УПП

Цитата момента



Люди обычно переоценивают, что они могут сделать за год, и недооценивают, что могут сделать за десять лет.
Рекомендую проверить

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Прекрасна любовь, которая молится, но та, что клянчит и вымогает, сродни лакею.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читайте далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

ГЛАВА XVI. ПРОДАНА В НИЗОВЬЯ РЕКИ

Если подобрать издыхающего с голоду пса и накормить его досыта, он не укусит вас. В этом принципиальная разница между собакой и человеком.

Календарь Простофили Вильсона

Мы хорошо знакомы с повадками муравьев, мы хорошо знакомы с повадками пчел, но мы совсем не знакомы с повадками устриц. Можно сказать почти с уверенностью, что для изучения устриц мы всегда выбираем неподходящий момент.

Календарь Простофили Вильсона

Когда Роксана приехала в Сент-Луис, она застала сына в таком отчаянии, что это тронуло ее сердце, и материнское чувство с новой силой заговорило в ней. Положение Тома показалось безнадежным: его ждет быстрая, решительная расправа, и дальше — полное одиночество и отверженность. Для матери этого достаточно, чтоб полюбить свое чадо, и Роксана не являлась исключением; она даже сказала сыну об этом. И Том в душе содрогнулся — ведь она «черномазая»! То, что сам он такой же, отнюдь не мирило его с этой презренной расой.

Роксана осыпала его нежностями, на которые он отвечал как умел, хоть и без всякого удовольствия. Она пыталась утешить его, но утешить было нечем. Ее ласковость вызывала у Тома отвращение, и он целый час храбрился: «Вот сейчас потребую прекратить эти телячьи нежности или хоть умерить их…» Но он боялся ее… К счастью, мать вдруг сама притихла и некоторое время сидела в задумчивости. Она размышляла, как бы ей спасти Тома. Наконец она вскочила: есть выход! Том едва не задохнулся от восторга, услышав столь неожиданную и радостную новость. Роксана сказала:

— Я придумала, и мой план спасет тебя наверняка! Я негритянка, стоит мне заговорить, как это всякому становится ясно. За меня дадут шестьсот долларов. Продай меня и расплатись с этими картежниками.

Том был ошеломлен. Уж не ослышался ли он? На миг он точно онемел, потом проговорил:

— То есть ты согласна… быть проданной в рабство, ради того… чтоб спасти меня?

— Разве ты не мое дитя? И разве есть такая вещь на свете, которой мать не сделала бы для своего ребенка? Белая мать для своего ребенка ничего не пожалеет. А кто сотворил ее такой? Господь бог. А кто сотворил негров? Тоже господь бог. В душе все матери одинаковы. Так уж они господом богом устроены. Можешь продать меня в рабство, а через год выкупишь, и твоя мать снова будет свободным человеком. Я научу тебя, как это сделать. Я придумала.

— Какая ты добрая, маменька, я просто слов не нахожу…

— Ох, скажи это еще раз! И еще разок, пожалуйста! Лучшей платы мне и не надобно! Благослови тебя господь, сыночек! Когда я стану рабыней и люди будут меня обижать, я вспомню, что у меня есть где-то сын, который поминает меня добром, — и мне сразу полегчает, и я все, все смогу вытерпеть!

— Изволь, матушка, я буду говорить это непрестанно. Но как я тебя продам? Ведь ты же свободная?

— Ну и что же, сынок? Белые не разбираются! А если бы, к примеру, мне велели убраться из этого штата и дали сроку шесть месяцев, а я бы не уехала, ведь имели бы они право меня продать? Составь бумагу — купчую — так, чтобы подумали, будто ты меня купил где-то далеко в Кентукки, и напиши чужие фамилии, и скажи, что продаешь меня по дешевке, потому что тебе срочно деньги нужны, — и все сойдет как нельзя лучше. Отвези меня в деревню и продай на какую-нибудь ферму; если недорого возьмешь, никто ничего у тебя не спросит.

