УПП

Цитата момента



Если вы искренне считаете женщин слабым полом, попробуйте ночью перетянуть одеяло на себя!
Господи, нашли чем ночью заниматься! Спать нужно.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Человек боится вечности, потому что не знает, чем занять себя. Конструкция, которую мы из себя представляем рассчитана на работу. Все время жизни занято поиском пищи, размножением, игровым обучением… Если животному нечем заняться, психика, словно двигатель без нагрузки, идет вразнос. Онегина охватывает сплин. Орангутан в клетке начинает раскачиваться взад-вперед, медведь тупо ходит из угла в угол, попугай рвет перья на груди…

Александр Никонов. «Апгрейд обезьяны»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d3651/
Весенний Всесинтоновский Слет

Глава 14

24 февраля. Понедельник

Сразу после церковной службы пришла Каролина Клэрмон. С ней ее сын - высокий мальчик с бледным невыразительным лицом, на спине - ранец. У Каролины в руках стопка объявлений, написанных от руки на желтой бумаге. Я улыбнулась обоим. Магазинчик почти пуст. Своих первых завсегдатаев я жду к девяти часам, а сейчас еще только половина девятого. За прилавком сидит одна Анук. Перед ней недопитая чашка с молоком и pain au chocolat. Она весело глянула на мальчика, неопределенно взмахнула пирогом, будто приветствуя его, и продолжала завтракать.

- Вам помочь?

Каролина огляделась с выражением зависти и неодобрения на лице. Мальчик смотрит прямо перед собой, но я вижу, что ему хочется скосить глаза в сторону Анук. Вид у него учтивый и угрюмый, блестящие глаза в обрамлении длинных ресниц непроницаемы.

- Да, - неестественно бодрым тоном произносит она, обнажая зубы в ослепительной, приторной, как сахарная глазурь, улыбке. - Я распространяю вот это… - она махнула стопкой объявлений, - и хотела бы попросить вас повесить одно в витрине вашей лавки. - Она протянула мне объявление. - Их все вешают, - добавила она, будто это как‑то могло повлиять на мое решение.

Я взяла объявление. На желтой бумаге жирно выведено черными прописными буквами:

«БРОДЯЧИМ ТОРГОВЦАМ, ЛОТОЧНИКАМ И ЛИЦАМ БЕЗ ОПРЕДЕЛЕННОГО МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

АДМИНИСТРАЦИЯ ОСТАВЛЯЕТ ЗА СОБОЙ ПРАВО ОТКАЗАТЬ В ОБСЛУЖИВАНИИ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ ДНЯ.»

- Зачем мне это? - Я озадаченно нахмурилась. - С какой стати я должна отказывать кому‑то в обслуживании?

Каролина бросила на меня взгляд, полный жалости и презрения.

- Вы в нашем городе новенькая и еще многого не понимаете, - с сахарной улыбкой говорит она. - Одно время у нас были проблемы. Это просто мера предосторожности. Я сомневаюсь, что кто‑то из этих типов нанесет вам визит. Но лучше уж заранее побеспокоиться о безопасности, чем потом сожалеть, как вы считаете?

- О чем сожалеть? - Я по‑прежнему ничего не понимала.

- У нас появились цыгане. Речные бродяги, - с нетерпеливыми нотками в голосе объясняет она. - Они опять вернулись и намерены… - она изящно наморщила носик, изображая отвращение, - заниматься здесь всем, чем им вздумается.

- И что же? - мягко допытываюсь я.

- А мы должны дать им понять, что не потерпим этого! - Каролина начинала волноваться. - Договоримся всем миром, что не станем обслуживать этих людей. Пусть убираются восвояси.

- Вон оно что. - Я раздумывала над ее словами. - А как мы можем им отказать? - с любопытством поинтересовалась я. - Если эти люди располагают деньгами, которые они хотят потратить, разве можем мы им отказать?

- Разумеется, - раздраженно отвечает она. - Кто нам запретит?

Я поразмыслила с минуту и вернула ей объявление. Каролина недоуменно уставилась на меня.

- Вы не станете вешать объявление? - Ее голос вознесся на пол‑октавы, при этом лишившись интеллигентного звучания.

Я пожала плечами:

- Мне кажется, если кто‑то желает потратить здесь деньги, я не вправе отнимать у него такую возможность.

