УПП

Цитата момента



Пессимист видит только бесконечный тоннель.
Оптимист видит свет в конце тоннеля.
Реалист видит тоннель, свет и поезд, идущий навстречу.
Самая маленькая декларация о принятии реальности

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Взгляните со стороны на эмоциональную боль, и вы сможете увидеть верования, повлиявшие на восприятие конкретного события. Результатом действий в конкретной ситуации, согласно таким верованиям, может быть либо разочарование, либо нервный срыв. Наши плохие чувства вызываются не тем, что случается, а нашими мыслями относительно того, что произошло.

Джил Андерсон. «Думай, пытайся, развивайся»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/israil/
Израиль

- Вы все это себе как-то странно представляете. Это не есть царство абсолютного зла. Это скорее хаос, который мы призваны упорядочить. А как мы сможем его упорядочить, если не будем обладать свободой воли?

- Интересная мысль, - произнес старик задумчиво. - Мне это никогда не приходило в голову. Значит, вы полагаете, что нам дан еще один шанс? Что-то вроде штрафного батальона - смыть кровью свои прегрешения на переднем крае извечной борьбы добра со злом…

- Да при чем здесь - «со злом»? - сказал Андрей, понемногу раздражаясь. - Зло - это нечто целенаправленное…

- Вы - манихеец! - прервал его старик.

- Я - комсомолец! - возразил Андрей, раздражаясь еще больше и чувствуя необыкновенный прилив веры и убежденности. - Зло - это всегда явление классовое. Не бывает зла вообще. А здесь все перепутано, потому что - Эксперимент. Нам дан хаос. И либо мы не справимся, вернемся к тому, что было там - к классовому расслоению и прочей дряни, - либо мы оседлаем хаос и претворим его в новые, прекрасные формы человеческих отношений, именуемые коммунизмом…

Некоторое время старик ошарашенно молчал.

- Надо же, - произнес он наконец с огромным удивлением. - Кто бы мог подумать, кто бы мог предположить… Коммунистическая пропаганда - здесь! Это даже не схизма, это… - Он помолчал. - Впрочем, ведь идеи коммунизма сродни идеям раннего христианства…

- Это ложь! - возразил Андрей сердито. - Поповская выдумка. Раннее христианство - это идеология смирения, идеология рабов. А мы - бунтари! Мы камня на камне здесь не оставим, а потом вернемся туда, обратно, к себе, и все перестроим так, как перестроили здесь!

- Вы - Люцифер, - проговорил старик с благоговейным ужасом. - Гордый дух! Неужели вы не смирились?

Андрей аккуратно перевернул платок холодной стороной и подозрительно посмотрел на старичка.

- Люцифер?.. Так. А кто вы, собственно, такой?

- Я - тля, - кратко ответствовал старик.

- Гм… - спорить было трудно.

- Я - никто, - уточнил старик. - Я был никто там, и здесь я тоже никто. - Он помолчал. - Вы вселили в меня надежду, - объявил он вдруг. - Да, да, да! Вы не представляете себе, как странно, как странно… как радостно было слушать вас! Действительно, раз свобода воли нам оставлена, то почему должно быть обязательно смирение, терпеливые муки?.. Нет, эту встречу я считаю самым значительным эпизодом во все время моего пребывания здесь…

Андрей с неприязненной внимательностью оглядывал его. Издевается, старый хрен… Нет, не похоже… Сторож синагоги?.. Синагога!

- Прошу прощенья, - вкрадчиво осведомился он. - Вы давно здесь сидите? Я имею в виду - на этой скамеечке?

- Нет, не очень. Сначала я сидел на табуретке вон в той подворотне, там есть табуретка… А когда дом удалился, я перешел на скамеечку.

- Ага, - сказал Андрей. - Значит, вы видели дом?

- Конечно! - с достоинством ответил старик. - Его трудно не видеть. Я сидел, слушал музыку и плакал.

- Плакал… - повторил Андрей, мучительно пытаясь сообразить, что к чему. - Скажите, вы еврей?

Старик вздрогнул.

- Господи, нет! Что за вопрос? Я католик, верный и - увы! - недостойный сын римско-католической церкви… Разумеется, я ничего не имею против иудаизма, но… А почему вы об этом спросили?

- Так, - сказал Андрей уклончиво. - К синагоге, значит, вы не имеете никакого отношения?

- Пожалуй, нет, - сказал старик. - Если не считать того, что я часто сижу в этом скверике, и иногда сюда приходит сторож… - Он стесненно захихикал. - Мы с ним ведем религиозные диспуты…

- А Красное Здание? - спросил Андрей, закрывая глаза от боли в черепе.