Том подделал купчую и продал свою мать на хлопковую плантацию в Арканзас за шестьсот с лишним долларов. Он не хотел совершать такое предательство, но, как на грех, подвернулся покупатель из тех мест, и это избавило Тома от необходимости ехать куда-то севернее и кого-то искать, да еще с риском, что пришлось бы ответить на кучу вопросов. Этот плантатор был так рад купить Рокси, что почти ничего не спрашивал и даже сам потребовал, чтобы Рокси не говорили, куда она едет. Узнает потом, когда успокоится!

И вот Том стал убеждать себя, что для Рокси большое счастье попасть к хозяину, которому она понравилась, а что она понравилась, тот не скрывал. И скоро, призвав на помощь свою пылкую фантазию, он почти поверил, что оказывает матери великую тайную услугу, продавая ее в низовья реки. Он упорно твердил себе: «Ведь это же только на год. Через год я выкуплю ее на свободу. А раз она это знает, ей легче будет все перетерпеть». Вообще Том считал, что столь невинный обман вреда не принесет, — в конце концов все уладится самым лучшим образом. Том сговорился с покупателем, и оба они в присутствии Рокси толковали о том, что эта ферма к северу, и какой это райский уголок, и как все рабы там счастливы, — и бедную Рокси без труда обвели вокруг пальца. Ей и в голову не пришло, что собственный сын способен на подобное предательство по отношению к матери, добровольно надевавшей на себя страшное ярмо, ибо, соглашаясь на рабство, все равно какое — легкое или тяжелое, короткое или продолжительное, Рокси приносила Тому такую жертву, по сравнению с которой смерть казалась пустяком. Оставшись с ним наедине, она осыпала его поцелуями и обливала слезами, а потом уехала с новым хозяином, хоть и опечаленная, но гордая тем, что спасла сына.

Том рассчитался с кредиторами и решил не отступать от своего прежнего решения, дабы не рисковать больше дядюшкиным наследством. После уплаты долгов у него осталось еще триста долларов. По плану, начертанному Рокси, ему следовало их спрятать и каждый месяц добавлять к ним половину своего содержания — ту часть, которая причиталась ей. Через год на эти деньги можно будет выкупить ее из рабства.

С неделю он плохо спал, ибо злодейский поступок, совершенный им по отношению к доверчивой матери, заставил заговорить остатки его совести. Но мало-помалу голос совести умолк, и Том опять мог спать блаженным сном, как все преступники.

Пароход, на котором плантатор увозил Рокси, отчалил из Сент-Луиса в четыре часа дня. Стоя на нижней палубе, Рокси сквозь слезы смотрела на Тома, пока он не потерялся в толпе на берегу, затем она отошла от перил и, сев на бухту каната, проплакала до поздней ночи. И только тогда встала и отправилась в смрадный трюм, но заснуть под грохот машин ей так и не удалось. В глубокой печали лежала она на койке и ждала, когда наконец наступит утро.

Обманщики думали: «Она не догадается! Поверит, что плывет вверх по реке». Это она-то, проплававшая столько лет по Миссисипи! Едва рассвело, Рокси опять пробралась на палубу и снова присела на канат. По пути попадалось много коряг, торчавших из воды, и бурлившая вокруг них вода ясно показывала направление течения, так что нетрудно было сообразить, в какую сторону идет пароход, но мысли Рокси были далеко, и она ничего не замечала. Вдруг особенно громкий плеск вывел ее из оцепенения; Рокси подняла голову, наметанным глазом посмотрела на реку… и поняла все. С минуту она не отрывала от воды окаменевшего взгляда. Потом уронила голову на грудь и со стоном прошептала:

— О господи, смилуйся надо мной, несчастной грешницей! Меня продали в низовья реки!

ГЛАВА XVII. СТРАШНОЕ ПРОРОЧЕСТВО СУДЬБЫ

Даже слава может быть чрезмерна. Попав в Рим, вначале ужасно сожалеешь, что Микеланджело умер, но потом начинаешь жалеть, что сам не имел удовольствия это видеть.

Календарь Простофили Вильсона

Четвертое июля. Статистика показывает, что в этот день Америка теряет больше дураков, чем во все остальные 364 дня вместе взятые. Однако количество дураков, остающихся в запасе, убеждает нас, что одного Четвертого июля в году теперь уже недостаточно: страна-то ведь выросла!

