АСПСП

Цитата момента



Во время работы я на мышление не отвлекаюсь!
Добросовестный сотрудник.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Золушка была красивой, но вела себя как дурнушка. Она страстно полюбила принца, однако, спокойно отправилась восвояси, улыбаясь своей мечте. Принц как миленький потащился следом. А куда ему было деваться от такой ведьмы? Среди женщин Золушек крайне мало. Мы не можем отдаться чувству любви к мужчине, не начиная потихоньку подбирать имена для будущих детей.

Марина Комисарова. «Магия дурнушек»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354//
Мещера

Глава 15

25 февраля. Вторник

Опять нескончаемый дождь. Льет так, будто кусок неба опрокинулся, чтобы потопить в стихии лежащий внизу аквариум жизни. На площади галдят дети. В плащах и ботах, они похожи на ярких пластмассовых утят; их крики отражаются от низких облаков звонким эхом. Я работаю на кухне, вполглаза наблюдая за снующей на улице ребятней. Утром я разобрала витрину - убрала из‑за стекла колдунью, пряничный домик и всех шоколадных зверушек, сидевших вокруг него с выражением ожидания на гладких глянцевых мордочках, а потом Анук и ее друзья жевали сладкие украшения в перерывах между походами в затопленный дождем Марод.

Жанно Дру - в каждой руке по коврижке, глаза сияют - жадно наблюдает за моей возней на кухне. У него за спиной стоит Анук, за ней - остальные. Стена детских глаз и шепота.

- А дальше что? - спрашивает он по‑взрослому, всем своим обликом демонстрируя невозмутимость, хотя подбородок у самого измазан в шоколаде. - Что вы теперь будете делать? Что поставите в витрину?

- Это секрет, - ответила я, пожимая плечами, и продолжала, помешивая, вливать crime de cacao в эмалированный таз с расплавленной шоколадной глазурью.

- Нет, правда, - не унимался он. - Вы же должны что‑то приготовить на Пасху. Ну, знаете. Яйца и прочее. Шоколадных курочек, кроликов, все такое. Как в магазинах Ажена.

Я помню их из детства - парижские chocolateries с корзинами завернутых в фольгу яиц, полками, уставленными кроликами, курочками, бубенчиками, марципановыми фруктами, засахаренными каштанами, черным пасленом и филигранными гнездами с печеньем и карамелью, а также сотнями разновидностей восточных миниатюр из сахарных волокон, которые скорее были бы к месту в арабских гаремах, чем на торжествах по случаю страстей Господних.

- Да, мама рассказывала мне про пасхальные сладости.

У нас никогда не хватало денег на то, чтобы купить что‑нибудь из тех изящных лакомств, но у меня всегда был свой comet - surprise - бумажный пакет с моими собственными пасхальными подарками: монетками, бумажными цветами, раскрашенными яркой эмалью вареными яйцами, коробочкой из папье‑маше, разрисованной цветными цыплятами, зайчиками и смеющимися детьми среди лютиков, одной и той же коробочкой каждый год, в которой я старательно копила на следующий праздник крошечные шоколадки в целлофане, чтобы потом подолгу с наслаждением смаковать их одну за одной темными незнакомыми ночами, застававшими нас на пути между большими городами, смаковать, глядя на мерцающие блики неоновых вывесок, просачивающиеся сквозь щели жалюзи, и слушая в темной тиши медленное и, как мне казалось, вечное дыхание матери.

- А еще она говорила, что в канун Великой пятницы колокола тайком ночью покидают свои колокольни и церковные башни и на волшебных крыльях летят в Рим.

Мальчик кивнул, скривив губы в присущей подросткам циничной усмешке, свидетельствующей о том, что он сомневается в правдивости моих слов.

- Их встречает папа римский в бело‑золотых одеждах, в митре, с золоченым жезлом. И они выстраиваются перед ним в ряд - большие колокола и маленькие, clochettes, и bourdons, колокольчики и куранты, carrillons и chimes, do - si - do - mi - sols - и терпеливо ждут, когда он дарует им свое благословение.

Моя мать знала множество нелепых детских сказок, от которых у нее самой глаза загорались восторгом. Ей доставляли удовольствие любые выдумки и предания - про Иисуса, про Остару, про Али‑Бабу, и в ее сознании грубая ткань народных поверий всякий раз превращалась в сверкающую парчу занимательных историй, которые сама она принимала за непреложную истину. Исцеление с помощью магического кристалла, путешествия в астрал, похищения людей инопланетянами, самовозгорания - моя мать во все это верила или притворялась, что верит.

