УПП

Цитата момента



В жизни всегда есть место подвигу. Надо только быть подальше от этого места.
Мнение здравомысляшей мамы

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Если жизни доверяешь,
Не пугайся перемен.
Если что-то потеряешь,
Будет НОВОЕ взамен.

Игорь Тютюкин. Целебные стихи

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d3651/
Весенний Всесинтоновский Слет

ГЛАВА IX. ТОМ УПРАЖНЯЕТСЯ В НИЗКОПОКЛОНСТВЕ

Почему мы радуемся рождению человека и грустим на похоронах? Потому что это не наше рождение и не наши похороны.

Календарь Простофили Вильсона

Находить недостатки дело нетрудное, если питать к этому склонность. Один человек жаловался, что уголь, которым он топит, содержит слишком много доисторических жаб.

Календарь Простофили Вильсона

Том бросился с размаху на диван, уткнулся локтями в колени и сжал руками виски. Он раскачивался из стороны в сторону и стонал:

— Я стоял на коленях перед черномазой бабой! Прежде мне казалось, что я пал ниже низкого, но, оказывается, то были сущие пустяки по сравнению с сегодняшним… Одно утешение — что теперь я достиг дна; ниже не падают!

Но Том поспешил с выводом.

В тот же день, в десять часов вечера, обессиленный, бледный и жалкий, он вскарабкался по приставной лестнице в дом с привидениями. Услышав шаги, Рокси встретила его на пороге.

Это был двухэтажный бревенчатый дом; несколько лет тому назад прошел слух, что в нем водятся привидения, и с тех пор он стоял заброшенный. Люди боялись в нем жить и даже днем его старательно обходили стороной, а уж ночью и подавно. Так как в городе у него не было конкурентов, то он именовался просто «дом с привидениями», и все понимали, о каком именно доме идет речь. Он так долго стоял заброшенным, что совсем покосился и пришел в полную ветхость. Триста ярдов пустыря отделяли его от владений Простофили Вильсона. Он был последним домом на этом краю города.

Том последовал за Рокси в комнату. В углу была расстелена чистая солома, служившая ей постелью, на стене висела бедная, но чистая одежда, на полу тускло горел жестяной фонарь и стояли ящики из-под мыла и свечей, заменявшие стулья. Они сели. Рокси сказала:

— Ну вот сейчас все вам расскажу, а денежки начну получать с вас потом — мне не к спеху. Вы как думаете, о чем я собираюсь вам рассказать?

— Гм, гм… ты… Да брось меня мучить, Рокси! Говори быстрее! Я понимаю: ты где-то разузнала, в какую я влип историю по глупости своей и беспутству.

— Как вы сказали? По глупости? По беспутству? Нет, сэр, не в этом дело! Это все пустяки по сравнению с тем, что знаю я!

Том недоуменно воззрился на нее.

— Не понимаю, Рокси, что ты имеешь в виду?

Она встала и мрачно и торжественно, точно судьба, поглядела на него сверху вниз.

— А вот что — и это правда, клянусь богом! Ты не ближе по крови старому мистеру Дрисколлу, чем я, — вот что я имею в виду! — И в ее глазах вспыхнуло торжество.

— Что???

— Да, сэр! И погоди, это еще не все! Ты — черномазый! Черномазый, и к тому же раб. Родился негром и рабом — и рабом остался, и стоит мне об этом заикнуться, двух дней не пройдет, как старый мистер Дрисколл продаст тебя в низовья реки.

— Врешь ты все, несчастная пустомеля!

— Ничуть не вру! Это правда, чистейшая правда, бог свидетель! Да, ты — мой сын…

— Ах ты чертовка!

— А тот бедный малый, которого ты колотишь и обижаешь: он сын Перси Дрисколла и твой господин…

— Ах ты скотина!

— И это он — Том Дрисколл; а ты — Вале де Шамбр, без фамилии, потому что у рабов нет фамилий.

Том вскочил, схватил полено и замахнулся, но его мать лишь усмехнулась и сказала:

— Садись, щенок! Ты что, напугать меня хочешь?! Таких, как ты, никто не боится. Небось рад бы выстрелить мне в спину, — вот это на тебя похоже, я вижу тебя насквозь! Да я не боюсь, можешь убивать: все, что я тебе рассказала, записано на бумаге, и бумага эта хранится в верных руках; и тот человек, у которого она спрятана, знает, что ему делать, если меня убьют. Коли думаешь, что мать твоя такая же дура набитая, как ты, так ты здорово ошибся, голубчик! Стало быть, сиди тихо и веди себя как следует и не смей вставать, пока я не скажу: «Встань!»

Охваченный бурей беспорядочных мыслей и чувств, полный злобы и ярости, Том все же нашел в себе достаточно самоуверенности, чтобы сказать:

— Все это враки! Убирайся и поступай, как хочешь, мне до тебя дела нет!

Рокси не ответила. Она взяла фонарь и пошла к выходу. Том мгновенно застыл от ужаса.

— Воротись! Эй, воротись! — завопил он. — Я пошутил, Рокси, я беру назад свои слова, я никогда так не буду говорить! Воротись, пожалуйста, Рокси!

Рокси постояла с минуту не двигаясь, потом веско произнесла:

— Слушай, Вале де Шамбр, тебе придется бросить эту привычку: ты не смеешь называть меня Рокси — ты мне не ровня. Дети так не разговаривают с матерью. Ты будешь называть меня мама или маменька — слышишь ты! — хотя бы когда мы одни. Ну-ка, повтори!

Тому пришлось сделать над собой усилие, чтобы выдавить из себя это слово.