- Но ведь местное общество… - настаивала Каролина. - Разве вы хотите, чтобы типы вроде этих - бродяги, воры, арабы, в конце концов…

В памяти всплыли угрюмые нью‑йоркские привратники, парижские дамы, туристы с фотоаппаратами у базилики Сакре‑Кер, воротящие лица от длинноногой девочки‑нищенки в коротком платьице, из которого она выросла… Каролина Клэрмон воспитывалась вдали от больших городов, но цену модным дорогим вещам знает: скромный шарфик у нее на шее помечен ярлыком фирмы «Гермес», и благоухает она духами от «Коко Шанель». Грубить я не хотела, но не сдержалась.

- Сдается мне, - язвительно отвечаю я, - что обществу негоже совать свой нос в чужие дела. Эти люди живут, как считают нужным, и ни я, ни кто другой им не указ.

Каролина одарила меня злобным взглядом.

- Что ж, если это ваша позиция, - с надменным видом она повернулась к выходу, - я не стану больше отрывать вас от дел. - Она сделала ударение на последнем слове и пренебрежительно глянула на пустые табуреты. - Дай бог, чтобы вы не пожалели о своем решении.

- А с чего вдруг я должна пожалеть?

Она раздраженно передернула плечами.

- Ну, если возникнут неприятности и тому подобное. - По ее тону я поняла, что разговор окончен. - Эти люди способны на все. Наркотики, хулиганство… - Она ехидно улыбнулась, из чего я сделала вывод, что она была бы рада увидеть меня жертвой беспорядков. Ее сын смотрел на меня с недоумением. Я улыбнулась ему и сказала:

- На днях я видела твою бабушку. Она много рассказывала о тебе. - Мальчик покраснел и пробормотал что‑то нечленораздельное.

Каролина напряглась.

- Я слышала, что она была здесь. - Она выдавила улыбку и добавила с притворным лукавством: - Зря вы потворствуете моей маме. У нее и без того скверный характер.

- А я от нее в восторге, - ответила я, не отрывая взгляда от мальчика. - Интересная женщина. И очень умна.

- Для своего возраста, - заметила Каролина.

- Для любого возраста, - парировала я.

- Возможно, так кажется тем, кто ее не знает, - сдержанно отвечала Каролина. - Но родные… - Она сверкнула в мою сторону холодной улыбкой. - Поймите правильно: моей маме очень много лет, - стала объяснять она. - Ум ее уже не тот, что прежде. Она воспринимает действительность… - Она нервно взмахнула рукой. - Впрочем, что я вам объясняю?

- Вы правы, - вежливо согласилась я. - В конце концов, это не мое дело. - Я увидела, как Каролина прищурилась, уловив колкость в моей реплике. Пусть она и была ханжой, но от отсутствия ума не страдала.

- Я хотела сказать… - Она замешкалась. На секунду мне показалось, что я заметила иронию в глазах ее сына, но не исключено, что мне это просто почудилось. - Дело в том, что моя мама не всегда понимает, что для нее хорошо, а что плохо. - Она быстро овладела собой, на ее губах вновь заиграла безукоризненная улыбка, столь же ослепительная, как и ее налакированные волосы. - Ваш магазин, например.

Я кивком попросила ее продолжать.

- У мамы диабет, - объяснила Каролина. - Врач постоянно предупреждает ее, чтобы она придерживалась бессахарной диеты. Но она не слушает. И лечиться не желает. - Она торжествующе взглянула на сына. - Вот скажите, мадам Роше, разве это нормально? Разве это поведение нормального человека? - Она опять повысила голос, в нем слышались визгливые вздорные нотки.

Ее сын смущенно глянул на часы.

- Матап, я о‑опаздываю. - Голос у него учтивый и бесстрастный. - Извините, мадам, - обратился он ко мне. - Мне пора в школу.

- Вот, возьми. Это мои фирменные пралине. За счет магазина. - Я протянула ему скрученный целлофановый пакетик.

- Мой сын не ест шоколад, - сердито заявила Каролина. - У него слабое здоровье. Гиперфункция. Он знает, что сладкое ему вредно.

Я смотрела на мальчика. Внешне абсолютно здоровый ребенок. Просто скучный и немного застенчивый.

- Она очень скучает по тебе, - сказала я ему. - Твоя бабушка. Зашел бы сюда как‑нибудь, повидался с ней. Она здесь часто бывает.

Блестящие глаза под длинными коричневыми ресницами на мгновение вспыхнули.