- И папа до глубокой ночи благословляет их одного за другим, а тысячи опустевших колоколен Франции в ожидании их возвращения молчат до самого пасхального утра.

И я, ее дочь, с вытаращенными глазенками, внимала ее пленительным апокрифам о Митре, о Бальдре Прекрасном и Осирисе, о Кецалькоатле, о летающем шоколаде и коврах‑самолетах, о трехликой богине и полной чудес хрустальной пещере Аладдина, и о пещере, в которой на третий день воскрес Иисус Христос. Аминь, абракадабра, аминь.

- И слова благословения превращаются в шоколадки самых разных форм и видов, и колокола переворачиваются, чтобы принять их в себя и отнести домой, а потом всю ночь летят и, когда достигают своих башен и колоколен - в пасхальное воскресенье, - вновь переворачиваются и начинают звонить, делясь своей радостью…

Колокола Парижа, Рима, Кельна, Праги. Утренний перезвон и траурный набат. Боем колоколов сопровождались любые перемены на протяжении всего периода наших скитаний. Пронзительный трезвон пасхальных колоколов до сих пор болью отзывается у меня в ушах.

- И шоколадки летят над полями и городами, а потом вываливаются из звонящих колоколов. Некоторые разбиваются при падении на землю. Но дети высоко на деревьях строят гнезда и ловят в них падающие яйца, пралине, шоколадных курочек и кроликов, зефир и миндаль…

Жанно поворачивается ко мне. Он возбужден, широко улыбается.

- Клево !

- Вот почему на Пасху вы едите шоколад.

- Сделайте это! Пожалуйста, сделайте! - неожиданно с силой и благоговением в голосе произносит он.

- Что сделать? - спрашиваю я, ловко обваливая трюфели в какао‑порошке.

- Ну это! Пасхальную сказку. Это же будет так здорово… колокола, папа римский и все такое… Вы могли бы устроить праздник шоколада… на целую неделю… И у нас тоже были бы гнезда… и мы ловили бы пасхальные яйца… и… - Он взволнованно умолкает и настойчиво тянет меня за рукав. - Мадам Роше… пожалуйста…

Анук за его спиной пристально смотрит на меня. За ней десять чумазых мордочек шевелят губами в беззвучной мольбе.

- Grand Festival du Chocolat. - Я раздумываю. Через месяц зацветет сирень. Я всегда делаю для Анук гнездышко с яйцом, на котором серебряной глазурью пишу ее имя. Этот праздник мог бы стать нашим личным триумфом, наглядным свидетельством того, что городок принял нас. Идея для меня не нова, но в устах этого мальчика она звучит почти как свершившийся факт.

- Нужны афиши, - говорю я будто бы с сомнением.

- Мы их напишем! - первой предлагает Анук. Ее лицо пылает возбуждением.

- И флаги… знамена…

- Вымпелы…

- И Иисус из шоколада на кресте с…

- Папа римский из белого шоколада…

- Шоколадные барашки…

- Будем катать с горки крашеные яйца, искать сокровища…

- Пригласим всех, это будет…

- Круто!

- Так круто…

Я со смехом машу руками, призывая к молчанию. С моих ладоней летит едкая шоколадная пудра.

- Афиши за вами, - говорю я. - Остальное предоставьте мне.

Анук бросается ко мне, раскинув руки. От нее разит солью, дождем, кисловатым запахом почвы и тины, в спутанных волосах блестят капельки воды.

- Пойдемте в мою комнату! - кричит она мне в ухо. - Можно, татап, да? Скажи, что можно! Мы начнем прямо сейчас. У меня есть бумага, карандаши…

- Можно, - разрешаю я.

Спустя час витрину украшает огромный плакат - эскиз Анук в исполнении Жанно. На нем крупными неровными зелеными буквами выведено:

«НЕБЕСНЫЙ МИНДАЛЬ» ОРГАНИЗУЕТ GRAND FESTIVAL DU CHOCOLAT.

ОТКРЫТИЕ СОСТОИТСЯ В ПАСХАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ.

ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ!!! НАЛЕТАЙ, ПОКА НЕ КОНЧИЛОСЬ!!!

Вокруг текста резвятся причудливые существа. Фигура в сутане и высокой короне, очевидно, папа римский. У ног его неряшливо наклеены вырезанные из бумаги колокола. Все они улыбаются.

