…

- Боюсь, сегодня я не располагаю временем для праздных бесед, - резче, чем намеревался, обрываю я ее. - Эти люди… - я жестом показываю на речных цыган, - с этими людьми должно срочно разобраться, пока ситуация не вышла из‑под контроля. Я обязан оберегать интересы вверенной мне паствы.

- Ох и пустозвон же ты стал, - лениво бросает Арманда. - Интересы вверенной тебе паствы. Я ведь помню тебя еще мальчишкой, помню, как ты играл в индейцев в Мароде. Неужели в большом городе тебя учили только напыщенности и сознанию собственной важности?

Я сердито смотрю на нее. Она единственная во всем Ланскне стремится всегда напомнить мне о том, что уже давно забыто. Сдается мне, что, когда она умрет, вместе с ней умрет и память о тех давно минувших днях. И я почти рад этому.

- А вы, должно быть, мечтаете о том, чтобы Марод был отдан на откуп бродягам, - резко говорю я ей. - Однако другие горожане - в том числе и ваша дочь, между прочим, - понимают, что если позволить им переступить порог…

Арманда фыркнула.

- Она даже говорит, как ты. Сыплет штампами из проповедей и пошлостями в националистическом духе. Эти люди никому не причиняют вреда. Зачем идти на них крестовым походом, когда они и сами скоро уйдут?

Я пожимаю плечами. Говорю строго:

- Мне очевидно, что вы даже не хотите понимать всей серьезности положения.

- Вообще‑то я уже сказала Ру… - она махнула исподволь в сторону мужчины на черном судне, - сказала ему, что он и его друзья могут оставаться здесь, пока он не починит свой мотор и не запасется провизией. - Она смотрела на меня с выражением коварного торжества на лице. - Так что ничего они не нарушили. Они здесь, перед моим домом, с моего благословения. - Последнее слово она выделила голосом, словно поддразнивая меня. - И их друзья, когда прибудут, тоже станут желанными гостями. - Она бросила на меня дерзкий взгляд. - Все их друзья.

Что ж, этого следовало ожидать. Она поступила так лишь из желания досадить мне. Ей нравится скандализировать общество, поскольку она знает, что ей, как самой старой жительнице нашего города, позволительны определенные вольности. Спорить с ней бесполезно, топ pere. Мы в том уже не раз убеждались. Споры ее вдохновляют не меньше, чем общение с бродягами, их байки и рассказы о приключениях. Неудивительно, что она уже успела познакомиться с ними, узнала, как кого зовут. Я не стану перед ней унижаться, не доставлю ей такого удовлетворения. Улажу дело другим способом.

По крайней мере, одно я выяснил у Арманды наверняка. Будут еще и другие. Сколько, поживем - увидим. Однако мои опасения оправдываются. Сегодня три судна. Сколько же ждать завтра?

По дороге сюда я зашел к Клэрмону. Он проинформирует жителей. Со стороны некоторых я ожидаю сопротивления - у Арманды еще остались друзья. Нарсисса, возможно, придется убеждать. Но в целом я надеюсь на поддержку горожан. В конце концов, со мной пока еще считаются, и мое мнение что‑то да значит. Муската я тоже повидал. К нему в кафе заходит много народу. Он - глава городского совета. Да, у него есть свои недостатки, но он - здравомыслящий человек, добрый прихожанин. И если возникнет необходимость в суровых мерах, - разумеется, к насилию не хотелось бы прибегать, но с этими людьми и такой возможности нельзя исключать, - я убежден, Мускат не откажет в содействии.

Арманда назвала это крестовым походом. Знаю, она хотела оскорбить меня, и тем не менее… При мысли о разворачивающемся конфликте меня охватывает возбуждение. Возможно ли, что я действую по велению самого Господа?

Вот зачем я приехал в Ланскне, топ pere. Чтобы защитить свой народ. Спасти его от искушения. И когда Вианн Роше увидит, сколь велика власть церкви - сколь велико мое влияние в этом городе, где каждая душа покорна мне, - она поймет, что проиграла. На что бы она ни надеялась, к чему бы ни стремилась. Она поймет, что ей нельзя здесь оставаться. Что у нее нет шансов на победу.

И я восторжествую.



Страница сформирована за 0.95 сек
SQL запросов: 173