- Может, и зайду, - сдержанно отозвался он.

- У моего сына нет времени расхаживать по шоколадным, - надменно произнесла Каролина. - Мой сын - одаренный мальчик. Он знает, чем обязан своим родителям. - В ее словах слышались угроза и хвастливая категоричность. Она повернулась и прошествовала мимо Люка. Тот уже стоял в дверях, покачивая ранцем.

- Люк, - тихо, но настойчиво окликнула я его. Мальчик нехотя обернулся. Не отдавая себе отчета, я быстро шагнула к нему, мой взгляд проник под маску бесстрастной учтивости на его лице, и я увидела… увидела…

- Тебе понравился Рембо? - не раздумывая спросила я, поскольку голова шла кругом от мелькавших в воображении образов.

Он виновато потупился:

- Что?

- Рембо. Она подарила тебе на день рождения томик его стихов, верно?

- Д‑да, - едва слышно ответил он, поднимая к моему лицу свои блестящие зеленовато‑серые глаза. Едва заметно мотнул головой, будто предупреждая. - Правда, я н‑не читал их, - громче сказал он. - Я - не л‑любитель поэзии.

Книжка с загнутыми страницами, спрятанная на дне одежного шкафа. Мальчик, с пафосом нашептывающий себе восхитительные строчки. Приди, пожалуйста, молю я про себя. Ради Арманды, прошу тебя.

Что‑то дрогнуло в его глазах.

- Мне пора.

Каролина нетерпеливо ждала его у выхода.

- Возьми, пожалуйста. - Я опять протянула ему маленький пакетик с пралине. У мальчика есть тайны. Они просятся наружу. Незаметно для матери он забрал пакетик и улыбнулся.

- Скажите ей, я приду, - произнес он одними губами, так что мне показалось, будто я выдумала его слова. - С‑скажите, что в среду, когда т‑татап пойдет в парикмахерскую. - И он ушел.

Позже явилась Арманда, и я поведала ей о визите ее дочери и внука. Она качала головой и тряслась от смеха, когда я пересказывала ей свой диалог с Каролиной.

- Хе‑хе‑хе! - Сидя в продавленном кресле с чашкой кофейного шоколада в маленькой старческой ручке, она как никогда была похожа на куколку с яблочным личиком. - Бедняжка Каро. Ишь как не любит, чтобы ей напоминали о матери. - Она с наслаждением глотнула из чашки. - Когда же она отстанет? - бурчала Арманда. - Рассказывает тебе, что мне можно, что нельзя. Диабет у меня, видите ли. Это все ее доктора напридумывали. - Она крякнула. - А я‑то ведь до сих пор жива, разве нет? Я соблюдаю осторожность. ан нет, им этого мало. Хотят, чтобы все жили по их указке. - Она покачала головой. - Бедный мальчик. Он заикается, ты заметила?

Я кивнула.

- Заслуга его матери, - презрительно бросила Арманда. - Оставила бы его в покое - так ведь нет. Вечно его поправляет. Вечно чем‑то недовольна. Только портит ребенка. Внушила себе, что у него слабое здоровье. - Она насмешливо фыркнула. - Дала бы пожить ему в полную силу, сразу бы все болячки прошли, - решительно заявила она. - Пусть бы бегал, не думая о том, что произойдет, если он упадет. Ему не хватает свободы. Не хватает воздуха.

Я сказала, что все матери опекают своих детей и это вполне естественно.

Арманда бросила на меня ироничный взгляд.

- Это ты называешь опекой? Как омела «опекает» яблони? - Она усмехнулась. - У меня в саду росли яблони. Так вот, омела задушила их все, одну за одной. Мерзкое растение. И ведь ничего собой не представляет - просто красивые ягодки. Слабенькое, но - боже! - до чего пронырливое! - Она глотнула из чашки. - И отравляет все, к чему ни прикоснется. - Арманда многозначительно кивнула. - Это и есть моя Каро. В чистом виде.

После обеда я вновь встретила Гийома. Он заглянул в шоколадную только для того, чтобы поздороваться. Задерживаться он не стал, объяснив, что направляется к киоскеру за своей подпиской. Гийом любит читать о кино, хотя кинотеатры никогда не посещает. Каждую неделю ему присылают целую кипу журналов: «Видео», «Синеклуб», «Телерама», «Фильм‑экспресс». Ему принадлежит единственная в городке спутниковая антенна, и в его маленьком одиноком домике есть телевизор с большим экраном, а на стене над полками с бесчисленными видеокассетами висит видеомагнитофон фирмы «Тошиба». Я отметила, что Чарли, смурной и вялый, опять сидит у хозяина на руках. Каждые несколько секунд тот ласково поглаживал пса по голове. Этот жест мне уже хорошо знаком. Гийом будто прощался со своим питомцем.