— Вот и молодец! И заруби себе это на носу, если не хочешь нажить беды. Ты мне сейчас обещал, что больше не станешь говорить: «Басни! Враки!» Так вот помни, скажешь так еще хоть раз — и конец: я тут же пойду к судье и расскажу ему, кто ты, и докажу это. Можешь не сомневаться!

— Еще бы! — простонал Том. — Я и не сомневаюсь, я тебя знаю.

Рокси поняла, что это полная победа. Доказать она ничего не могла и лгала, будто все где-то записано, но она знала, с кем имеет дело, а потому угрожала, уверенная, что добьется своего.

Она опять подошла к сыну и опустилась с видом победительницы на ящик из-под свечей; и она восседала на нем с таким горделивым и важным видом, словно это был не ящик, а трон.

— Ну, Чемберс, — сказала она, — давай поговорим с тобой всерьез, и больше не дури! Во-первых, ты получаешь пятьдесят долларов в месяц. Так вот, половину будешь отдавать теперь матери. Ну-ка, выгребай все из карманов!

Но у Тома за душой было только шесть долларов. Он отдал их матери, пообещав начать честный дележ со следующего месяца.

— А много ты должен, Чемберс?

Том вздрогнул и ответил:

— Почти триста долларов.

— Как ты собираешься их отдавать?

— Ох, сам не знаю, — простонал Том, — не задавай мне таких страшных вопросов.

Но она не отставала от него, пока не добилась признания. Оказалось, что он, переодевшись, совершает мелкие кражи в домах у местных жителей и успел изрядно поживиться за их счет еще две недели назад, когда все считали, что он в Сент-Луисе. Все же для расплаты с кредиторами ему не хватает денег, а он боится продолжать это занятие, так как город и без того сейчас взбудоражен. Мать похвалила его и предложила свою помощь, но это привело его в ужас. Весь дрожа, он пролепетал, что лучше бы она уехала, тогда ему было бы спокойнее. Как ни странно, ее не пришлось уговаривать, — Рокси заявила, что она сделает это с удовольствием: ей-то все равно, где жить, лишь бы, как договорились, получать свое содержание. Она согласна поселиться за городом и раз в месяц являться в дом с привидениями за деньгами. В заключение она сказала:

— Теперь я тебя уж не так ненавижу, как раньше. Да ведь было за что: подумать только, я тебя так удачно подменила, дала тебе хорошую семью, хорошее имя, сделала тебя богатым белым джентльменом. Ты теперь носишь вещи из магазина, а мне за это какая благодарность? Ты меня всю жизнь унижал, грубил мне при людях, не давал никогда забыть, что я черномазая и… и…

Тут она разрыдалась.

— Позволь, — сказал Том, — но я ведь даже понятия не имел, что ты моя мать, и к тому же…

— Ладно, не будем вспоминать прошлое, бог с ним. Я хочу все это забыть. — И она добавила с новой вспышкой гнева: — Только не вздумай сам никогда мне об этом напоминать, не то пожалеешь, так и знай!

Когда они прощались, Том спросил самым вкрадчивым тоном, на какой был способен:

— Мама, не скажешь ли ты мне, кто был мой отец?

Он боялся, что этот вопрос сконфузит Рокси, но он ошибся. Она выпрямилась, гордо тряхнула головой и ответила:

— Почему ж не сказать, скажу! И уж поверь, тебе нечего стыдиться твоего отца! Он был из старинной фамилии, из самой высшей знати нашего города. Его предки были первыми поселенцами Виргинии. Не хуже, чем Дрисколлы и Говарды, как бы они ни задавались! — Рокси еще больше выпятила грудь и внушительно проговорила: — Ты помнишь полковника Сесиля Барли Эссекса, который умер в один год с папашей твоего хозяина, Тома Дрисколла? Помнишь, какие ему устроили похороны все эти масоны, тайные братства и все наши церкви? Такие шикарные похороны нашему городу никогда и не снились! Вот кто был твой отец!

Это воспоминание вызвало у Рокси такой прилив гордости, что она вдруг будто помолодела и приобрела благородную торжественность в осанке, которую можно было бы назвать даже царственной, если бы окружающая обстановка чуть больше соответствовала этому.

— Во всем нашем городе нет раба такого знатного происхождения. А теперь ступай! И можешь задирать нос как тебе угодно, — чтоб мне пропасть, если ты не имеешь на это права!

ГЛАВА X. КРАСОТКА ОБНАРУЖЕНА

Все говорят. «Как тяжко, что мы должны умереть». Не странно ли слышать это из уст тех, кто испытал тяготы жизни?

Календарь Простофили Вильсона

Когда рассердишься, сосчитай до трех; когда очень рассердишься, выругайся!

Календарь Простофили Вильсона

Том улегся спать, но то и дело просыпался, и первой мыслью его было: «Слава богу, что это только сон!» А в следующий миг он со стоном валился снова на подушки и бормотал:

— Черномазый! Я — черномазый! Ох, лучше бы мне умереть!

Когда на рассвете Том проснулся и снова пережил весь этот ужас, он решил, что сон — коварная штука. Он принялся думать, и мысли его были отнюдь не веселы. Вот примерно что он думал:

«Для чего понадобилось создавать черномазых и белых? Какое преступление совершил тот первый черномазый еще в утробе матери, что на него легла печать проклятия уже при рождении? И почему существует эта ужасная разница между белыми и черными?.. Какой страшной кажется мне судьба негров с нынешнего утра! А ведь до вчерашнего вечера эта мысль даже не приходила мне в голову!»

Так, во вздохах и стенаниях, прошел у него целый час.

Потом в комнату робко вошел «Чемберс» и доложил, что завтрак сейчас будет подан. «Том» багрово покраснел при мысли, что этот белый аристократ раболепствует перед ним, негром, и называет его «молодой хозяин».