Календарь Простофили Вильсона

Томительно тянулось лето. И вот наконец началась избирательная кампания, — началась довольно оживленно и с каждым днем становилась все более бурной. Братья-близнецы ушли в нее с головой — для них это был вопрос самолюбия. Их слава, столь громкая вначале, скоро пошатнулась, — главным образом потому, что была чрезмерно раздута, и это повлекло за собой естественную реакцию. К тому же повсюду усердно шушукались о том, что странно, как это до сих пор не нашелся их замечательный кинжал, если он был таким драгоценным и, кстати, если он вообще существовал. При этом обыватели толкали друг друга локтями, хихикали и подмигивали, что всегда производит должное впечатление. Близнецы сознавали, что успех на выборах поднимет их репутацию, но если их постигнет поражение, все тогда пропадет. Вот почему они старались изо всех сил, хотя, конечно, уступали в этом судье Дрисколлу и Тому, которые делали все от них зависящее, чтобы подорвать шансы Луиджи и Анджело в последний период избирательной кампании. Эти два месяца Том вел себя до такой степени безупречно, что дядюшка не только доверял ему деньги, с помощью которых практиковалось воздействие на избирателей, но даже позволил племяннику собственноручно доставать эти деньги из несгораемого шкафа, стоящего в маленькой гостиной.

Заключительную предвыборную речь произнес судья Дрисколл. Она была направлена против обоих иностранцев и сыграла роковую роль. Судья поливал их ядом насмешек, то и дело заставляя участников митинга хохотать и аплодировать. Он с издевкой называл близнецов авантюристами, шарлатанами, бродячими комедиантами, экспонатами из грошового паноптикума; перечислял с безграничным презрением их пышные титулы, утверждал, что они — базарные цирюльники, загримированные под аристократов, уличные продавцы орехов, нарядившиеся джентльменами, бродячие шарманщики, потерявшие где-то своего третьего брата — ученую обезьяну. Наконец судья Дрисколл умолк и выжидательно обвел глазами публику и, лишь когда в зале наступила полная напряженная тишина, нанес свой сокрушительный удар, — нанес его с ледяным спокойствием, точным расчетом на эффект.

— Обещание награды за похищенный кинжал, — веско, многозначительно проговорил он, — это чистейший вздор и надувательство! Обладатель кинжала знает сам, где его найти, в любой момент, когда ему понадобится кого-нибудь убить.

Затем мистер Дрисколл сошел с трибуны, и аудитория, вопреки обыкновению, проводила его не аплодисментами, не выкриками партийных лозунгов, а недоуменной глубокой тишиной.

Загадочная фраза облетела весь город и произвела невероятную сенсацию. Все недоумевали: «Что хотел сказать судья?»

Все задавали друг другу этот вопрос, но не получали на него ответа, ибо судья ограничился лишь намеком, ничего, однако, не объяснив; а когда обращались к его племяннику, тот отвечал, что понятия не имеет о том, что хотел сказать дядюшка. Вильсон же, когда его спрашивали, отвечал вопросом на вопрос: «А вы сами что думаете насчет этого?»

Избранным на пост мэра Пристани Доусона оказался Вильсон. Братья-близнецы потерпели поражение, жесточайшее поражение, и все друзья и знакомые отвернулись от них. Том уехал в Сент-Луис совершенно счастливый.

Пристань Доусона получила на недельку передышку, в которой сейчас очень нуждалась. Но город ждал чего-то, в воздухе пахло событиями. От напряженной предвыборной деятельности судья Дрисколл даже слег, но ходили слухи, что, как только он поправится, граф Луиджи вызовет его на дуэль.

Братья-близнецы отрешились от общества и в полном уединении переживали свой позор. Они избегали людей и выходили на прогулку только поздно вечером, когда на улицах не было ни души.

ГЛАВА XVIII. РОКСАНА ПРИКАЗЫВАЕТ

Благодарность и предательство — это по сути дела начало и конец одной процессии. Когда прошел оркестр и пышно разодетые важные лица, дальше уже не стоит смотреть.

Календарь Простофили Вильсона

День Благодарения. Сегодня все возносят чистосердечные и смиренные хвалы богу, — все, кроме индюков. На островах Фиджи не едят индюков, там едят водопроводчиков. Но кто мы с вами такие, чтобы поносить обычаи Фиджи?