- Как он? - наконец спросила я.

- Держится молодцом, - ответил Гийом. - Еще полон жизненных сил. - И они продолжили путь. Щуплый франтоватый мужчина крепко прижимал к себе печального пса коричневого окраса, будто от этого зависела его судьба.

Мимо прошагала Жозефина Мускат. В шоколадную она не зашла. Я была чуть разочарована, ибо надеялась еще раз побеседовать с ней. Но она лишь на ходу бросила в мою сторону безумный взгляд и поспешила дальше, держа руки глубоко в карманах плаща. Я заметила, что лицо у нее опухшее, губы плотно сжаты, вместо глаз узкие щелки, хотя, возможно, она просто щурилась от моросящего дождя, голова обмотана, словно бинтами, бесцветным шарфом. Я окликнула ее, но она, не отвечая, прибавила шаг, будто убегала от грозящей ей опасности.

Я пожала плечами, оставив попытки задержать ее. Нужно время, чтобы тот или иной человек признал тебя. А порой признания приходится добиваться всю жизнь.

Тем не менее позже, когда Анук играла в Мароде, я закрыла магазин до следующего утра и, не отдавая себе отчета, зашагала по улице Вольных Граждан в сторону кафе «Республика» - маленького убогого заведения с мыльными разводами на окнах и начерканным в них от руки неизменным specialite du jour. Неряшливый навес еще больше затемнял его и без того сумрачное помещение, где с двух сторон от круглых столиков стояли два притихших игровых автомата. Несколько посетителей за столиками, потягивая кто кофе со сливками, кто пиво, угрюмо беседовали о разных пустяках. Пахло жирноватой пищей, приготовленной в микроволновой печи, в воздухе висела пелена сального сигаретного дыма, хотя я не заметила, чтобы в кафе кто‑то курил. У открытой двери на самом видном месте желтело одно из рукописных объявлений Каролины Клэрмон. Над ним - черное распятие.

Я заглянула в кафе и, помедлив на пороге, вошла. Мускат находился за стойкой бара. При виде меня он расплылся в улыбке. Его взгляд почти незаметно упал на мои ноги, поднялся к груди - хлоп, хлоп. Глаза вспыхнули, как лампочки на внезапно заработавшем игровом автомате. Он положил ладонь на насос пивной бочки, согнув в локте одну мясистую руку.

- Что желаете?

- Кофе с коньяком, пожалуйста.

Кофе он подал мне в маленькой коричневой чашечке с двумя кубиками сахара в обертке. Я села за столик у окна. Два старика - один с орденом Почетного легиона на потертом лацкане - подозрительно косились на меня.

- Может, компанию тебе составить? - крикнул Мускат из‑за стойки бара с самодовольной ухмылкой. - А то вид у тебя немного… тоскливый. Сидишь там одна, скучаешь.

- Спасибо, не надо, - вежливо отказалась я. - Вообще‑то я хотела бы увидеть Жозефину. Она здесь?

Мускат глянул на меня раздраженно, настроение у него резко испортилось.

- Ах да, это ж твоя подружка, - неприветливо произнес он. - Чуть‑чуть ты опоздала. Она только что поднялась наверх, легла отдыхать. Очередная мигрень. - Он принялся с яростью начищать бокал. - Полдня шляется по магазинам, а потом весь вечер, чтоб ему пусто было, в постели валяется, когда я тут один кручусь как проклятый.

- Надеюсь, она здорова?

Он посмотрел на меня и ответил сердито:

- Разумеется. С чего ей болеть? Если б только еще Ее Чертова Светлость почаще отрывала от кровати свою толстую задницу, тогда, пожалуй, нам удавалось бы как‑то сводить концы с концами. - Кряхтя от напряжения, он запихнул в бокал обернутый в салфетку кулак. - Я хочу сказать… - Он энергично тряхнул рукой. - Вот, посмотри вокруг. - Он глянул на меня, словно собираясь сказать что‑то еще, и вдруг устремил взгляд на дверь.