— Убирайся прочь! — сказал он грубо и, когда юноша вышел, пробормотал: — Он-то, бедняга, ни в чем не виноват, но пусть сейчас не мозолит мне глаза: ведь это он — Дрисколл, молодой джентльмен, а я… Ох, лучше бы я умер!

Гигантское извержение вулкана, подобное недавнему извержению Кракатау, сопровождаемое землетрясениями, огромной приливной волной и тучами вулканической пыли, меняет ландшафт до неузнаваемости, срезая холмы, вздымая низменности, образуя дивные озера там, где была пустыня, и пустыни — там, где весело зеленели луга. Так и чудовищная катастрофа, постигшая Тома, изменила его нравственный ландшафт. Все, что казалось ему низменным и ничтожным, поднялось в его глазах до идеала, а то, что он возвеличивал, рухнуло в пропасть и лежало во прахе, среди руин и пепла.

Том провел несколько дней, бродя по глухим местам, и все думал, думал, стараясь решить, как он должен теперь себя вести. Для него это усилие было непривычным. Встречая какого-нибудь приятеля, Том замечал, что прежние его привычки куда-то таинственным образом исчезли: прежде он всегда первым протягивал руку, теперь же она у него невольно повисала, словно плеть, — это давал себя знать рабский дух «черномазого», — и Том краснел и конфузился. И «черномазый» в нем замирал от удивления, когда белый приятель протягивал ему руку. Так же невольно «черномазый» в нем заставлял его уступать дорогу белым гулякам и буянам. Когда Ровена — самое драгоценное для него существо на свете, идол, которому он втайне поклонялся, — пригласила его зайти к ней, «черномазый» в нем пролепетал какую-то неловкую отговорку, побоявшись переступить порог дома и сесть на правах равного рядом со страшными белыми. И этот «черномазый» в нем старался сделаться незаметным и прятался за чужую спину при всяком удобном случае, ибо ему стало казаться, что на лицах людей, в их тоне и жестах проскальзывает подозрение и, пожалуй, даже догадка. Поведение Тома было настолько странным и необычным, что люди это замечали и, встречаясь с ним на улице, останавливались и глядели ему вслед; а он тоже оглядывался не в силах удержаться и, поймав в их глазах удивление, холодел от страха и спешил унести подальше ноги. Он чувствовал себя затравленным, и вид у него был затравленный; он стал искать уединения на вершинах холмов, говоря себе, что над ним нависло проклятие Хама.

Особенно сильный страх овладевал им, когда собирались к столу: «черномазый» в нем робел перед белыми и дрожал, страшась разоблачения. Как-то раз судья Дрисколл даже спросил его: «Что с тобой? У тебя какой-то жалкий вид, прямо как у негра!» И тут Том почувствовал то, что, должно быть, чувствует тайный преступник, слыша разоблачающие его слова: «Ты убийца!» Том ответил, что ему нездоровится, и вышел из-за стола.

Заботы и нежности его мнимой тетушки теперь приводили Тома в ужас, и он старательно избегал их.

И все это время в душе у него росла ненависть к мнимому дядюшке, потому что его мучила мысль: «Он белый, а я его раб, его собственность, его вещь; и он может продать меня так же, как продал бы свою собаку».

Тому казалось, что за эту неделю его характер коренным образом изменился. Но это ему только так казалось, потому что, в сущности, он не знал себя.

Кое в чем его взгляды претерпели большие изменения и теперь уже никогда не могли снова стать прежними, но в основе своей характер его не изменился — это было бы невозможно. Одна или две довольно важные черты его характера, правда, изменились, и со временем, при благоприятных условиях, это могло бы дать некоторые результаты, пожалуй даже значительные. Под влиянием огромного умственного и нравственного потрясения характер и привычки Тома заметно преображались, но едва лишь буря начала стихать, как очень скоро все стало на прежнее место. Мало-помалу Том вернулся к привычной, беспечной и распущенной жизни, возродились его старые повадки и манеры, и никто из знакомых не смог бы уже обнаружить ничего отличающего нынешнего Тома от прежнего — слабохарактерного и легкомысленного баловня судьи Дрисколла.

Воровская деятельность Тома оказалась успешнее, чем он даже предполагал. Полученной суммы хватило для того, чтобы расплатиться с карточными долгами, спасти себя от разоблачения и сохранить тем самым завещание. Том и Роксана научились отлично ладить между собой. Правда, мать пока еще не пылала любовью к сыну, считая, что он того не стоит, но так как ее натура постоянно требовала господства над чем-нибудь или над кем-нибудь, то за неимением лучшего годился и Том. Его же восхищал сильный характер матери, ее настойчивость и властность, хоть эти качества он испытывал на себе чаще, чем ему хотелось бы. Впрочем, находясь с ним вместе, она значительную часть времени уделяла колоритному пересказу подробностей интимной жизни всех столпов местного общества (а знала Рокси все это потому, что, являясь в город, собирала дань у них на кухнях). Том любил ее рассказы. Это было в его характере. Он честно делился с матерью своим месячным содержанием и приходил в этот день в дом с привидениями, предвкушая удовольствие от беседы с нею. А в середине месяца она и сама не раз наносила ему внеочередные визиты.

Иногда Том уезжал на несколько недель в Сент-Луис и в конце концов опять не устоял перед соблазном: он выиграл в карты кучу денег, но тут же спустил их и сверх того проиграл значительную сумму, пообещав уплатить ее в самое ближайшее время.

