УПП

Цитата момента



Кто полюбил тебя ни за что, может также и возненавидеть без всякого повода.
В любом случае ты будешь ни при чем.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Советую провести небольшой эксперимент. Попробуйте прожить один день — прямо с самого утра — так, будто на вас нацелены десятки телекамер и сотни тысяч глаз. Будто каждый ваш шаг, каждое движение и слово, ваш поход за пивом наблюдаются и оцениваются, имеют смысл и интересны другим. Попробуйте влюбить в себя смотрящий на вас мир. Гарантирую необычные ощущения.

Александр Никонов. «Апгрейд обезьяны»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4330/
Мещера-2009

Джилл спала до ужина и проснулась освеженной и деятельной. Она понюзала воздух, шедший из решетки наверху, и поняла, что доктор скомбинировал снотворное со стимулятором. Пока она спала, кто-то унес грязную одежду и положил вечернее платье с сандалиями. Платье было ей впору, и Джилл предположила, что оно принадлежить девушке по имени Мириам. Она искупалась, подкрасилась, причесалась и спустилась в гостиную, ощущая себя совершенно новым человеком.

Доркас свернулась в кресле, что-то вышивая. Она кивнула Джилл так, будто та была членом семьи, и вернулась к своему занятию. Харшоу помешивал питье в покрытом изморозью кувшине.

— Стаканчик?

— О да! Большое спасибо.

Он налил до краев высокие стаканы для коктейлей и один подал ей.

— Что такое? — спросила она.

— Сделано по моему рецепту. Одна треть водки, одна теть соляной кислоты и одна – дисталлированной воды плюс две щепотки соли и таракан в уксусе.

— Лучше возьми обыкновенный хайбол, — посоветовала Доркас.

— А ты не лезь со своими советами, — откликнулся Харшоу. — Соляная кислота улучшает пищеварение, а таракан — это витамины и протеины. — Он поднял бокал и торжественно произнес: — За доблестных нас! Таких, как мы, уже почти не осталось! — И осушил до дна.

Джилл сделала осторожный глоток и сразу же — большой. Каковы бы ни были ингредиенты, это было именно то, в чем она нуждалась. Ощущение радости жизни распространилось от желудка по всему телу. Она отпила половину, и Харшоу тут же долил ее бокал.

— Заглядывала к нашему пациенту? — спросил он.

— Нет, сэр. Я даже не знаю, где он.

— Я навестил его несколько минут тому назад. Спит, как ребенок. Я думаю, надо переименовать его в Лазаря (Лазарь – по евангельской притче – покойник, воскресшенный Христом). Как думаешь, он захочет спуститься ужинать?

Джилл подумала:

— Я не знаю, доктор.

— Ладно, когда проснется — узнаем. Он может присоединиться к нам, а захочет — получит ужин в постель. Это Храм Свободы, моя дорогая. Тут каждый делает, что хочет… но… если он сделает что-то, что не понравится мне, я его выкину к чертям. Кстати, я не люблю, когда меня зовут доктором.

— Сэр?

— Нет, нет. Ты меня не обидела. Но когда докторские степени стали раздавать за народные танцы и передовые способы ловли рыбы на мормышку, я гордо отказался пользоваться этим титулом. Я ведь не пью виски, разбавленный водой, а потому не могу гордиться разбавленной водой степенью. Зови меня Джубал.

— О! Но ведь медицинские степени водой не разбавлялись?

— Тогда самое времечко назвать их иначе, чтобы не путали докторов и смотрителей танцевальных площадок. Девочка, а почему ты так интересуешься этим больным?

— Почему? Да я же вам все рассказала, док… Джубал…

— Ты мне рассказала, что произошло. Но не сказала почему. Джилл, я ведь видел, как ты с ним говорила. Ты влюблена в него?

Джилл чуть не задохнулась от негодования:

— Как можно предположить такое!

— А почему бы и нет? Ты — девушка, он — юноша. Вполне нормальная ситуация.

— Но… Нет, Джубал, тут не то… Я… ну он был пленником, и я подумала… или Бен подумал, что он в опасности. Мы не хотели, чтобы его права попирались.