- Хе. - Я предположила, что он обращается к кому‑то вне поля моего зрения. - Оглохли, что ли? Закрыто!

Мужской голос у меня за спиной ответил что‑то невнятное. Мускат широко раздвинул губы в безрадостной улыбке.

- Читать, что ли, не умеете, идиоты? - Из‑за стойки бара он показал на желтое объявление у двери. - Давайте отсюда, живо!

Желая посмотреть, что происходит, я поднялась из‑за столика. У входа в кафе стояли в нерешительности пять человек - двое мужчин и три женщины. Все пятеро были мне незнакомы. Люди как люди, ничем не примечательные, просто в чем‑то непохожие на местных жителей. Штаны в заплатках, грубые башмаки и выцветшие футболки безошибочно выдают в них чужаков. Мне следовало бы тотчас же признать их. Когда‑то я сама была такой. В переговоры с Мускатом вступил рыжий мужчина, перетянувший лоб зеленым платком, чтобы волосы не лезли в лицо. Взгляд у него настороженный, голос демонстративно ровный.

- Мы ничего не продаем, - объясняет он. - Просто хотим купить пару бокалов пива и кофе. Мы не причиним вам неудобств.

Мускат презрительно глянул на него.

- Я же сказал: закрыто.

Одна из женщин, худенькая невзрачная девушка с проколотой бровью, потянула рыжего за рукав:

- Не надо, Ру. Давай лучше…

- Подожди. - Тот нетерпеливо стряхнул с себя ее ладонь. - Ничего не понимаю. Мадам, что была здесь минуту назад… ваша жена… она намеревалась…

- Плевать на мою жену! - взвизгнул Мускат. - Она при фонаре двумя руками задницы своей отыскать не может! Над дверью мое имя, и я говорю: ка‑фе за‑кры‑то! - Он сделал три шага вперед из‑за стойки бара и, подбоченившись, встал в проходе, словно тучный ковбой из вестерна. Я увидела желтоватый блеск костяшек его пальцев, впившихся в ремень, услышала его свистящее дыхание. Его лицо исказилось от гнева.

- Ясно. - Лицо Ру оставалось бесстрастным. Враждебным взглядом он обвел неспешно немногочисленных посетителей кафе. - Значит, закрыто. - Еще один взгляд вокруг. На мгновение я встретилась с ним глазами. - Для нас закрыто, - тихо добавил он.

- А ты не так глуп, как кажешься, - с недоброй усмешкой заметил Мускат. - Мы с прошлого раза сыты вами по горло. Больше терпеть не станем!

- Что ж, ладно. - Ру повернулся и зашагал прочь.

Мускат проводил его взглядом, расхаживая на негнущихся ногах с напыщенным видом, словно пес, учуявший драку.

Оставив на столике недопитый кофе, я молча прошла мимо него на улицу. Чаевых, надеюсь, он от меня не ждал.

Речных цыган я нагнала на середине улицы Вольных Граждан. Опять начал моросить мелкий дождь. Все пятеро, понурые и мрачные, плелись в сторону Марода, где стояли их суда. Теперь и я их увидела. Десять, двадцать, целая флотилия зелено‑желто‑сине‑бело‑красных плавучих домов. На некоторых развевается мокрое белье, другие разукрашены картинами на сюжеты арабских сказок, коврами‑самолетами и единорогами, отражающимися в мутной зеленой воде.

- Мне жаль, что так получилось, - обратилась я к ним. - Обитатели Ланскне‑су‑Танн не отличаются гостеприимством.

Ру смерил меня невыразительным взглядом.

- Меня зовут Вианн, - представилась я. - Я держу chocolaterie. Прямо напротив церкви. «Небесный миндаль».

Он выжидающе смотрел на меня, старательно демонстрируя равнодушие, чем мгновенно напомнил мне саму себя в недалеком прошлом. Я хотела сказать ему - им всем, - что мне понятны их гнев и обида, что я тоже прошла через унижение, что они не одиноки в своем злосчастье. Но я также знала, что в этих людях глубоко укоренилось чувство собственного достоинства, и они до последнего, даже если лишатся всего, что имеют, будут выказывать никчемный дух противоречия. В сочувствии они нуждались меньше всего.

- Заглянули бы ко мне завтра, - ненавязчиво предложила я. - Пивом я не торгую, но, думаю, мой кофе вам понравится.

Он взглянул на меня пристально, словно пытался определить, не издеваюсь ли я над ним.