Почти всю вторую половину дня я обрабатываю новую партию брикетов шоколадной глазури и украшаю витрину. Трава - толстый слой зеленой папиросной бумаги. Цветы - бумажные нарциссы и маргаритки. К оконной раме пришпилены поделки Анук. Скалистый склон горы сооружен из наставленных одна на другую жестяных банок из‑под какао‑порошка, выкрашенных в зеленый цвет. Склон покрыт мятым целлофаном, изображающим наледь. Мимо вьется змейкой, убегая в долину, синяя шелковая лента реки, на которой мирно восседают, не отражаясь в воде, плавучие дома. А внизу процессия шоколадных фигурок: кошки, собаки, кролики, кто с глазами‑изюминами, кто с розовыми марципановыми ушками, хвосты из лакричника, в зубах сахарные цветочки… И мыши. Всюду, где только можно. На косогорах, в укромных уголках, даже на палубах плавучих домов. Розовые и белые мышки из засахаренного арахиса, из шоколада всех цветов, пестрые, отлитые под мрамор мышки из трюфелей и вишневого ликера‑крема, изящно подкрашенные мышки, пятнистые мышки в сахарной глазури. А над ними возвышается во всем своем великолепии Крысолов. На нем красно‑желтый наряд, в одной руке дудочка из ячменного сахара, в другой - шляпа. У меня на кухне сотни формочек: тонкие пластмассовые - для яиц и фигурок, керамические - для рельефных изображений и шоколадных конфет с ликером. Благодаря им я могу воссоздать любое выражение лица на полой шоколадной скорлупке, на которой потом узкой трубочкой выдавливаю волосы и прочие детали. Туловище и конечности я делаю из отдельных кусочков и скрепляю их в цельный силуэт с помощью проволоки и расплавленного шоколада… Осталось только приодеть фигурку: красный плащ из марципана, из этого же материала рубаха с поясом и шляпа с длинным пером, подметающим землю у его ног в сапогах. Мой Крысолов немного похож на Ру - такой же рыжий, в таком же нелепом наряде.

Витрина получилась привлекательной, но мне хочется еще подзолотить ее, и я, не в силах устоять перед искушением, закрываю глаза, озаряя свое творение радушным золотистым теплом. Воображаемая вывеска сверкает призывно, как огонь маяка: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. Что в этом плохого? Я хочу подарить людям счастье. И я сознаю, что этим гостеприимным кличем бросаю вызов Каролине Клэрмон, стремящейся изгнать из городка скитальцев, но, довольная своим успехом, я не нахожу в том никакого вреда. Я хочу, чтобы они пришли. Со дня нашего разговора я порой мельком видела их на улице, но они вели себя, как бродячие собаки в больших городах, роющиеся в мусоре и не подпускающие к себе никого, - держались все время настороже, ловко уклоняясь от столкновений с кем бы то ни было. Чаще мне попадался на глаза их Крысолов, или Дудочник из Гамельна, - Ру, - обычно, с коробками или пакетами продуктов, - иногда Зезет, худенькая девушка с проколотой бровью. Накануне вечером двое ребятишек пытались торговать лавандой у церкви, но Рейно их прогнал. Я окликнула детей, намереваясь зазвать их к себе, но они были слишком недоверчивы, - лишь настороженно покосились на меня и со всех ног помчались с холма в Марод.

Поглощенная своими планами и украшением витрины, я потеряла счет времени. Анук сделала на кухне бутерброды своим друзьям, и они всей гурьбой вновь исчезли в направлении реки. Я включила радио и стала напевать себе под нос, аккуратно укладывая шоколад в пирамиды. В пещере волшебной горы мерцают, словно жемчужины, несметные сокровища: разноцветные горки кристаллического сахара, засахаренные фрукты, конфеты. За горой, укрытые от света ее невидимым склоном, лежат сладости на продажу. В сущности, мне уже сегодня следует приступить к приготовлению пасхальной продукции, ведь на Пасху покупателей у меня должно прибавиться. Хорошо, что в холодном подвале есть место для хранения припасов. Нужно еще заказать подарочные упаковки, ленты, целлофан и сопутствующие аксессуары.

В пылу работы я не сразу заметила Арманду, вошедшую в полуоткрытую дверь.

- Ну‑ну, привет, - с присущей ей бесцеремонностью поздоровалась она. - Вот, захотелось опять отведать твоего фирменного шоколада, но ты, вижу, занята.

Я осторожно выбралась из витрины.

- Вовсе нет. Я ждала вас. К тому же я почти закончила, да и спина у меня разламывается.