— М-м-м… Моя дорогая, я с большим подозрением отношусь к бескорыстной заинтересованности… На мой взгляд, у тебя вполне нормально работают железы внутренней секреции, так что догадываюсь, это либо Бен, либо этот несчастный мальчик с Марса. Уж лучше бы ты сама проанализировала мотивировку своих действий, а потом решила, каким путем тебе идти. А между прочим, что ты хочешь, чтобы я с ним сделал?

Такая широкая постановка вопроса делала ответ на него особенно трудным. С той минуты, как Джилл перешла Рубикон, она не думала ни о чем, кроме спасения. Каких-либо планов у нее не было.

— Я не знаю.

— Так я и думал. Предполагая, что ты захочешь сохранить свой диплом, я взял на себя смелость послать письмо из Монреаля твоему заведующему терапией. В нем ты просишь об отпуске по случаю болезни одного из членов твоей семьи, о'кей?

Джилл почувствовала внезапное облегчение. Она постаралась как можно глубже запрятать беспокойство о своем собственном благополучии. Однако где-то внутри сидел твердый комок горечи из-за того, что она сделала со своей профессиональной карьерой.

— О, Джубал, спасибо вам! — Потом она добавила: — Я не виновна в небрежении своим долгом: сегодня у меня выходной день.

— Тем лучше. Что ты еще хочешь?

— У меня еще не было времени подумать. Гм… наверное, мне следует связаться со своим банком и снять со счета деньги… — Она замолкла, пытаясь вспомнить состояние своего счета, — он никогда не бывал особенно велик, и иногда она забывала…

Джубал перебил ее:

— Если ты это сделаешь, копы на тебя тут же навалятся, да так, что ребра затрещат. Не лучше ли остаться здесь, пока дела как-то не образуются?

— Но, Джубал, я не хотела бы навязываться.

— А ты уже навязалась. Не беспокойся, дитя, у нас всегда кто-нибудь гостит. Никто не навяжется мне без моего собственного желания, так что не пугайся. Теперь о нашем пациенте. Ты сказала, что не хочешь, чтобы его права нарушались. Ты ждешь моей помощи в этом?

— Ну, Бен говорил… Бен думал, что вы поможете…

— Бен говорил, не спросив меня. Меня совершенно не интересуют так называемые «права». Его право на Марс — юридический нонсенс. И, будучи сам адвокатом, я не могу уважать такую чушь. Что касается богатства, которым, как считают, Смит владеет, то данная ситуация создана страстями множества людей и нашими племенными обычаями. Сам он никакого богатства не заработал. Пусть радуется, если они украдут у него все состояние, а я даже газету не разверну, чтобы поискать сообщение об этом событии. Если Бен ожидал, что я буду бороться за «права» Смита, значит, вы попали не туда, куда нужно.

— Ох… — Джилл почувствовала себя покинутой и одинокой. — Придется мне что-то придумать и забрать его отсюда.

— О нет! Только в том случае, если ты сама того захочешь.

— Но вы же сказали…

— Я сказал, что не интересуюсь юридическими фикциями. Но гость под моей крышей — дело совсем иного рода. Он может оставаться здесь, сколько пожелает. Я просто хотел разъяснить тебе, что не имею ни малейшего желания быть вовлеченным в грязную политику ради того, чтобы вы с Беном могли позабавиться игрой в романтическую чушь. Моя дорогая, когда-то давно я думал, что служу человечеству… и был в восторге от этой мысли. Затем я обнаружил, что человечество вовсе не хочет, чтобы ему служили, а, наоборот, всячески противится таким попыткам. Поэтому теперь я делаю лишь то, что нравится самому Джубалу Харшоу. — Он отвернулся. — Пожалуй, наступило время ужина, верно, Доркас? В этом доме хоть кто-нибудь занимается делом?

— Мириам. — Доркас отложила вышивание и встала.

— Не могу понять, как эти девчонки делят между собой работу!