- Дом? Ну, когда приходит дом, мы, естественно, здесь сидеть не можем. Тогда нам приходится подождать, пока он уйдет.

- Значит, вы видите его не в первый раз?

- Разумеется, нет. Редкую ночь он не приходит… Правда, сегодня он был здесь дольше, чем обычно…

- Погодите, - сказал Андрей. - А вы знаете, что это за дом?

- Его трудно не узнать, - тихо сказал старик. - Раньше, в той жизни, я не раз видел его изображения и описания. Он подробно описан в откровениях святого Антония. Правда, этот текст не канонизирован, но сейчас… Нам, католикам… Словом, я читал это. «И еще являлся мне дом, живой и движущийся, и совершал непристойные движения, а внутри через окна я видел в нем людей, которые ходили по комнатам его, спали и принимали пищу…» Я не ручаюсь за точность цитирования, но это очень близко к тексту… И, разумеется, Иероним Босх… Я бы назвал его святым Иеронимом Босхом, я многим обязан ему, он подготовил меня к этому… - Он широко повел рукой вокруг себя. - Его замечательные картины… Господь, несомненно, допустил его сюда. Как и Данте… Между прочим, существует рукопись, которую приписывают Данте, в ней тоже упоминается этот дом. Как это там… - Старик закрыл глаза и поднял растопыренную пятерню ко лбу. - Э-э-э… «И спутник мой, простерши руку, сухую и костлявую…» М-м-м… Нет… «Кровавых тел нагих сплетенье в покоях сумрачных…» М-м-м…

- Погодите, - сказал Андрей, облизывая сухие губы. - Что вы мне несете? При чем здесь святой Антоний и Данте? Вы к чему, собственно, клоните?

Старик удивился.

- Я ни к чему не клоню, - сказал он. - Вы ведь спросили меня про дом, и я… Я, конечно, должен благодарить Бога за то, что он в предвечной мудрости и бесконечной доброте своей еще в прежнем существовании моем просветил меня и дал мне подготовиться. Я очень и очень многое узнаю здесь, и у меня сжимается сердце, когда я думаю о других, кто прибыл сюда и не понимает, не в силах понять, где они оказались. Мучительное непонимание сущего и, вдобавок, мучительные воспоминания о грехах своих. Возможно, это тоже великая мудрость Творца: вечное сознание грехов своих без осознания возмездия за них… Вот, например, вы, молодой человек, - за что он низвергнул вас в эту пучину?

- Не понимаю, о чем вы говорите, - пробормотал Андрей. «Религиозных фанатиков нам здесь еще только и не хватало», - подумал он.

- Да вы не стесняйтесь, - сказал старик ободряюще. - Здесь скрывать это не имеет смысла, ибо суд уже состоялся… Я, например, грешен перед народом своим - я был предателем, доносчиком, я видел, как мучили и убивали людей, которых я выдавал слугам сатаны. Меня повесили в тысяча девятьсот сорок четвертом. - Старик помолчал. - А вы когда умерли?

- Я не умирал… - произнес Андрей, холодея.

Старик покивал с улыбкой.

- Да, многие так думают, - сказал он. - Но это неправда. История знает случаи, когда людей брали живыми на небо, но никто никогда не слыхал, чтобы их - в наказание! - живыми ссылали в преисподнюю.

Андрей слушал, обалдело воззрившись на него.

- Вы просто забыли, - продолжал старик. - Была война, бомбы падали на улицах, вы бежали в бомбоубежище, и вдруг - удар, боль, и все исчезло. А потом - видение ангела, говорящего ласково и иносказательно, и вы - здесь… - Он снова понимающе покивал, выпятив губу. - Да-да, несомненно, именно так вот и возникает ощущение свободы воли. Теперь я понимаю: это инерция. Просто инерция, молодой человек. Вы говорили так убежденно, что несколько даже поколебали меня… Организация хаоса, новый мир… Нет-нет, это просто инерция. Это должно со временем пройти. Не забудьте, преисподняя вечна, возврата нет, а вы ведь еще только в первом круге…

- Вы… серьезно? - голос Андрея дал маленького петуха.