С этой целью он задумал новое покушение на Пристань Доусона. На другие города он не распространял своей деятельности, опасаясь залезать в незнакомые дома, не зная ни распорядка жизни там, ни ходов и выходов. В среду, накануне появления в городе близнецов, он явился в дом с привидениями, переодетый в чужое платье, предуведомив тетушку Прэтт, что приедет в пятницу, а сам полтора суток скрывался у своей матери. В пятницу перед рассветом он направился к дому дяди, отпер дверь черного хода собственным ключом и проскользнул в свою комнату, где к его услугам имелись зеркало и туалетные принадлежности. Он принес с собой в узелке девичий наряд, а сейчас на нем было платье Рокси, вуаль и черные перчатки. Когда рассвело, он уже был готов отправиться на промысел, как вдруг увидел в окно Простофилю Вильсона и понял, что тот, в свой черед, заметил его. Тогда он начал принимать кокетливые позы, чтобы ввести Вильсона в заблуждение, а через некоторое время спрятался и снова переоделся в платье матери. Затем осторожно, стараясь не шуметь, спустился с лестницы, потихоньку вышел через черный ход и отправился в центр города — на разведку места своих будущих операций.

Но его мучила тревога. Чтобы усилить маскировку, он, сгорбившись, плелся старушечьей походкой. Если Вильсон и продолжает шпионить, то у него вряд ли возникнут подозрения при виде жалкой старухи, вышедшей чуть свет из дома соседей с черного хода. А вдруг Простофиля все-таки что-то заподозрил и последовал за ним? При этой мысли Том похолодел. Он решил на сегодня отложить грабеж и поспешно зашагал к дому с привидениями, петляя по самым глухим улицам. Матери своей он не застал, но она вскоре вернулась с сообщением о замечательном приеме у Пэтси Купер и сумела быстро убедить Тома, что сама судьба ниспосылает ему такой превосходный случай. И Том, преодолев свой страх, пошел и успел весьма недурно поживиться за то время, пока весь народ находился у Пэтси Купер. Удача приободрила его, придала такую отвагу, что, передав матери в безлюдном переулке всю свою добычу, он тоже отправился на прием к Пэтси Купер и сумел прибавить к награбленному несколько ценных вещиц из ее дома.

После столь пространного отступления мы наконец возвращаемся к тому моменту, когда Простофиля Вильсон в ожидании близнецов сидел и гадал, что за странное видение явилось ему в это утро — девушка в комнате Тома Дрисколла. Но сколько Вильсон ни злился, сколько ни ломал голову, он так и не догадался, кто была эта молодая бесстыдница.

ГЛАВА XI. ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ОТКРЫТИЕ ПРОСТОФИЛИ

Существуют три безошибочных способа доставить удовольствие писателю; вот они в восходящем порядке: 1) сказать ему, что вы читали одну из его книг; 2) сказать ему, что вы читали все его книги; 3) просить его дать вам прочесть рукопись его будущей книги. 1 заставит его уважать вас; 2 заставит его хорошо относиться к вам; 3 завоюет вам прочное место в его сердце.

Календарь Простофили Вильсона

По поводу имени прилагательного:
Коли чувствуешь сомненье,
Зачеркни без сожаленья.

Календарь Простофили Вильсона

Но вот явились близнецы, и потекла беседа. Это была приятная, откровенная беседа, какая помогает упрочить дружбу. По просьбе гостей Вильсон достал свой календарь и прочел несколько заметок, и они удостоились горячей похвалы. Это доставило автору такое удовольствие, что в ответ на просьбу близнецов дать им почитать календарь дома он с радостью вручил им всю пачку своих листков. В своих скитаниях по свету братья убедились, что существуют три верных способа доставить автору удовольствие, и сейчас прибегли к самому действенному из всех трех.

Внезапно их беседа была прервана. Вошел Том Дрисколл и присоединился к компании. Пожимая знатным иностранцам руки, он прикинулся, что видит их впервые, хотя на самом деле уже видел их мельком на приеме у вдовы Купер, когда обворовывал ее дом.

Каждый из близнецов отметил про себя, что у Тома холеное и довольно красивое лицо и в движениях его нет угловатости: они плавны и, пожалуй, даже изящны. Анджело понравился его взгляд, но Луиджи показалось, что он подметил в нем что-то затаенное и хитрое; Анджело нашел, что у Тома приятная, свободная манера речи, но Луиджи счел ее даже чересчур свободной. Анджело мысленно назвал его довольно симпатичным молодым человеком, но Луиджи воздержался пока от выводов. Том вмешался в беседу, задав Вильсону вопрос, который повторял уже раз сто. Он всегда делал это в тоне добродушной шутки, однако всегда причинял этим Вильсону боль, ибо касался его тайной раны; сегодня же боль была особенно чувствительной, потому что присутствовали посторонние.

— Ну как, юрист? Нашлось для вас какое-нибудь дельце, а?

Вильсон прикусил губу, но, стараясь казаться равнодушным, ответил:

— Пока нет.

Судья Дрисколл великодушно умолчал об юридическом образовании Вильсона, когда рассказывал близнецам его биографию.

Том весело рассмеялся и пояснил:

— Джентльмены, Вильсон — юрист, но у него нет практики.

Несмотря на ядовитый сарказм этого замечания, Вильсон сдержался и сказал спокойным тоном:

— Верно, у меня нет практики. Верно, мне ни разу не поручали ни одного процесса, и вот уже двадцать лет, как я должен зарабатывать себе на хлеб, приводя в порядок счетные книги, — да и это бывает не так часто, как хотелось бы мне. Но скажу вам не хвалясь: у меня хорошая юридическая подготовка. В твоем возрасте, Том, я уже избрал себе профессию и вскоре обладал достаточными знаниями, чтобы применить их на деле. — Том поморщился, а Вильсон продолжал: — Я пока еще не получил возможности испытать свои силы на этом поприще, может быть, никогда и не получу, но зато уж если получу, то в грязь лицом не ударю, потому что все годы я не переставал совершенствовать свои познания в этой области.