— Босс, а откуда вам это знать? Вы-то сами все равно никакой работы не выполняете. — Доркас похлопала его по животу. — А едите аккуратнейшим образом, ничего не пропуская.

Прозвучал гонг, и они пошли в столовую. Если Мириам и готовила ужин, то, надо полагать, она для этого разработала совершенно новый способ экономии сил; она сидела в конце стола, спокойная и очаровательная. В дополнение к трем секретаршам за столом был еще один мужчина, чуть постарше Ларри, которого все звали Дыок и который обращался с Джилл так, как будто она жила тут всегда.

За столом прислуживали роботы, а не андроиды, управление ими производилось с пульта, находившегося рядом с Мириам. Еда была великолепной и, видимо, натуральной.

Но Харшоу все не нравилось. Он бурчал, что его нож затупился, что мясо жесткое, он даже обвинил Мириам в том, что на стол поданы вчерашние объедки. Никто, по-видимому, к нему не прислушивался особенно, но Джилл стало очень жаль Мириам. Вдруг Анни положила вилку.

— Он посмел упомянуть готовку своей мамаши, — зловеще сказала она.

— Опять воображает, должно быть, что он тут босс, — поддержала ее Доркас.

— Сколько дней это уже тянется?

— Примерно десять.

— Этого предостаточно!

Анни взглядом подала команду Мириам и Доркас. Все трое встали. Дьюк продолжал спокойно есть. Харшоу быстро забормотал:

— Девочки, девочки, только не за едой! Подождите пока…

Но они молча надвигались на него. Робот метнулся в сторону. Анни схватила Харшоу за ноги, Мириам и Доркас досталось по руке. Французское окно распахнулось само собой. Визжащего Харшоу унесли.

Вопль заглушило громким всплеском.

Девушки вернулись. Они казались совершенно спокойными. Мириам села на свое место и обратилась к Джилл:

— Хочешь еще салата, Джилл?

Вернулся Харшоу в пижаме и халате вместо вечернего костюма. Робот, прикрывший его тарелку стеклянным колпаком, когда Харшоу вынесли из столовой, снял колпак. Джубал приступил к еде.

— Как я уже говорил, — заметил Харшоу, — женщины, которые не умеют готовить, ничего не стоят. Если меня не будут кормить, как надо, я скормлю вас собакам, а потом пристрелю собак. Что у нас на десерт, Мириам?

— Клубничный торт.

— Ну это еще куда ни шло! Приведение приговора в исполнение откладывается до среды.

После ужина Джилл отправилась в гостиную, надеясь посмотреть передачу новостей по стереовизору и узнать, не уделено ли там внимание ее собственной персоне. В гостиной не оказалось ни экрана и ничего такого, что могло бы быть закамуфлированным ящиком. Подумав, она сообразила, что вообще не видела здесь ничего похожего. Не видела она и газет, хотя книг и журналов было полно.

Никто к ней не присоединился. Она не знала, который час. Ее часы остались наверху. Она пошарила взглядом по стенам в поисках настенных часов. Не нашла их, и тут в ее памяти всплыло, что она вообще не видела здесь ни часов, ни календарей. Тогда Джилл решила, что с тем же успехом можно отправляться в постель. Одна стена была заставлена полками с книгами и кассетами. Джилл взяла кассету со сказками Киплинга и, весело напевая, побежала наверх.

Кровать в ее комнате была, должно быть, из завтрашнего дня. Она имела приспособления для автомассажа, кофеварку, климатизатор, читальную машину и много чего еще. Не было только будильника. Джилл решила, что не проспит, вложила пленку в аппарат, легла на спину и стала читать бегущие по потолку строчки. Вскоре ее пальцы соскользнули с контрольной клавиши, свет погас… Джилл уснула.

Джубал Харшоу никак не мог уснуть. Он был крайне недоволен собой. Его чувство любопытства уже давно атрофировалось, а реакции притупились. Почти полстолетия назад он дал, казалось, нерушимую клятву никогда больше не подбирать бездомных котят, и вот теперь, по соизволению Венеры любвеобильной, разом подобрал двух… нет, трех, если считать Бена Какстона.