- Что ж, если не помешаю… - Сегодня она держится иначе. Голос по‑особенному бодрый, в манерах - напускная беспечность, чтобы скрыть напряжение. На ней черная соломенная шляпка, украшенная лентой, и плащ, тоже черный, но менее поношенный.

- Сегодня вы выглядите на редкость элегантно, - заметила я.

Арманда отрывисто хохотнула.

- Такого о себе я давненько не слышала. - Она ткнула пальцем на один из табуретов. - Как думаешь, сумею я взобраться на него, не сломав ногу?

- Давайте я вам лучше кресло из кухни принесу, - предложила я, но старушка остановила меня властным жестом.

- Чепуха! - Ее взгляд был прикован к табурету. - В молодости я очень даже ловко лазила. - Она задрала длинные юбки, открыв моему взору тяжелые ботинки и плотные серые чулки. - В основном по деревьям. Обычно залезала на них и швыряла сверху ветки на головы прохожим. Ха! - Опираясь на прилавок, она взобралась на табурет и удовлетворенно крякнула. Из‑под черной юбки на мгновенье взметнулось что‑то пугающе алое.

Довольная собой, Арманда удобнее устроилась на табурете и разгладила на коленях платье, из‑под которого выглядывал краешек красной нижней юбки.

- Исподнее из красного шелка, - усмехнулась она, заметив мой удивленный взгляд. - Наверно, думаешь, что я - старая дура. А мне нравится это белье. Я уже так долго хожу в трауре… как только надену что‑нибудь приличное, сразу кто‑то да умирает. Поэтому я, кроме черного, ничего теперь и не ношу. - Она посмотрела на меня со смехом. - А вот нижнее белье - другое дело. - Она заговорщицки понизила голос. - По почте выписала из самого Парижа. Заплатила целое состояние. - Арманда затряслась в беззвучном смехе. - Ну что, шоколад‑то будет?

Я приготовила крепкий черный шоколадный напиток и, памятуя о ее диабете, лишь самую малость сдобрила его сахаром. Арманда, видя мою нерешительность, недовольно ткнула пальцем в предназначенную для нее чашку.

- Никаких ограничений! - распорядилась она. - Готовь, как полагается. Чтоб шоколадная стружка была, и ложечка для помешивания сахара, в общем, все. Или ты тоже, как и все остальные, считаешь, что я выжила из ума? Разве я похожа на дряхлую старуху?

Я поспешила уверить ее в обратном.

- Тогда ладно. - Она с видимым наслаждением глотнула крепкий подслащенный напиток. - Вкусно. Очень вкусно. Должно быть, бодрящий напиток, да? Так называемый стимулятор.

Я кивнула.

- Говорят, также усиливает половое влечение, - добавила Арманда, проказливо поглядывая на меня из‑за чашки. - Мужчинам, что сидят в кафе, я посоветовала бы не терять бдительности. Любви все возрасты покорны! - Она пронзительно рассмеялась. Чувствовалось, что она взвинчена; ее когтистые руки дрожали. Несколько раз она хваталась за свою шляпку, якобы поправляя ее.

Я украдкой глянула на свои наручные часы под прилавком, но Арманда заметила мое движение.

- Не надейся, что он объявится, - бросила она. - Мой внук. Я так и так его не жду. - Но вид ее свидетельствовал об обратном. Сухожилия на ее горле вздулись, как у старой танцовщицы.

Мы немного посудачили о пустяках, обсудили ребячью идею о празднике шоколада - Арманда закатывалась смехом, когда я рассказывала ей об Иисусе и папе римском из белого шоколада, - поговорили о речных цыганах. Судя по всему, Арманда сама, на свое имя, заказала для них провизию. К великому негодованию Рейно. Ру предложил заплатить наличными, но она предпочла, чтобы он в благодарность залатал ей течь в крыше. Жорж Клэрмон будет в бешенстве, с озорной усмешкой доложила она.

- Он думает, будто, кроме него, мне не на кого положиться, - злорадствовала Арманда. - Такой же противный, как она, тоже вечно скулит об упадке, о сырости. На пару хотят выжить меня из моего дома, вот к чему клонят. Хотят, чтобы я променяла свой чудесный домик на какой‑нибудь мерзкий приют для престарелых, где даже в туалет нужно отпрашиваться! - возмущалась она, гневно сверкая глазами. - Ничего, я им покажу. Ру прежде был строителем, до того, как стал речным бродягой. Со своими друзьями он из моего дома конфетку сделает. И я уж лучше честно заплачу чужим, чем позволю этому недоумку чинить мою крышу бесплатно.