Календарь Простофили Вильсона

В пятницу после выборов целый день лил дождь. Лил как из ведра, не переставая, точно собираясь добела отмыть прокопченный город Сент-Луис, — но, конечно, старался зря. Около полуночи Том Дрисколл возвращался под проливным дождем в пансион, где он жил. Не успел он закрыть зонт и ступить в прихожую, как следом за ним вошел какой-то человек, по-видимому тоже квартирант, и, закрыв дверь, стал подниматься позади Тома по лестнице. В темноте Том нащупал свою дверь, вошел к себе и зажег газовый рожок; потом, насвистывая, повернулся — и вдруг заметил, что незнакомец тоже неслышно скользнул в комнату и, стоя спиной к нему, запирает дверь. Свист замер на губах Тома, ему стало не по себе. Неизвестный обернулся, и Том увидел промокшее до нитки тряпье и черное лицо под поношенной шляпой с широкими полями. Ему стало страшно. Он хотел крикнуть: «Вон отсюда!», но слова застряли у него в горле. И тогда незнакомец заговорил первым. Он сказал шепотом:

— Тише! Это я — твоя мать!

Том повалился на стул и, еле ворочая языком, забормотал:

— Я виноват, я поступил дурно, я знаю, но я хотел тебе добра, ей-богу правда!

С минуту Роксана стояла, безмолвно глядя на него, а он корчился от стыда и бормотал бессвязные слова, то обвиняя себя, то делая жалкие попытки объяснить и оправдать свое преступление. Потом Роксана опустилась на стул, сняла шляпу, и пряди длинных каштановых волос рассыпались у нее по плечам.

— Если я еще не поседела, так не тебе должна говорить за это спасибо, — печально промолвила она, глянув на свои волосы.

— Я знаю! Я подлец! Но клянусь, я хотел тебе добра, клянусь!

Рокси начала тихо плакать, потом, всхлипывая, сквозь слезы заговорила. Слова ее звучали скорее жалобно, чем гневно:

— Продал человека в низовья реки — в низовья реки, и еще говорит, что это ради его добра! Да я бы с собакой так не поступила! Ох, устала я, измучилась, даже злость и та куда-то пропала; прежде, бывало, спуску не дам, если кто посмеет меня обругать или обидеть. А теперь словно какая-то другая стала. Где уж мне теперь бунтовать, когда я столько выстрадала! Сидеть да горько плакать — вот и все, что мне осталось!

Слова матери не могли не тронуть Тома Дрисколла, но вместе с тем они подействовали на него еще иным образом: разогнали давивший его страх, вернули утраченную было самоуверенность, наполнили мелкую душонку чувством покоя. Однако он хранил благоразумное молчание, воздерживаясь от всяких реплик. Тишина длилась довольно долго, только слышно было, как барабанит по стеклам дождь, стонет за окном ветер да всхлипывает время от времени Роксана. Потом плач ее постепенно утих, и она снова заговорила:

— Прикрути-ка немного рожок, еще, еще немножко. Когда за человеком гонятся, ему что ни темнее, то лучше. Вот так, хорошо. Мне-то и без света видно, какой ты! Сейчас я тебе расскажу про свои дела — не бойся, я быстро, — а потом научу, что тебе надо делать. Этот человек, который купил меня, вообще-то ничего, не так плох, если сравнить с другими плантаторами, и будь его воля, он бы меня сделал служанкой в доме. Но жена у него — янки, и не сказать чтоб красивая, так она с первой минуты взъелась на меня и поселила с другими неграми, с простыми полевыми работниками. Да только ей и этого показалось мало, и она от злости и ревности начала натравливать на меня надсмотрщика, а тот стал поднимать меня до света и заставлял работать дотемна, да еще бичом хлестал, если я отставала от самых здоровенных работников. Он тоже был янки, из Новой Англии, а кому уж на Юге не известно, что это за люди! Мастера вколачивать нас в гроб, и бич пускать в ход мастера, — так исполосуют тебе спину, что она у тебя как стиральная доска станет! Хозяин сперва за меня заступался, но, на мою беду, хозяйка и это пронюхала и принялась совсем меня со свету сживать — что, бывало, ни сделаю, за все попадало!