То, что он уже нарушал клятву больше раз, чем она насчитывала лет, его не беспокоило. Логика никогда не надевала на его ум своих пут. Не беспокоило и появление под крышей его дома двух новых постояльцев. Мелочная скупость не была свойственна натуре Джубала. На протяжении почти ста лет своей бурной жизни он много раз разорялся, но неоднократно становился еще более богатым, чем был сейчас. Он смотрел на это так же спокойно, как на изменения погоды, и никогда не опускался до того, чтобы пересчитывать сдачу.

Однако перспектива переполоха, который, без сомнения, последует за тем, как ищейки схватят этих детишек, раздражала Джубала. Он считал, что их поимка неотвратима. Эта наивная девочка Джилл оставила за собой следов не меньше, чем хромая корова!

И до каких пор люди будут ломиться в его священное убежище, предъявляя требования?.. До каких пор ему придется принимать решения и переходить к действиям? Он был убежден, что действие всегда бессмысленно, и поэтому перспектива необходимости совершать поступки злила его.

Естественно, он не ожидал от людей осмысленного поведения. Большинство людей вообще кандидаты на пребывание в сумасшедшем доме. Как бы он хотел, чтобы его оставили в покое! Все… кроме тех немногих, которых он выбрал себе в товарищи по играм. Он был уверен, что, если бы его предоставили самому себе, он давно достиг бы нирваны. Любовался бы на свой пуп и даже исчезал бы с глаз других людей, как это делают индусские фокусники. Неужели так трудно оставить человека одного?

Около полуночи он отложил в сторону свою двадцать седьмую сигарету и зажег свет. Потом заорал в микрофон:

— Первая!!!

Вошла Доркас в халате и ночных тапочках. Она зевнула:

— Да, босс?

— Доркас, последние двадцать или тридцать лет я прожил, как последний паразит!

Она снова зевнула:

— А кто же этого не знает?

— Нечего мне льстить! В жизни каждого человека рано или поздно наступает момент, когда он перестает быть разумным, и тогда он поднимается во весь рост и становится мужчиной, с которым считаются все; наступает момент идти сражаться за Свободу и побеждать Зло.

— У-а-а-а!

— Поэтому немедленно прекрати зевать! Время настало!

Она взглянула на свои ноги:

— Может, мне лучше одеться?

— Конечно! Подними остальных девиц! Мы немедленно займемся делами. Вылей ушат воды на Дьюка и вели ему стереть пыль с балаболки и принести ее в кабинет. Мне нужны новости.

Доркас не поверила своим ушам:

— Вам нужен стереовизор?!

— Я разве неясно выразился? Вели Дьюку, если аппарат неисправен, немедленно встать и отправиться на поиски другого. А теперь — сгинь! Нам предстоит историческая ночь!!!

— Хорошо, — сказала Доркас с сомнением, — но сначала мы измерим вам температуру.

— Молчи, женщина!

Дьюк притащил «ящик» как раз вовремя, чтобы Джубал смог увидеть повторную трансляцию второго фальсифицированного интервью с «Человеком с Марса». Комментарий включал слух о предполагаемом переезде Смита в Анды. Джубал сложил два и два, после чего начал обзванивать своих знакомых, что продолжалось до самого утра.

На рассвете Доркас принесла ему завтрак — шесть яиц, взбитых с коньяком. Он проглотил их, размышляя о преимуществах долголетия, дающего возможность быть знакомым почти со всеми сколько-нибудь именитыми людьми и даже звонить им в любое время дня и ночи.

Харшоу готовил бомбу, но не хотел ее взрывать до тех пор, пока сильные мира сего не заставят его это сделать. Он понимал, что правительство захочет немедленно изолировать Смита на том основании, что тот некомпетентен и не может здраво оценивать действительность.

Предварительный диагноз Джубала был таков: Смит, по всем меркам, безумец, с юридической точки зрения, и психопат — с медицинской. Он жертва уникального и невиданного ситуационного психоза, развившегося, во-первых, потому, что взращен негуманоидами, а во-вторых, так как недавно был перенесен в другое, чуждое ему общество.