- Приходите, прошу вас, - настаивала я. - Отведаете кофе с пирогом за счет заведения. Приглашаю всех.

Худенькая девушка глянула на своих друзей и пожала плечами. Ру отвечал ей таким же телодвижением.

- Может быть, - уклончиво сказал он.

- У нас весь день расписан по минутам, - развязно пискнула девушка.

- Найдите окошко, - улыбнулась я.

Опять тот же оценивающий подозрительный взгляд.

- Может быть.

Они зашагали в Марод, а я смотрела им вслед. С холма ко мне бежала Анук. Полы ее красного плаща развевались, словно крылья экзотической птицы.

- Матап, татап! Смотри, корабли!

Какое‑то время мы созерцали их с восхищением - плоские баржи, высокие плавучие дома с рифлеными крышами, железные дымовые трубы, фрески, многоцветные флаги, лозунги, нарисованные амулеты, охраняющие от несчастных случаев и кораблекрушений, маленькие барки, удочки, прикрепленные к сваям на ночь верши на речных раков, драные зонтики на палубах, загорающиеся костры в стальных цилиндрах на берегу реки. Запахло горелым деревом, бензином, жареной рыбой. Над водой понеслись звуки музыки - наигрываемый саксофоном жуткий мелодичный вой, похожий на заунывный плач. На середине Танна я различила фигуру рыжеволосого мужчины, стоящего одиноко на палубе незатейливого черного плавучего дома. Заметив, что я смотрю на него, он поднял руку. Я помахала в ответ.

Уже почти стемнело, когда мы отправились домой. В Мароде саксофону стал аккомпанировать барабан; его бой отражался от воды глухим эхом. Кафе «Республика» я миновала, даже не взглянув в его сторону.

Почти у вершины холма я вдруг ощутила возле себя присутствие какого‑то человека. Я повернула голову и увидела Жозефину Мускат - без плаща, но в шарфе на голове, закрывавшем половину ее лица. В полумраке она казалась мертвенно‑бледной. Призрачная тень, да и только.

- Беги домой, Анук. Жди меня там.

Анук с любопытством взглянула на меня, затем повернулась и послушно помчалась вниз по склону. Полы ее плаща неистово трепыхались в такт ее бегу.

- Я слышала про твой поступок. - Голос у Жозефины сиплый и тихий. - Ты ушла из‑за речных бродяг.

- Разумеется, - кивнула я.

- Поль‑Мари был в бешенстве. - Яростные нотки в ее голосе сродни восхищению. - Слышала бы ты, как он тебя честил.

Я рассмеялась и сказала спокойно:

- К счастью, мне не приходится выслушивать бредни Поля‑Мари.

- Мне теперь тоже запрещено с тобой общаться, - доложила Жозефина. - Он считает, что ты оказываешь на меня дурное влияние. - Она помолчала, глядя на меня с нервным любопытством, и добавила: - Он не хочет, чтобы у меня были друзья.

- Сдается мне, у Поля‑Мари слишком много желаний, я только и слышу о них, - мягко заметила я. - Он меня вовсе не интересует. А вот ты… - Я коснулась ее руки. - Ты, на мой взгляд, очень интересная личность.

Жозефина покраснела и глянула в сторону, словно ожидала увидеть кого‑то возле себя.

- Ничего ты не понимаешь, - пробормотала она.

- Думаю, понимаю. - Кончиками пальцев я тронула шарф, скрывающий ее лицо. - Зачем ты это носишь? - внезапно спросила я. - Может, объяснишь?

Она посмотрела на меня с надеждой и страхом. Тряхнула головой. Я осторожно потянула за шарф.

- Ты ведь недурна собой, - сказала я, обнажая ее лицо. - Могла бы стать красавицей.

Под нижней губой у нее я увидела свежий кровоподтек, казавшийся синеватым в сумеречном свете. Она открыла рот, собираясь солгать. Я остановила ее.

- Неправда.

- Откуда ты знаешь? - резко спросила она. - Я ведь даже не сказала…

- А тебе и не нужно ничего говорить.

Молчание. Над рекой вместе с барабанным боем разносились звонкие звуки скрипки.