Сердце Тома воспылало ненавистью… к жене плантатора, разумеется. «Если бы эта дура не совала нос, куда не следует, все было бы хорошо», — злобно подумал он и смачно выругался.

Ослепительная вспышка молнии на мгновение рассеяла полутьму комнаты, и Роксана заметила искаженное гневом лицо Тома. Радость охватила ее — радость и благодарность: значит, сын еще способен пожалеть свою тяжко обиженную мать и возненавидеть ее обидчиков, — а она-то в нем сомневалась! Но радость вспыхнула и тотчас погасла. «Он же продал меня в низовья реки, — напомнила себе Рокси, — значит, нет в нем жалости, это он только сейчас на минутку!»

— Ну вот, дней десять назад я и подумала, — продолжала Рокси прерванный рассказ, — что долго не протяну, издохну от работы, запорют меня до смерти. И так мне все опостылело, такая я была несчастная, что ничего уж мне не хотелось. Чем так жить, лучше в могилу. Ну, а уж если такие мысли приходят, тогда пропади все пропадом. Была там на плантации одна девчушка черномазенькая, годочков десяти, хиленькая такая, сирота, без матери; привязалась ко мне, полюбила меня, и я ее тоже. В тот день приходит она туда, где я работала, и сует мне кусок жареного мяса — свой отдала, знала, что надсмотрщик совсем меня голодом заморил, — а он тут как тут и хвать ее палкой по спине, а палка у него толстенная, как от метлы. Девчонка как закричит благим матом и повалилась на землю, корчится в пыли, как паук, когда его раздавят. Тут уж я не стерпела. Давно накипело у меня на сердце, выхватила я у надсмотрщика палку и раз-раз его по голове! Он упал, воет, клянет меня на чем свет стоит, а все негры вокруг столпились и дрожат от страха, вроде бы помочь ему собираются. А я — скок на его лошадь и — к реке. Понимала, что мне за это будет. Подымется — забьет меня насмерть, а если хозяин не даст меня бить, тогда продадут меня еще дальше вниз по реке — опять беда! Утоплюсь, думаю, раз и навсегда избавлюсь от всех своих бед. Уже вечерело. За две минуты я прискакала к реке. Вижу, у берега лодка, — всегда, думаю, успею утопиться-то. Привязала лошадь к бревну, вскочила в лодку, оттолкнулась от берега и гребу вниз по течению, вдоль высокого берега — там темнее. Дай бог, думаю, чтоб ночь поскорее настала! Пока тебе везет, Рокси: хозяйский дом от реки далеко, за три мили, а ездят у нас на рабочих мулах, и ездят ведь наши, негры, они-то не станут спешить, дадут мне уйти. Да и пока еще доберутся до дома и потом сюда, будет ночь, значит лошадь до утра не найдут и до тех пор не догадаются, куда я делась, а каждый негр будет врать им по-своему.

Совсем стемнело, а я все гребу, гребу уже часа два, а то и больше. Теперь уж мне было не страшно. Я бросила весло; лодка моя сама плывет, а я сижу и размышляю: что ж буду дальше делать, коль не утопилась? Кое-что придумала и перебираю разные планы в голове. Было уже наверняка за полночь, я отплыла миль пятнадцать-двадцать от плантации, никак не меньше. Вдруг вижу возле берега пароходные огни. А так ни города, ни пристани не должно вроде быть. Небо все в звездах… и вдруг, — что ты думаешь, — знакомые трубы! Господи, радость-то какая, это же «Великий Могол»! Восемь лет я на нем проплавала горничной от Цинциннати до Нового Орлеана! Тут я на своей лодочке проскользнула мимо, никто меня и не заметил; слышу — в машинном отделении стук молотков, значит что-то у них испортилось, вот почему и стоянка. Вылезла я на берег, а лодку пустила дальше плыть, подкралась к пароходу, вижу: одна сходня спущена. Поднялась я на борт. Жарища страшная, все матросы развалились прямо на палубе вокруг полубака и спят, а на мостике — младший помощник, Джим Бэнгс, свесил голову, глаза закрыты, — видали, как младшие помощники несут капитанскую вахту?! И сторож, Билли Хэтч, тоже дрыхнет возле трапа. Все мои старые знакомые. Ох, и обрадовалась же я, милые вы мои, хорошие! Ну, думаю, старикашка хозяин, попробуй сунься, никто меня отсюда не отпустит, тут все друзья! Прокралась я мимо них прямо на корму, в дежурку для горничных, присела на скамейку, где небось миллион раз до того сиживала, и сразу как в родной дом попала, — понимаешь?