— Вот! Вот! Железная выдержка! Мне это нравится! Знаете, что я надумал? Поручить вам все свои дела. Мои дела да ваш юридический опыт — вот это будет весело! Верно, Дэв? — И Том захохотал.

— Если бы мне поручили… — Вильсон вдруг вспомнил девушку в спальне, и ему очень захотелось сказать: «Если бы мне поручили ту подозрительную часть твоих дел, которую ты держишь в тайне, мне бы работенки хватило!» Но он вовремя одумался и проговорил: — Впрочем, это не тема для общей беседы.

— Ладно, поговорим о другом; я чувствую, вы хотели подпустить мне какую-то шпильку, так что я рад переменить разговор. Как процветает ваша Жуткая Тайна! Господа, Вильсон задумал вытеснить с рынка все обыкновенное оконное стекло и заменить его стеклом с узорами от жирных пальцев; он собирается стать богачом — будет продавать это стекло по бешеным ценам коронованным особам Европы для украшения дворцов. Ну-ка, покажите свою коллекцию, Дэв!

Вильсон принес три стеклянные пластинки и сказал:

— Я прошу собеседника провести правой рукой по волосам, чтобы пальцы покрылись тонким слоем естественного жира, а затем приложить кончики пальцев к стеклу. На стекле отпечатается тончайшая паутина линий, и она может сохраниться навсегда, если уберечь стекло от трения о другие предметы. Начнем с тебя, Том!

— А ведь вы, кажется, уже раза два снимали у меня отпечатки пальцев?

— Правильно, снимал, но это было давно, когда тебе было лет двенадцать.

— Ага. Разумеется, с тех пор у меня все изменилось, а коронованным особам необходимо разнообразие!

Том провел всей пятерней по своим густым, коротко остриженным волосам, потом прижал поочередно каждый палец к стеклянной пластинке. Анджело сделал отпечатки своих пальцев на другой пластинке, Луиджи — на третьей. Вильсон подписал снизу имена, месяц и число и убрал свои стеклышки. Том хихикнул и сказал:

— Не мое дело вмешиваться, но если вы гонитесь за разнообразием, то вы зря испачкали одно стекло. Ведь у близнецов отпечатки одинаковые!

— Ну, теперь уж поздно говорить об этом, да и мне хотелось иметь от каждого из них отдельно память, — отвечал Вильсон, снова садясь на свое место.

— Кстати, Дэв, — не унимался Том, — раньше вы, бывало, предсказывали судьбу тех, у кого брали отпечатки пальцев. Да будет вам известно, джентльмены, что Дэв у нас вообще гений, прирожденный гений, великий ученый, зря прозябающий в этом захолустье, пророк, которого постигла участь всех пророков в своем отечестве. Ведь людям здесь наплевать на всякую ученость; наоборот, они считают, что у него голова набита глупостями. Разве не так, а, Дэв? Но ничего, он еще оставит после себя след… я хотел сказать — след от пальцев, ха-ха-ха! Нет, правда, попросите его когда-нибудь взглянуть мельком на ваши ладони: замечательное представление и почти задаром. Не понравится, можете получить деньги обратно! Он прочитает каждую складочку у вас на ладони, точно по книге, и назовет не только пятьдесят — шестьдесят событий, которые вас ждут, но даже пятьдесят — шестьдесят тысяч, которые не ждут. Ну-ка, Дэв, докажите этим джентльменам, что в нашем городе имеется талантливый, разносторонний ученый, о существовании которого никто не подозревает!

Вильсон морщился от назойливой и не очень-то вежливой болтовни, и гости сострадательно поглядывали на него. Они правильно решили, что лучший способ помощи Вильсону — это принять все услышанное всерьез и с уважением; и вот, пропустив мимо ушей довольно плоские остроты Тома, Луиджи сказал:

— За время наших странствий мы немного познакомились с хиромантией и отлично знаем, какие изумительные тайны может она раскрыть. Уж если это не наука и не одна из самых великих, тогда не знаю, чем ее и считать. На Востоке, например…

Поглядев на него удивленно и с недоверием, Том сказал:

— Вы называете это шарлатанство наукой? Да вы, верно, шутите!

— Нисколько. Четыре года назад нам прочитали всю нашу жизнь по руке, как по книге.

— То есть вы хотите сказать, что это было похоже на правду? — спросил Том, уже не так недоверчиво.

— Еще бы! — ответил Анджело. — Нам описали наши характеры с такой изумительной точностью, что мы и сами не сумели бы сделать это точнее. И вдобавок прочли по руке два-три события, о которых, кроме нас, не знала ни одна душа.

— Впрямь колдовство какое-то! — воскликнул Том, загораясь любопытством. — Ну, а как насчет будущего, это вам тоже правильно предсказали?

— В общих чертах довольно правильно, — ответил Луиджи. — Кое-какие события в самом деле совершились, как было предсказано, причем наиболее важное из них — в том же году. И некоторые мелкие предсказания исполнились тоже, хотя кое-что и не исполнилось и, возможно, даже никогда не исполнится; впрочем, я скорее буду удивлен, если это не случится, чем наоборот.

С Тома слетело все шутовство: то, что он услышал, произвело на него сильнейшее впечатление. Он сказал, как бы извиняясь:

— Дэв, я не хотел умалить вашу науку: я просто болтал, скажем прямо, трепал языком. Мне ужасно хочется, чтобы вы взглянули на их ладони. Ну, пожалуйста, прошу вас!