- Глупо, да? - наконец заговорила она с отвращением к себе. На месте глаз у нее зияли крошечные полукруглые щелки. - Его я никогда не виню. Разве что так, немного. Порой даже забываю, что произошло на самом деле. - Жозефина набрала полные легкие воздуха, словно собиралась нырнуть в воду. - Натыкаюсь на двери. Падаю с лестницы. Н‑наступаю на грабли. - В ней клокотал истеричный смех, она захлебывалась словами. - Он говорит, что я невезучая. Невезучая.

- А в этот раз за что? - ласково спросила я. - Из‑за речных цыган?

Она кивнула.

- Они не представляли никакой угрозы. Я собиралась их обслужить. - На мгновение она повысила голос до визга. - Не понимаю, почему я всегда должна делать так, как хочет эта стерва Клэрмон! «Мы должны держаться вместе, - зло передразнила она. - Ради всеобщего спокойствия. Ради наших детей, мадам Мускат…» - Судорожно вздохнув, она вновь заговорила своим голосом: - Хотя обычно она даже не здоровается со мной, встречая на улице… воротит от меня нос, как от чумной!

Жозефина опять глубоко вздохнула, с трудом подавляя в себе вспышку ярости.

- Только и слышу: Каро то, Каро это. Я же вижу, как он смотрит на нее в церкви. Почему ты не берешь пример с Каро Клэрмон? - Теперь она имитировала мужа, придав голосу гневные интонации подвыпившего мужчины. Ей даже удалось изобразить его манеры - выпяченный подбородок, агрессивную чванливую позу. - В сравнении с ней ты неуклюжая свинья. Она - элегантная женщина. Стильная. У нее хороший сын, лучший ученик в школе. А ты чем можешь похвастать, хе?

- Жозефина.

С истерзанным выражением на лице она повернулась ко мне.

- Извини. На мгновение я почти забыла, где…

- Знаю. - Подушечки больших пальцев на моих руках зудели от гнева.

- Ты, должно быть, считаешь меня дурой, думаешь, зачем же я живу с ним столько лет? - Голос у нее унылый, взгляд темный, в глазах - обида.

- Нет, я так не думаю.

- Да, я дура, - заявила Жозефина, будто и не слышала меня. - Бесхарактерная дура. Я его не люблю… даже не помню, любила ли когда‑нибудь… но как подумаю, чтобы оставить его… - Она растерянно замолчала. - По‑настоящему оставить… - повторила она тихо, с недоумением в голосе. - Нет. Это бесполезно. - Она вновь посмотрела на меня, теперь уже с непроницаемым выражением на лице, окончательно замкнувшись в себе. - Вот почему я не могу больше общаться с тобой, - произнесла она тоном безысходного смирения. - Я не могла допустить, чтобы ты мучилась догадками… ты заслуживаешь лучшего. Но дела обстоят именно так.

- Нет, - возразила я. - Ничего еще не потеряно.

- Потеряно. - Она отчаянно, с ожесточением отбивалась от всего, что могло даровать ей поддержку и утешение. - Неужели ты не понимаешь? Я - дрянь. Воровка. Я лгала тебе. Я - воровка. Я все время ворую!

- Да, знаю, - ласково сказала я. Открывшись друг другу, мы обрели полное взаимопонимание, засиявшее между нами, как рождественская игрушка. - Жить можно гораздо лучше, - наконец промолвила я. - Миром правит не Поль‑Мари.

- Для меня как раз он - владыка мира, - упрямо заявила Жозефина.

Я улыбнулась. С таким‑то упрямством, если направить его в нужное русло, она могла бы горы свернуть. И это в моих силах. Я чувствую, о чем она думает, почти физически ощущаю ее мысли, взывающие к моей помощи. Мне ничего не стоит навести в них порядок… Я нетерпеливо отмахнулась от этой идеи. Никто не дал мне права склонять ее к тому или иному решению.

- Прежде тебе не к кому было податься, - сказала я. - Теперь есть.

- Правда? - В ее устах это прозвучало почти как признание своего поражения.

Я не ответила. Пусть решает сама.

Несколько минут она смотрела на меня в молчании. В ее глазах отражались речные огни Марода. И опять мне подумалось, что достаточно чуть‑чуть преобразить ее жизнь, и она бы расцвела, стала красавицей.

- Спокойной ночи, Жозефина.

Не оглядываясь, я зашагала вверх по холму, зная, что она смотрит мне вслед. Я свернула за угол и скрылась из виду, а она еще долго стояла и смотрела туда, где я исчезла.



Страница сформирована за 0.94 сек
SQL запросов: 172