Дрожащими руками она опять поправила поля шляпы.

- Я вовсе его не жду.

Ее слова относились отнюдь не к зятю. Я глянула на часы. Двадцать минут пятого. Уже начинало темнеть. А ведь я была так уверена… Вот к чему приводит вмешательство в чужие дела, ругала я себя. Как же просто причинить боль - себе и другим.

- Я и не думала, что он придет, - продолжала Арманда все тем же бодрым безапелляционным тоном. - Она уж об этом позаботилась. Растолковала ему, что к чему. - Старушка начала слезать с табурета. - Я отняла у тебя слишком много времени. Должно быть…

- М‑м‑мне.

Арманда резко обернулась, чудом не опрокинувшись с табурета. В дверях стоял ее внук. На нем джинсы и синяя спортивная фуфайка, на голове - мокрая бейсболка. В одной руке он держит маленькую потрепанную книжку в твердом переплете. Голос тихий и робкий.

- Мне пришлось д‑дождаться, когда м‑мама уйдет. Она в п‑парикмахерской. Вернется не раньше шести.

Арманда впилась в него взглядом. Они не коснулись друг друга, но мне показалось, будто между ними сверкнул электрический разряд. Обоими владели сложные чувства, которые мне было трудно анализировать, но я ощущала исходящие от них душевное тепло, гнев, смущение, угрызения совести… и за всем этим - притаившуюся нежность.

- Ты же вымок до нитки, - нарушила молчание я. - Пойду приготовлю тебе горячее питье. - Я направилась на кухню. Едва я удалилась, голос мальчика вновь зазвучал - тихо и нерешительно.

- Спасибо за к‑книгу, - сказал он. - Я принес ее с собой. - Он вытянул ее в руке, словно белый флаг. Потрепанный томик, как и всякая книга, которую читают и перечитывают с любовью по многу раз. Это не укрылось от внимания Арманды, и черты ее смягчились.

- Прочти свое любимое стихотворение, - попросила она.

Я возилась на кухне, наливая шоколад в два высоких бокала, мешая в них сливки и ликер «Калуа», гремя горшками и бутылками, чтобы у бабушки с внуком создалась иллюзия уединения, и слушала, как мальчик декламирует. Поначалу он читал скованно, но постепенно его голос обрел силу и ритмичность. Слов я не различала, издалека казалось, будто он произносит то ли молитву, то ли обличительную речь.

Я отметила, что, читая стихотворение, мальчик не заикается.

Я осторожно поставила на прилавок два бокала. При моем появлении Люк умолк на полуслове, глядя на меня с вежливым недоверием из‑под падающей на глаза челки, словно пугливый пони, прикрывающийся гривой. Он церемонно поблагодарил меня и пригубил бокал, - больше с опаской, чем с удовольствием.

- Вообще‑то, мне это н‑нельзя, - неуверенно произнес он. - Мама г‑говорит, у меня от ш‑шоколада высыпают п‑прыщи.

- А я от него, того и гляди, подохну, - сострила Арманда.

При виде выражения лица внука она рассмеялась.

- Да будет тебе, парень. Неужели ты веришь всему, что говорит твоя мать? Или она настолько промыла тебе мозги, что у тебя не осталось и крупицы здравого смысла, унаследованного от меня?

Люк растерялся.

- Я… просто это о‑она так г‑говорит, - запинаясь, повторил он.

Арманда покачала головой.

- Если мне захочется послушать Каро, я попрошу ее о встрече, - заявила она. - А вот тебе‑то самому есть что сказать? Ты ведь умный парень, - во всяком случае, был не глуп когда‑то. Ты сам что думаешь?

Люк глотнул из бокала.

- Думаю, она, возможно, преувеличивает. - Он едва заметно улыбнулся. - Ты з‑здорово выглядишь.

- И, как видишь, без прыщей, - сказала Арманда.

Мальчик от неожиданности рассмеялся. Мне он так нравился больше. Его глаза выразительно зазеленели, на губах заиграла озорная улыбка, как ни странно, такая же, как у его бабушки. Он продолжал держаться скованно, но под его чопорностью я стала видеть живой ум и отточенное чувство юмора.

Люк допил шоколад, но от пирога отказался, хотя Арманда съела аж целых два куска. Следующие полчаса они мило беседовали, а я, чтобы не смущать их, сосредоточенно занималась своими делами. Раз или два я ловила на себе его взгляд, наблюдавший за мной с настороженным любопытством, но едва я перехватывала его, мальчик тут же отводил глаза. Я предоставила их самим себе.