Но Джубал презирал и юридические представления о безумии, и медицинские о психопатии — они для него значения не имели. Это человеческое существо претерпело глубокую и, видимо, успешную адаптацию к нечеловеческому обществу в том возрасте, когда психология ребенка особенно податлива. Так не мог бы Смит уже взрослым, обладающим установившимися привычками и стереотипами, пережить еще одну адаптацию, которая, конечно, будет протекать гораздо сложнее в этом возрасте? Доктор Харшоу был намерен выяснить это. Это был первый случай на протяжении нескольких десятилетий, когда он действительно заинтересовался чем-то из области практической медицины.

Кроме того, Джубала интриговала идея подразнить сильных мира сего. В его душе глубоко сидел сильнейший заряд анархизма того сорта, что свойствен всякому американцу с первого дня рождения. Восстать против планов правительства – эта мысль придавала его существованию ту пикантность, которой он был лишен чуть ли не целое столетие.

Глава 11

Вокруг незначительной звезды типа «G», на задворках второстепенной Галактики, планеты вращались точно так же, как вращались уже миллиарды лет в согласии с модификацией универсального закона о кратности квадратов, формирующего пространство Вселенной. Четыре были приличных для планет размеров, то есть достаточно заметны, а остальные — просто песчинки, прячущиеся либо в складках солнечной короны, либо затерянные во мгле космоса.

Все они, как и полагалось, были заражены той странной формой нарушения энтропии, которая именуется Жизнью. На Третьей и Четвертой планетах температуры на поверхности колебались около точки замерзания окиси водорода, вследствие чего здесь зародилась жизнь, весьма сходная по формам, что создавало предпосылки для развития некоторых, в том числе социальных, контактов.

Древнюю расу марсиан, живших на Четвертой от Солнца планете, контакт с Землей мало волновал. Их нимфы радостно резвились на поверхности, учась жить, в результате чего восемь из десяти нимф погибали. Взрослые марсиане резко отличались от нимф по форме и степени разумности. Они жили в своих сказочно изящных городах и были в той же степени исполнены спокойствия и выдержки, в какой нимфы — жизнерадостны и подвижны. Взрослые жили напряженной интеллектуальной жизнью.

Конечно, взрослые марсиане не были свободны от работы, если понимать это слово в том смысле, который вкладывают в него люди. У них была планета, за которую они отвечали; были растения, которым надо было указывать, где и когда расти; были нимфы, прошедшие испытания на выживаемость, которых надо было собирать вместе, ухаживать за ними и оплодотворять. Полученные в результате этого процесса яйца надо было тщательно лелеять, нужно было отдавать много времени их созерцанию, дабынпоощрять правильное созревание; надо было уговаривать выполнивших свой долг нимф бросить заниматься глупостями и перевоплотиться во взрослые марсианские особи.

Все это были дела, но на Марсе они формировали Большую Жизнь еще в меньшей степени, чем формируют у человека, руководящего всемирной промышленной компанией, ежедневные прогулки со своей собакой (хотя существа с Арктура III расценили бы подобные прогулки как самое важное событие в жизни крупного капиталиста, посчитав этого человека за раба собаки).

И марсиане и люди были жизненными формами, способными к самосозерцанию, но этот процесс пошел у них в разных направлениях. Все поведение людей, все мотивы этого поведения, все надежды и страхи человечества были окрашены и контролировались трагическим и странно привлекательным способом размножения. Примерно то же самое было и на Марсе, но с зеркально противоположными результатами. У марсиан биполярная половая структура, характерная для этой части Галактики, вылилась в столь отличную от Земли форму, что понятие «секс» имело здесь чисто биологический смысл и ни в коей мере не было эквивалентно тому смыслу, который вкладывает в это понятие земной психиатр. Марсианские нимфы были женскими особями, взрослые марсиане — мужскими.