— Ладно, я готов исполнить твою просьбу, но помни, что я ведь не имел возможности стать знатоком этого дела, да я и не претендую на особый опыт. Если какой-нибудь случай из прошлого более или менее явно отпечатался на ладони, я обычно могу его обнаружить, но прочее частенько ускользает от меня, — не скажу, что всегда, но довольно часто. Что же касается предсказания будущего, то здесь я себе не очень-то доверяю. Не думайте, что я каждый день занимаюсь хиромантией, отнюдь нет. За последние пять-шесть лет я не обследовал даже пяти-шести рук; понимаете, люди начали подшучивать, и я решил это дело бросить, покуда не кончатся пересуды. Давайте условимся так, граф Луиджи: я попытаюсь прочесть ваше прошлое, и если сделаю это успешно… нет, все равно, даже тогда я не стану касаться будущего: пусть этим занимаются специалисты.

Он взял руку Луиджи.

— Погодите, Дэв, — сказал Том. — Пока не начинайте! Граф Луиджи, вот вам карандаш и бумага. Запишите здесь то самое важное событие, которое, как вы говорили, было вам предсказано и совершилось в том же году. Запишите это и дайте мне, чтоб я смог проверить Дэва.

Загораживая рукой бумагу, чтобы другие не увидели, что он пишет, Луиджи нацарапал несколько слов и, сложив листок, подал его Тому со словами:

— Если он угадает, я скажу вам, и вы прочтете.

Вильсон погрузился в изучение ладони Луиджи — нашел линию жизни, линию сердца, линию головы и так далее и проследил их связь с паутиной более тонких и малоприметных линий, расходившихся в разные стороны; он пощупал мясистый бугор у основания большого пальца и отметил про себя его форму, а также той части ладони, которая находилась между запястьем и основанием мизинца; потом внимательнейшим образом осмотрел все пальцы, их форму, соотношение между собой и то, как они располагаются, когда рука находится в состоянии покоя. Остальные трое наблюдали эту процедуру, затаив дыхание: все они склонились над ладонью Луиджи, ни единым звуком не нарушая тишины. А Вильсон уже во второй раз, но все так же внимательно, обследовал ладонь и только потом начал излагать результаты своих наблюдений.

Он описал характер Луиджи, его наклонности, симпатии и антипатии, стремления и маленькие чудачества, и все это так, что Луиджи стал морщиться, а остальные — смеяться. Впрочем, оба брата заявили, что портрет написан мастерски и очень похож.

Затем Вильсон приступил к описанию жизни Луиджи. Он говорил осторожно, с запинкой, медленно водя пальцем по главным линиям ладони, время от времени задерживаясь на какой-нибудь «звездочке» и пристально разглядывая все линии по соседству с ней. Он назвал два-три прошлых события, и Луиджи подтвердил правильность его слов. Обследование продолжалось. Внезапно Вильсон удивленно поднял голову.

— Вот здесь отмечено одно событие, о котором вам, вероятно, не хотелось бы…

— Ничего, говорите! — добродушно сказал Луиджи. — Обещаю вам, что меня это не смутит.

Но Вильсон все еще колебался и не знал, что ему делать. Потом сказал:

— По-моему, это слишком деликатное дело. Лучше уж я напишу или шепну вам на ухо, и тогда вы сами решите, говорить ли мне об этом, или нет.

— Отлично, — согласился Луиджи, — пишите!

Вильсон написал что-то на листке бумаги и отдал Луиджи, тот прочел и обратился к Тому:

— Мистер Дрисколл, разверните-ка ваш листок и прочтите его вслух.

Том прочел:

— «Мне было предсказано, что я убью человека. Это совершилось в том же самом году». Ах ты черт! — воскликнул он.

Затем Луиджи дал ему записку Вильсона и сказал:

— А теперь прочтите вот это!

Том прочел:

— «Вы убили кого-то, но я не могу разобрать, мужчину, женщину или ребенка».

— Ого! — воскликнул Том в изумлении. — Первый раз в жизни слышу что-нибудь подобное. Выходит, своя собственная рука — смертельный враг! Подумать только — на руке остаются следы самых глубоких, можно сказать, роковых тайн, и эта рука-предательница готова выдать их первому встречному, промышляющему черной магией! Но зачем же вы показываете свою руку, если на ней написаны такие страсти?

— А мне-то что? — спокойно сказал Луиджи. — Пусть знают! У меня были основания убить этого человека, и я ни о чем не жалею.

— Что же это за основания?

— Ну… в общем, он это заслужил.

— Я вам сейчас расскажу, почему он его убил, раз он сам не хочет, — взволнованно заговорил Анджело. — Он это сделал, чтоб спасти мою жизнь, — вот почему. Значит, это был благородный поступок, а не то, что надо таить.

— Правильно, правильно! — сказал Вильсон. — Если это было сделано для спасения жизни брата, то это был великий и благородный поступок.

— Полноте! — возразил Луиджи. — Мне очень приятно это слышать, но на поверку тут нет ни бескорыстия, ни великодушия, ни героизма. Вы забываете об одном: допустим, я не спас бы жизни Анджело, что стало бы тогда со мной? Если бы я позволил тому человеку убить его, он наверняка убил бы и меня тоже! Значит, я спас собственную жизнь.