Прошел, верно, час, слышу сигнал к отплытию; начинается суета. Потом гонг. Это значит: «Правое колесо задний ход», — я всю эту музыку назубок знаю. Снова гонг. Я шепчу: «Левое колесо передний ход». Третий раз гонг. А это: «Правое колесо стоп». Потом еще четвертый: «Правое колесо передний ход». Значит, мы идем к Сент-Луису, и никто меня теперь не схватит, и не к чему мне уже топиться! Я-то еще раньше слышала, что «Могол» делает теперь рейс до Сент-Луиса. Уже было совсем светло, когда мы прошли мимо нашей плантации, и на берегу я увидела много рабов и белых, они там каждый кустик обшаривали: это я им задала работу, — а мне-то что, пускай!

Тут как раз вышла на дежурство Салли Джексон, — когда я работала, она была у меня помощницей, а теперь уже сама стала старшей горничной. Она мне очень обрадовалась, и все начальство тоже обрадовалось. Я рассказала, что меня украли и продали в низовья реки, и они собрали мне двадцать долларов, а Салли подарила хорошее платье. Как только мы приехали сюда в город, я сразу пошла в тот дом, где ты раньше останавливался, а оттуда — сюда; а мне говорят ты уехал, но со дня на день должен воротиться. Ну я уж и не поехала в Доусон: боялась разминуться с тобой.

А в прошлый понедельник прохожу я по Четвертой улице, мимо одной из этих контор, где принимают объявления о беглых неграх и помогают их ловить, и, как ты думаешь, кого я там вижу? Моего хозяина! У меня со страху ноги подкосились. Он ко мне спиной стоял и разговаривал с каким-то человеком, и я видела, что он давал ему такие листки, какие развешивают, когда сбежит негр. А этот негр — я. И он за меня награду обещает. Верно я поняла?

Том слушал ее, и леденящий страх сжимал его сердце. «Как ни поверни, пропал я! — подумал он. — Ее хозяин сказал мне, что вся эта сделка кажется ему теперь подозрительной. Он получил письмо от какого-то пассажира с «Великого Могола», тот написал ему, что ехал сюда вместе с Рокси, и все на пароходе знали ее историю; потому хозяин думает, что, раз она бежала сюда, а не в свободный штат, значит я тут тоже замешан, и если я не найду ее и не верну ему в самый короткий срок, то он притянет меня к ответу. А я еще не хотел ему верить, не мог допустить, что материнский инстинкт изменил ей и она явится сюда! Ведь понимает же она, в какую я могу попасть беду. И вот вам — она и впрямь тут как тут! А я-то дурень, дал слово помочь ему разыскать ее, я же был уверен, что меня это ни к чему не обязывает. Если я рискну сдать ее теперь хозяину, тогда… но какой же у меня еще выход? Я вынужден это сделать, иначе он потребует с меня деньги, а где я их возьму? Я… я… что ж, ведь она сама сейчас говорила, что он хороший человек; если бы он побожился, что будет справедливо обращаться с ней, не даст изнурять ее работой и морить голодом…»

Блеск молнии озарил бледное лицо Тома, помрачневшее и осунувшееся от невеселых мыслей. Роксана встрепенулась и, словно осененная догадкой, сказала:

— Прибавь-ка огня. Я хочу разглядеть тебя получше. Вот так. Ну-ка, дай я посмотрю на тебя, Чемберс. Ты что-то бел, как полотно! Скажи, ты видел этого человека? Он приходил к тебе?

— Д-да.

— Когда же?

— В понедельник днем.

— В понедельник днем? Ты думаешь, он меня выследил?