Но каждый пол различался лишь функционально, а не психологически. Та полярность «мужчина — женщина», которая определяла весь характер жизни людей, на Марсе просто отсутствовала. Брак как таковой здесь был невозможен. Взрослые марсиане были огромны, и первым людям на Марсе они больше всего напоминали ледоколы под парусом. Физически они были пассивны, интеллектуальо — активны. Нимфы же представляли собой жирные, покрытые шерстью сферические тела, полные неуемной и бездумной энергии.

Параллель между основами психологии людей и марсиан отсутствовала. У людей двуполость была источником единения и движущей силой, определяющей всю деятельность человека — от написания сонетов до открытия уравнений атомной физики. Если кто-либо предполагает, что земные психологи преувеличивают силу половой биполяр-ности, пусть он обыщет земные патентные конторы, библиотеки и картинные галереи и найдет там хоть одно произведение, принадлежащее евнуху.

Марсиане, движимые иными, чем у людей, побудительными причинами, почти не обратили внимания ни на «Посланец», ни на «Победитель». Эти события для них были слишком недавними, чтобы сыграть значительную роль: ведь если бы марсиане пользовались газетами, им вполне хватало бы одного выпуска в земное столетие. В контактах с другими расами для марсиан тоже ничего нового не было. Это случалось раньше и будет происходить в "будущем. Когда марсиане полностью грокк новую для них расу (а на это уходило по земным меркам не менее тысячелетия), то, если в том была необходимость, они начинали действовать.

В данное время на Марсе имели место гораздо более важные события. Поэтому умершие во плоти Старейшие, особо не раздумывая, решили послать своего человеческого согнездника на Третью планету, чтобы он там грокк, что сможет, а сами обратились к своим собственным важным проблемам.

Незадолго до этого — примерно в те времена, когда на Земле жил Цезарь Август, — некий марсианский художник занялся созданием великого творения. Его можно назвать как угодно — поэмой, музыкальным опусом, философским трактатом. В общем, это был ряд эмоциональных переходов, аранжированных в трагико-логическую необходимость. Поскольку люди могли бы оценить это произведение примерно так же, как слепой от рождения может понять что-то из устного описания заката, то, к какому виду искусства это произведение относилось, совершенно неважно. Важно другое — художник расстался со своей плотью до того, как закончил свое произведение.

Неожиданная потеря плоти — явление на Марсе очень редкое. Марсиане в этих делах любят, чтобы жизнь тела была «завершена», то есть чтобы смерть плоти наступила бы в точно предназначенный для этого момент. Художник же так увлекся своей работой, что забыл вовремя укрыться от холода. Когда его отсутствие было замечено, тело художника уже не годилось для еды. Сам же он даже не заметил гибели своей плоти и продолжал трудиться над завершением начатого опуса.

Марсианское искусство распадается на две ветви: то, которое разрабатывается ныне живущими взрослыми, — оно отличается жизненностью, часто весьма радикально и несколько примитивно; и то, которое практикуется Старейшими, — обычно консервативное, очень усложненное и насыщенное интереснейшими и изысканнейшими техническими решениями. Обе ветви оцениваются только по отдельности.

По каким же канонам следовало судить произведение того художника, о котором идет речь? Явно оно было мостом от тех, кто еще жил во плоти, к тем, кто уже был бесплотен. Окончание этого опуса принадлежало уже Старейшему, но автор погрузился в творческий процесс, как это свойственно настоящим творцам всех времен и народов, столь глубоко, что не заметил изменения собственного статуса и продолжал трудиться так же, как если бы был во плоти. Может быть, это был новый вид искусства? Не могут ли появиться новые его образцы в случае внезапной телесной смерти художников, погруженных в творческий процесс? Старейшие обсуждали эти восхитительные возможности, погружаясь в транс и вступая в состояние внутренней групповой связи, а телесные марсиане с нетерпением ждали их решения.

Проблема эта представляла особый интерес еще и потому, что касалась религиозного (в земном понимании) искусства и имела огромную значимость в эмоциональном плане: в опусе описывался контакт между марсианами и жителями Пятой планеты — событие, которое имело место очень давно, но сохранило для марсиан животрепещущее значение, подобно тому, как одна-единственная казнь путем распятия остается для землян живой и необычайно важной спустя два тысячелетия.