- Вы же все это знаете сами, - ласково сказал старик. - Вы отлично все это знаете! Просто вы - атеист, молодой человек, и не хотите себе признаться, что ошибались всю свою - пусть даже недолгую - жизнь. Вас учили ваши бестолковые и невежественные учителя, что впереди - ничто, пустота, гниение; что ни благодарности, ни возмездия за содеянное ждать не приходится. И вы принимали эти жалкие идеи, потому что они казались вам такими простыми, такими очевидными, а главным образом потому, что вы были совсем молоды, обладали прекрасным здоровьем тела и смерть была для вас далекой абстракцией. Сотворивши зло, вы всегда надеялись уйти от наказания, потому что наказать вас могли только такие же люди, как вы. А если вам случалось сотворить добро, вы требовали от таких же, как вы, немедленной награды. Вы были смешны. Сейчас вы, конечно, понимаете это - я вижу это по вашему лицу… - Он вдруг засмеялся. - У нас в подполье был один инженер, материалист, мы часто спорили с ним о загробной жизни. Господи, как он издевался надо мною! «Папаша, - говорил он. - В раю мы с вами закончим этот бессмысленный спор…» И вы знаете, я все ищу его здесь, ищу и никак не могу найти. Может быть, в его шутке была правда, может быть, он и в самом деле пошел в рай - как мученик. Смерть его воистину была мучительна… А я - здесь.

- Ночные диспуты о жизни и смерти? - проквакал вдруг над ухом знакомый голос, и скамейка затряслась. Изя Кацман, по обыкновению растерзанный и взлохмаченный, с размаху плюхнулся по другую сторону от Андрея и, придерживая левой рукой огромную светлую папку, сейчас же принялся правой терзать свою бородавку. Как и всегда, он был в состоянии какого-то восторженного возбуждения.

Андрей сказал, стараясь, чтобы получилось по возможности небрежно:

- Вот этот пожилой господин полагает, что все мы находимся в аду.

- Пожилой господин абсолютно прав, - немедленно возразил Изя и захихикал. - Во всяком случае, если это и не ад, то нечто совершенно неотличимое по своим проявлениям. Однако согласитесь, пан Ступальский, вы ведь так и не нашли в моей прижизненной карьере ни одного проступка, за который стоило меня сюда отправить! Я даже не прелюбодействовал - до такой степени я был глуп.

- Пан Кацман, - заявил старик, - я вполне допускаю, что вы и сами не знаете ничего об этом своем роковом проступке!

- Возможно, возможно, - легко согласился Изя. - Судя по твоему виду, - обратился он к Андрею, - ты побывал в Красном Здании. Ну, и как тебе там?

Вот тут Андрей окончательно пришел в себя. Словно лопнула и растаяла эта липкая полупрозрачная пленка кошмара, утихла боль в голове, теперь он резко и ясно различал все вокруг себя, и Главная улица перестала быть мглистой и туманной, и полицейский с мотоциклом вовсе, оказывается, не спал, а прохаживался по тротуару, светя красным огоньком сигареты и поглядывая в сторону скамейки. «Господи, - подумал Андрей почти с ужасом.

- Что я здесь делаю? Я ведь следователь, время ведь уходит, а я занимаюсь здесь болтовней с этим психом, а ведь здесь Кацман… Кацман? Он-то как здесь оказался?»

- Откуда ты знаешь, где я был? - спросил он отрывисто.

- Нетрудно догадаться, - сказал Изя, хихикая. - Ты бы посмотрел на себя в зеркало…

- Я тебя серьезно спрашиваю! - сказал Андрей, повышая голос.

Старик вдруг поднялся.

- Спокойной ночи, панове, - произнес он, плавно подвигав котелком над головой. - Добрых сновидений.

Андрей не обратил на него внимания. Он смотрел на Изю. А Изя, щипля бородавку и слегка подпрыгивая на месте, смотрел вслед удаляющемуся старичку, осклабясь до ушей и уже заранее давясь и кряхтя.

- Ну? - сказал Андрей.

- Какая фигура! - с восхищением прошипел Изя. - Ах, какая фигура! Ты дурак, Воронин, ты как всегда ни черта не знаешь! Ты знаешь, кто это такой? Это же знаменитый пан Ступальский, Иуда-Ступальский! Он выдал гестапо в Лодзи двести сорок восемь человек, дважды его уличали, дважды он как-то выкручивался и подставлял вместо себя кого-нибудь другого. Уже после освобождения его окончательно прищучили, судили судом скорым и правым, но он и тут вывернулся! Господа Наставники сочли полезным вынуть его из петли и переправить сюда. Для букета. Здесь он живет в сумасшедшем доме, изображает психа, а сам продолжает активно работать по своей любимой специальности… Ты думаешь, он случайно оказался здесь, на скамеечке, как раз рядом с тобой? Знаешь, на кого он теперь работает?