— Кто его знает, может — да, а может — нет. Ему-то кажется, что выследил. Вот его объявление, которое ты видела на улице. — Том вытащил из кармана листок бумаги.

— Читай вслух!

Она задыхалась от волнения, и в глазах ее, горевших мрачным огнем, Тому почудилась затаенная угроза. На листе бумаги была изображена традиционная фигура бегущей негритянки, с головой, повязанной платком, с обычным узелком через плечо на палке. Первые слова объявления — «Сто долларов награды» — были напечатаны жирным шрифтом. Том громко прочел текст — по крайней мере ту часть, где излагались приметы Роксаны и сообщались фамилия и адрес ее хозяина, временно находящегося в Сент-Луисе, а также адрес агентства на Четвертой улице. Он не прочел ей, однако, то место, где говорилось, что желающие получить вознаграждение могут сообщить свои сведения также мистеру Томасу Дрисколлу.

— Дай-ка мне этот листок!

Том успел сложить его и собирался сунуть назад в карман. По спине его пробежал холодок, но он ответил самым небрежным тоном:

— Этот листок? Ты же не умеешь читать! На что он тебе?

— Ничего, давай сюда!

Том отдал ей объявление с большой неохотой, которую даже не сумел скрыть.

— Ты мне все тут прочитал?

— Конечно, все.

— Подними руку и побожись!

Том подчинился. Не спуская с него глаз, Роксана бережно положила объявление к себе в карман.

— Ты врешь! — сказала она.

— Зачем мне врать?

— Не знаю зачем, только врешь. Вижу, что врешь. Ладно, бросим этот разговор! Когда я увидела своего плантатора, я так испугалась, что еле добралась до дома. Купила у одного негра все это тряпье и уже больше ни в какой дом не заходила ни днем, ни ночью. Вымазала себе лицо сажей и днем пряталась в погребе какого-то сгоревшего дома, а ночью пробиралась на пристань — искала чего-нибудь поесть: то залезу в бочку с сахаром, то в мешок с крупой, — а в лавку пойти боялась. С голодухи уже едва ноги таскаю. Я и к тебе не смела прийти; теперь решилась только потому, что льет дождь и все сидят по домам. Я тут стояла в переулочке с самого вечера, ждала, пока ты мимо пройдешь! И сразу за тобой!

Она задумалась, потом спросила:

— Ты в понедельник днем видел этого человека?

— Да.

— И я в тот же день, но уже под вечер. Он что, сам тебя нашел?

— Да.

— И тогда дал тебе этот листок?

— Нет, тогда они еще не были напечатаны.

Рокси метнула на сына подозрительный взгляд.

— Это ты ему помог составить, да?

Том выругал себя за промашку и поспешил исправить положение, притворившись, будто вспомнил, что плантатор действительно дал ему листок в понедельник днем.

— И опять все врешь! — сказала Рокси. Она выпрямилась и погрозила ему пальцем. — Вот я тебя сейчас кое о чем спрошу и погляжу, что ты на это скажешь. Ты знал, что он меня ищет. Если бы ты сбежал и не остался помочь ему, он бы тогда понял, что дело нечисто, и начал бы узнавать, кто ты есть, дошел бы в конце концов до твоего дяди. А если бы дядя прочитал это объявление и понял, что ты продал свободную негритянку в низовья реки, он бы тебе показал, ты его характер знаешь! Мигом порвал бы завещание и выгнал бы тебя из дому. Так вот, отвечай мне: говорил ты этому человеку, что я наверняка заявлюсь к тебе, обещал ему помочь меня сцапать?

Том понял, что, как он ни ври, как ни отпирайся, ничего ему не поможет, — он попал в тиски и ему не выкрутиться.

Лицо его перекосилось от злобы, и он грубо проворчал:

— А что же мне оставалось делать? Сама видишь, он меня к стенке прижал!

Роксана бросила на него испепеляющий взгляд.

— Ох, бедняжечка! Что тебе оставалось делать? Ты, Иуда, предал собственную мать, чтобы спасти свою паршивую шкуру! Кто бы мог этому поверить? Собака и та лучше тебя! Ты же самый подлый из всех подлецов на свете! А кто во всем виноват? Я, больше никто! — И она плюнула ему в лицо.