Марсиане встретились с жителями Пятой планеты, полностью их грокк и немедленно приступили к действиям: обломки астероидов — вот все, что осталось от этой планеты, хотя марсиане, разумеется, продолжают ценить и восхвалять уничтоженных ими ее бывших обитателей. Произведение, о котором речь шла выше, было одной из попыток грокк этот восхитительный момент истории во всей его сложности, но в рамках единого творческого импульса. Однако, прежде чем дать ему окончательную оценку, следовало грокк, как же его судить. Это была интереснейшая проблема.

А Валентайн Майкл Смит, находившийся в это время на Третьей планете, об этой жгучей проблеме даже не помышлял. Он о ней никогда и не слыхивал. Его марсианский Учитель и собратья этого Учителя по воде не были расположены дразнить воображение Смита вещами, сути которых он уловить не мог. Смит, конечно, знал о разрушении Пятой планеты, так же как школьники на Земле узнают о Трое или Плимут-Роке (Плимут-Рок – скала в Плимуте, штат Массачусетс, отмечающая место высадки первых английских колонистов в Америке в 1620 году), но до искусства, которого он грокк не мог, его просто не допускали. Его образование было уникальным: он знал неизмеримо больше, чем его юные согнездники, но и настолько же меньше, чем взрослые марсиане. Его Учитель и советники Учителя из числа Старейших с мимолетным интересом наблюдали, сколько и какие именно знания мог усвоить этот чужестранный юный согнездник. Результат наблюдений дал им больше знаний о человеческой сущности, чем имеют о себе сами люди, ибо Смит свободно грокк такие вещи, о которых прочие люди и понятия не имеют.

Сейчас Смит был очень счастлив. В Джубале он нашел нового собрата по воде, приобрел много друзей и знакомых, обогащался множеством впечатлений, сменявшихся с калейдоскопической быстротой, так что он не успевал их как следует грокк. Он откладывал их в памяти, чтобы потом, в свободную минуту, пережить еще раз.

Его брат Джубал сказал ему, что Смит будет грокк это удивительное и прекрасное место и лучше, и быстрее, если научится читать, поэтому он высвободил целый день, а Джилл показывала ему слова и учила произношению. Правда, из-за этого ему пришлось на день отказаться от купания в бассейне и плавания, что было для него огромной жертвой, поскольку плавание стало не только счастьем, но и приводило его в настоящий религиозный экстаз. Если бы не Джилл и Джубал, он бы ни на минуту не вылезал из бассейна.

Поскольку по ночам ему плавать не разрешалось, то это время суток посвящалось чтению. Он проглядывал тома энциклопедии, а на десерт «закусывал» медицинскими и юридическими книгами из библиотеки Харшоу.

Его брат Джубал, увидев, как он перелистывает какую-то книгу, остановился и спросил, о чем он читает. Смит отнесся к вопросу очень серьезно, точно так же, как относился к тем проверкам, которые ему устраивали Старейшие. Его собрат, по-видимому, остался чем-то недоволен, так что Смиту пришлось заняться медитацией — он был уверен, что ответил теми же самыми словами, которыми была написана книга, хотя он их не грокк.

Все же бассейн он предпочитал книгам, особенно когда Джилл, Мириам, Ларри и все остальные брызгали водой друг в друга. Он не сразу научился плавать, но зато открыл, что может делать то, чего остальные не могут. Он опустился на дно и лежал там, погруженный в блаженство, пока его не вытащили оттуда с таким шумом и волнением, что он чуть было не впал в транс, хотя было ясно, что ими движет забота о его благополучии.

Потом он продемонстрировал то же самое Джубалу, проведя на дне чудесное время, и даже попробовал обучить своего брата Джилл, но она почему-то разволновалась, и он не стал настаивать. Так он впервые понял, что умеет делать вещи, которые недоступны для его новых друзей. Он много думал об этом, стараясь грокк проблему во всей ее глубине.



Страница сформирована за 0.65 сек
SQL запросов: 173