— Ну, это одни слова! — сказал Анджело. — Уж я-то тебя знаю и не поверю, что ты тогда хоть на миг подумал о себе. У меня хранится оружие, которым Луиджи убил этого человека, когда-нибудь я вам его покажу. Этот кинжал, еще до того как он попал в руки Луиджи, имел свою долгую историю. Его подарил моему брату индийский раджа, гаеквар Бароды: кинжал этот хранился в его семье не то двести, не то триста лет. Им было убито довольно много дурных людей, которые нарушали покой самого раджи и его предков. На вид оружие это ничем особенным не отличается, разве только тем, что оно не похоже на обычные кинжалы или ножи, — сейчас я вам его нарисую. — Анджело взял лист бумаги и принялся быстро чертить. — Вот так: широкий, зловещего вида клинок, с краями, острыми, как бритва. На клинке выгравированы знаки и имена прежних владельцев. Я добавил сюда имя Луиджи латинскими буквами и изобразил, как видите, наш герб. Обратите внимание, какая у него странная рукоять. Она сделана из цельной слоновой кости и отполирована, как зеркало, длина ее — четыре-пять дюймов, она круглая и толстая, как кисть мужской руки, а сверху плоская, чтобы удобнее было упираться большим пальцем; вы хватаете кинжал, кладете на это место большой палец, заносите над головой и ударяете сверху вниз. Гаеквар показал нам, как им пользоваться, когда дарил его брату, и в ту же самую ночь Луиджи пришлось воспользоваться этим оружием, а у гаеквара стало одним слугой меньше. Ножны кинжала отделаны великолепными драгоценными камнями. И, конечно, ножны гораздо интереснее, чем сам кинжал.

Том подумал: «Какое счастье, что я пришел сюда. Я бы продал этот кинжал за гроши: ведь я-то думал, что это стекляшки, а не драгоценные камни!»

— Ну, а дальше что? Почему вы замолчали? — сказал Вильсон. — Мы сгораем от любопытства, расскажите об этом убийстве, пожалуйста!

— Коротко говоря, во всем виноват кинжал. Той же ночью слуга-туземец проскользнул к нам в комнату во дворце с целью убить нас и украсть кинжал, несомненно, ради этих драгоценных камней на ножнах. Луиджи положил кинжал под подушку, а спали мы с ним в одной постели. В комнате горел лишь тусклый ночник. Я спал, а Луиджи — нет: и вдруг он заметил во мраке приближающуюся фигуру. Он выхватил кинжал из ножен и держал его наготове — ничто не мешало ему: было очень жарко, и мы лежали нагишом. Через несколько мгновений у нашего изголовья выросла фигура туземца. Он склонился ко мне и занес правую руку с ножом над моей головой. Но Луиджи схватил его за кисть, рванул к себе и вонзил кинжал ему в горло. Вот и вся история.

Только тут Вильсон и Том перевели дух. Еще некоторое время этот трагический случай оставался предметом беседы, потом вдруг Простофиля взял Тома за руку и сказал:

— А знаешь, Том, как ни странно, я никогда не видел твоих ладоней. Может быть, и у тебя есть какие-нибудь маленькие подозрительные тайны, которые нуждаются в… Что с тобой?

Том резко отдернул руку, на лице его отразилось смятение.

— Глядите, он покраснел! — удивился Луиджи.

Том метнул на него злобный взгляд и грубо выпалил:

— Даже если и так, это еще не значит, что я убийца.

Смуглое лицо Луиджи залилось краской, но прежде чем он успел вымолвить слово или вскочить, Том испуганно воскликнул:

— Тысячу раз прошу прощения! Это вырвалось у меня нечаянно, необдуманно, я очень, очень сожалею. Пожалуйста, простите меня!

Вильсон всеми силами старался загладить эту неловкость, и близнецы охотно простили Тому его грубый выпад по адресу Луиджи из жалости к хозяину, видя, как он расстроен бестактностью Тома. Однако сам обидчик не успокоился. Он делал вид, будто все в порядке, и внешне это ему довольно хорошо удавалось, хотя в душе он был очень зол, потому что эти трое стали свидетелями его неосторожного поведения; но, ругая их, он и не подумал пенять на себя самого за то, что дал им повод к подозрению. Тут его выручил счастливый случай, и Том опять подобрел и почувствовал прилив великодушия. Дело в том, что между близнецами возникла ссора, вернее, не столько ссора, сколько небольшой спор, и, слово за слово, начались взаимные упреки. Том был в восторге, это его до такой степени обрадовало, что он принялся осторожно подливать масла в огонь, делая при этом вид, что руководствуется совсем иными, благородными побуждениями. При его содействии огонь превратился в пламя, и, возможно, ему удалось бы увидеть настоящий пожар, если бы вдруг не раздался стук в дверь, рассердивший его в той же мере, в какой он обрадовал хозяина. Вильсон отпер дверь. В дом вошел Джон Бэкстон — полный кипучей энергии, добродушный и невежественный старик ирландец, оплот политической мысли в провинциальных масштабах, всегда принимавший горячее участие в любых общественных мероприятиях. В этот период в городке шли бурные дебаты по поводу употребления рома. Возникли две сильные партии: одна в защиту рома, другая — против. Так как Бэкстон был видным деятелем первой, его послали найти братьев-близнецов и пригласить их на массовый митинг поборников рома. Он выполнил поручение, сообщив, что кланы уже сходятся в большом зале над крытым рынком. Луиджи любезно принял приглашение. Анджело — менее любезно, ибо он не любил больших скоплений народа и не пил американских горячительных напитков, более того, иногда, если это представляло для него выгоду, он вообще становился трезвенником.

Близнецы пошли вместе с Бэкстоном, а Том Дрисколл последовал за ними, не дожидаясь приглашения.

Еще издали можно было заметить длинную извилистую линию горящих факелов, двигавшихся по главной улице, оттуда доносились глухие удары барабанов, звон цимбал, попискивание флейт и слабый гул далекого «ура». Когда близнецы подошли к рынку, хвост процессии уже взбирался на лестницу; наверху в зале было полно народу, и всюду факелы, дым, шум, гам, ликование. Бэкстон провел близнецов на трибуну — Том Дрисколл по-прежнему следовал за ними — и передал их председателю под бурю приветственных аплодисментов. Когда шум немного поутих, председатель предложил:

— Изберем наших высоких гостей почетными членами нашей замечательной организации, являющей собой рай для свободных людей и ад для рабов.