В половине шестого они попрощались. О следующем свидании разговора не было, но, судя по их непринужденной манере расставания, чувствовалось, что оба подумывают об очередной встрече. Меня несколько удивило, что в них так много общего. Они вели себя одинаково, кружа друг возле друга с осторожностью друзей, воссоединившихся после долгих лет разлуки, демонстрировали одни и те же повадки, обоим был присущ прямой взгляд, оба были наделены схожестью черт - скошенными скулами и заостренным подбородком. Когда черты мальчика застывали в неподвижности, это сходство не так бросалось в глаза, но, оживляясь, он становился поразительно похож на бабушку, и главное - с его лица исчезало столь ненавистное ей выражение холодной учтивости. Глаза Арманды сияли из‑под полей шляпы. Люк теперь был менее напряжен и почти не заикался; казалось, он просто чуть растягивает слова. Я заметила, что мальчик замешкался на выходе, очевидно, решая, должен ли он поцеловать бабушку. Возобладала свойственная подросткам нелюбовь к физическому выражению чувств. Он нерешительно махнул на прощание и вышел на улицу.

Арманда, раскрасневшаяся от радости, повернулась ко мне. Мгновение ее лицо светится любовью, надеждой, гордостью. Но в следующую секунду она уже овладела собой, к ней вернулась сдержанность, характерная и для ее внука. Напустив на себя беспечность, она грубовато произнесла:

- Мне было очень приятно, Вианн. Пожалуй, еще как‑нибудь зайду. - Потом, глядя на меня прямо, она коснулась моей руки. - Мы встретились только благодаря тебе. Сама я никогда не придумала бы, как это сделать.

Я пожала плечами.

- Рано или поздно вы встретились бы и без моей помощи. Люк уже не ребенок. Пора ему принимать самостоятельные решения.

- Нет, это твоя заслуга, - упрямо заявила она, качая головой. Я стояла довольно близко от Арманды и ощущала аромат ее духов с запахом ландыша. - Ветер стал дуть иначе с тех пор, как ты поселилась здесь. Я и теперь еще это чувствую. И не только я. Весь город пришел в движение, жужжит, как улей. Вжих! - Она довольно хохотнула.

- Но ведь я ничего особенного не делаю, - возразила я, тоже рассмеявшись. - Живу, никого не трогаю. Продаю шоколад. Просто живу. - Я испытывала неловкость, хоть и смеялась вместе с ней.

- Это не имеет значения, - отвечала Арманда. - Твое влияние заметно во всем. Посмотри, сколько всего изменилось: я, Люк, Каро, люди на реке… - она дернула головой в направлении Марода, - даже этот в своей башне из слоновой кости на той стороне площади. Все мы начали меняться. Ожили. Как старые часы, долгие годы показывавшие одно и то же время.

Ее рассуждения почти в точности повторяли мои собственные мысли недельной давности. Я энергично помотала головой и сказала:

- Я тут ни при чем. Это его работа. Рейно. Не моя.

На задворках сознания внезапно, будто перевернули карту, всплыл образ: Черный человек в часовой башне раскручивает часовой механизм, боем извещая о переменах и выдворяя нас из города… И вместе с этой тревожной картиной возникло другое видение: старик в кровати с трубочками в носу и руках, рядом стоит Черный человек, то ли горюя, то ли торжествуя, а у него за спиной пылает огонь…

- Это его отец? - спросила я первое, что пришло в голову. - Тот старик, которого он навещает. В больнице. Кто он?

Арманда удивленно посмотрела на меня:

- Откуда тебе это известно?

- Иногда у меня возникают… предчувствия… в отношении некоторых людей. - Почему‑то мне не хотелось признаваться, что я гадаю на шоколаде, не хотелось использовать терминологию, с которой познакомила меня мать.

- Предчувствия. - Я видела, что Арманду распирает любопытство, но она не стала пытать меня.

- Значит, старик все‑таки существует? - Мне не давала покоя мысль, что я коснулась чего‑то очень важного. Возможно, это нечто и есть мое оружие в моей тайной борьбе против Рейно. - Кто он? - не сдавалась я.

Арманда пожала плечами.

- Да так, тоже священник, - только и ответила она презрительно, кладя конец дальнейшим расспросам.



Страница сформирована за 0.82 сек
SQL запросов: 173