А он даже не пытался возмутиться. Рокси подумала и сказала:

— Ну вот, слушай, что тебе надо делать. Отдай этому человеку деньги, что у тебя отложены, а остальные попроси подождать, пока ты съездишь к судье и привезешь сколько нужно, чтобы меня выкупить.

— Черт! Придумала тоже! Как это я поеду просить у дяди триста долларов? Да тут и не триста, а больше надо! Как я ему объясню, для чего они мне понадобились, скажи на милость?

Рокси ответила холодно и невозмутимо:

— Так и объяснишь. Продал, мол, Рокси, чтобы расплатиться за карточные долги, и признаешься ему, что соврал мне и вел себя, как разбойник; а я теперь потребовала: «Доставай деньги и выкупай меня на свободу».

— Да ты с ума сошла! Он порвет завещание в клочки, разве ты не знаешь?

— Знаю, ну и что?

— И ты думаешь, что я к нему поеду? Идиот я, что ли?!

— Зачем мне думать, я знаю, что поедешь! Да и ты знаешь не хуже меня, на что я способна, если ты не достанешь денег. Я сама поеду к нему, и уж тут он продаст не меня в низовья реки, а тебя… Поймешь тогда, как это сладко!

Глаза Тома злобно сверкнули. Дрожа от волнения, он поднялся и шагнул к двери, заявив, что хочет выйти на воздух из этой духоты, проветриться немного, а потом уже что-то решать. Но дверь не открывалась. С мрачной усмешкой Рокси сказала:

— Ключ-то у меня, миленький. Садись! Ничего тебе не надо проветривать и решать. Будешь делать все, как я прикажу!

Том воротился на свое место и стал растерянно и беспомощно ерошить волосы.

— Этот человек здесь, в доме? — спросила Рокси.

Том удивленно взглянул на нее.

— С чего ты взяла?

— Да ты сам себя выдал! Ты только что сказал, что идешь проветривать мозги. Как будто у тебя есть, что проветривать! И еще — твои глаза, они тоже тебя выдали. Ох, и подлый ты человек, самый подлый из всех подлецов на свете! Это я тебе не впервой говорю! Ну так вот: сегодня пятница. Договорись с этим человеком: скажи, что едешь достать для него остальные деньги и привезешь их во вторник или — самое позднее — в среду. Понял?

— Понял, — буркнул Том.

— А как получишь бумагу, что я выкуплена, положи ее в конверт и отправь по почте мистеру Простофиле Вильсону и сделай приписку: пусть держит ее у себя, пока я не приеду. Понял?

— Да.

— Ну, значит все. Бери зонтик и надевай шляпу.

— Это еще зачем?

— Проводишь меня до пристани. Видишь этот нож? Я ношу его все время, с тех пор как чуть не попалась на глаза хозяину. Я тогда купила вместе и одежду и нож. Если хозяин меня схватит, сразу заколюсь. Ну, пошли. Только ступай тихо и осторожно, а я буду идти сзади; и помни, если ты хоть пикнешь или с кем-нибудь остановишься на улице, я всажу нож тебе в спину. Ты мне веришь, Чемберс?

— Еще бы! Я знаю, ты всегда слово держишь.

— Да, уж не так, как ты! Ну, гаси огонь и выходи! Вот ключ.

Конечно, никто за ними не следовал, но каждый раз, когда Том замечал какого-нибудь запоздалого гуляку, идущего ему навстречу, его начинала бить дрожь. Он ждал: сейчас холодное лезвие ножа вонзится ему в спину. Пройдя с милю, они очутились на огромной заброшенной пристани, мокрой и скользкой от дождя, и здесь, в кромешной тьме, мать и сын расстались.

Том возвращался домой, и мрачные мысли одолевали его, он строил самые фантастические планы. Порядочно устав от всей этой умственной работы, он сказал себе в конце концов:

«Да, другого выхода нет, остается принять то, что она предлагает. С одной только поправкой: я не стану просить у него денег — охота мне себя губить! Лучше я ограблю старого скупердяя!



Страница сформирована за 0.12 сек
SQL запросов: 171