Красноречие председателя снова открыло шлюзы энтузиазма, и с громоподобным единодушием избрание состоялось. Затем послышался рев голосов:

— Вспрыснуть! Вспрыснуть! Дайте им выпить!

Близнецам поднесли по стакану виски. Луиджи поднял свой стакан над головой, затем поднес ко рту; но Анджело сразу поставил свой стакан на стол. Это вызвало новый шум:

— А второй-то почему не пьет? Почему блондин нас подводит? Требуем объяснения!

Председатель навел справки, а затем объявил:

— К сожалению, джентльмены, произошло недоразумение: оказывается, граф Анджело Капелло наш противник — он не признает рома и не намеревался вступать в наше общество. Он просит считать его избрание недействительным. Каково будет решение почтенного собрания?

Тут поднялся оглушительный хохот, свист и улюлюканье; впрочем, энергичный стук председательского молотка вскоре восстановил некое подобие порядка. Затем какой-то человек с места заявил, что, хотя он весьма сожалеет о происшедшей ошибке, тем не менее исправить ее на этом же собрании невозможно. По существующему уставу, вопрос теперь может быть решен только на следующем очередном собрании. Сам он не вносит никаких предложений, это и не требуется. Он желает от имени собрания принести джентльмену извинения и заверяет его, что Сыны Свободы сделают все, что в их силах, дабы временное пребывание в числе членов общества доставило ему удовольствие.

Он кончил речь под гром аплодисментов, сопровождавшихся возгласами: «Правильно!», «Все равно он славный парень, хоть и трезвенник!», «Выпьем за его здоровье!», «Ну-ка, тост и песню, ребята!»

Роздали стаканы, и все присутствующие на трибуне выпили за здоровье Анджело, в то время как публика в зале ревела на разные голоса:

Он очень славный парень,
Он очень славный парень,
Он очень славный парень.
Никто не скажет «нет».

Том Дрисколл тоже выпил. Это был его второй стакан, так как он успел выпить стакан Анджело, едва тот поставил его на стол. От этих двух порций он заметно повеселел и стал принимать живейшее участие во всем, но главным образом — в пении, улюлюканье и ехидных замечаниях.

Председатель стоял на трибуне лицом к публике, а близнецы — по обеим его сторонам. Удивительное сходство между братьями побудило Тома Дрисколла сострить: шагнув вперед и перебивая председателя, он с пьяной развязностью обратился к публике:

— Вношу предложение, ребята! Лишим его слова. Пусть лучше эта ненатуральная двойняшка разразится речью.

Это хлесткое выражение понравилось, и зал снова загоготал.

Южная кровь Луиджи закипела от оскорбления, нанесенного ему и брату в присутствии четырехсот человек. А он был не из тех, кто спускает обиду или откладывает расплату. Он зашел сзади ничего не подозревающего шутника, нацелился и с такой титанической силой дал ему пинка, что тот перелетел через рампу и свалился прямо на головы Сынов Свободы, сидевших в первом ряду.

Даже трезвому неприятно, когда ему на голову без всякой причины сбрасывают откуда-то сверху человека, а уж нетрезвый-то и вовсе не потерпит таких преувеличенных знаков внимания. В том гнезде, куда Дрисколл попал, не было ни одной трезвой птицы; да и во всем зале, пожалуй, все были хоть чуточку да под хмельком. Дрисколла тут же с возмущением перебросили дальше — на головы Сынов Свободы, сидевших в следующем ряду, те же Сыны, в свою очередь, швырнули его дальше — и так до самого последнего ряда; причем каждый, кто его получал, набрасывался с кулаками на того, кто его швырял. Так, не пропустив ни одного ряда, Дрисколл, кувыркаясь в воздухе, как акробат, долетел до дверей, оставив позади разъяренную, жестикулирующую, дерущуюся и охрипшую от ругани аудиторию. Один за другим валились на пол факелы… и вдруг, заглушая отчаянный стук председательского молотка, яростный гул голосов и треск ломающихся скамеек, раздался душераздирающий вопль: «Пожар!»

И сразу же прекратились драка и ругань; там, где только что бушевала буря, на миг воцарилась мертвая тишина, и все словно окаменели. А в следующую минуту вся человеческая масса ожила, пришла в движение и в едином порыве ринулась к выходам, напирая друг на друга, кидаясь то вправо, то влево; и только когда передний край начал таять за дверями и окнами, давление постепенно ослабело.

Никогда еще пожарные не являлись так быстро к месту происшествия, — правда, на этот раз бежать было недалеко: пожарная часть помещалась тут же, позади рынка. Пожарные делились на две группы: одна для тушения пожаров, а другая спасательная. В каждой — по моральным и политическим принципам захолустных городков того времени — было поровну и трезвенников и пьющих. Когда начался пожар, в части околачивалось изрядное число противников рома. В две минуты они нарядились в красные рубахи и шлемы (никто из них не позволил бы себе появиться в официальном месте в неофициальном костюме!), и, когда участники митинга стали прыгать из окон на крышу рынка, спасатели встретили их мощной струей воды, которая одних смыла с крыши, а других едва не потопила. Но лучше вода, чем огонь, и бегство через окна продолжалось, а безжалостные пожарные орудовали с неослабевающим рвением, покуда зал не опустел; тогда пожарные ринулись внутрь и затопили все морем воды, какого хватило бы, чтобы потушить пламя в сорок раз сильнее, — ведь деревенская пожарная команда не часто получает возможность проявить свое искусство, а уж когда получает, то старается блеснуть вовсю. Те граждане Пристани Доусона, которые причисляли себя к категории солидных и рассудительных, не страховались от пожара, — они страховались от пожарной команды.



Страница сформирована за 0.89 сек
SQL запросов: 171