- Заткнись! - сказал Андрей, усилием воли раздавив в себе привычное любопытство и интерес, которые одолевали его во время Изиных рассказов. - Меня все это не интересует. Как ты здесь оказался? Откуда, черт возьми, ты знаешь, что я был в Здании?

- А я и сам там был, - спокойно сказал Изя.

- Так, - сказал Андрей. - И что же там происходило?

- Ну, это тебе видней, что там происходило. Откуда мне знать, что там происходило с твоей точки зрения?

- А что там происходило с твоей точки?

- А вот это уж тебя совершенно не касается, - сказал Изя, поправляя на коленях свою объемистую папку.

- Папку ты взял там? - спросил Андрей, протягивая руку.

- Нет, - сказал Изя. - Не там.

- Что в ней?

- Послушай, - сказал Изя. - Какое тебе дело? Что ты ко мне привязался?

Он еще не понимал, что происходит. Впрочем, Андрей и сам еще не вполне понимал, что происходит, и лихорадочно раздумывал, как действовать дальше.

- А знаешь, что в этой папке? - сказал Изя. - Я раскопал старую мэрию, это километрах в пятнадцати отсюда. Копался там весь день, солнце погасло, темнотища, как у негра в заднице, никакого освещения там, сам понимаешь, уже лет двадцать нету… Плутал я там, плутал, еле выбрался на Главную - кругом развалины, дикие голоса какие-то орут…

- Так, - сказал Андрей. - Ты что, не знаешь, что в старых развалинах рыться запрещено?

Азартное выражение исчезло из глаз Изи. Он внимательно посмотрел на Андрея. Кажется, он начинал понимать.

- Ты что, - продолжал Андрей, - инфекцию в Город затащить хочешь?

- Что-то мне твой тон не нравится, - сказал Изя, криво улыбаясь. - Как-то ты не так со мной разговариваешь.

- А ты мне весь не нравишься! - сказал Андрей. - Ты зачем мне голову забивал, будто Красное Здание - это миф? Ты же знал, что это не миф. Ты же мне врал. Зачем?

- Это что - допрос? - спросил Изя.

- А ты как думаешь? - сказал Андрей.

- Я думаю, что ты себе голову сильно зашиб. Я думаю, тебе надо умыться холодненькой водичкой и вообще прийти в себя.

- Дай сюда папку, - сказал Андрей.

- А пошел ты на …! - сказал Изя, вставая. Он сильно побледнел.

Андрей тоже встал.

- Поедешь со мной, - сказал он.

- И не подумаю, - сказал Изя отрывисто. - Предъяви ордер на арест.

Тогда Андрей, леденея от ненависти, не спуская с Изи глаз, медленно расстегнул кобуру и вытащил пистолет.

- Идите вперед, - приказал он.

- Идиот… - пробормотал Изя. - Совершенно свихнулся…

- Молчать! - гаркнул Андрей. - Вперед!

Он ткнул Изю стволом в бок, и Изя послушно заковылял через улицу. Видимо, у него были стерты ноги, он сильно хромал.

- От стыда же подохнешь, - сказал он через плечо. - Проспишься - от стыда сгоришь…

- Не разговаривать!

Они подошли к мотоциклу, полицейский ловко откинул полог в коляске, и Андрей показал туда стволом пистолета.

- Садитесь.

Изя молча и очень неуклюже уселся. Полицейский быстро вскочил в седло. Андрей сел позади него, сунув пистолет в кобуру. Двигатель взревел, застрелял, мотоцикл развернулся и, подскакивая на выбоинах, помчался обратно к прокуратуре, распугивая психов, утомленно и бессмысленно бродивших по сырой от выпавшей росы улице.

Андрей старался не смотреть на Изю, скорчившегося в коляске. Первый запал прошел, и он испытывал теперь что-то вроде неловкости - как-то все произошло слишком уж быстро, слишком торопливо, впопыхах, как в том анекдоте про медведя, который катал зайца в люльке без дна. Ладно, разберемся…

В предбаннике прокуратуры Андрей, не глядя на Изю, приказал полицейскому зарегистрировать задержанного и доставить его наверх к дежурному, а сам, шагая через три ступеньки, поднялся к себе в кабинет.

Было около четырех часов - самое горячее время. В коридорах стояли у стен или сидели на длинных, отполированных задами скамьях подследственные и свидетели, вид у всех у них был одинаково безнадежный и сонный, все почти судорожно зевали и таращились осоловело. Дежурные время от времени вопили от своих столиков на весь дом: «Не разговаривать! Не переговариваться!» Из-за обитых дерматином дверей следственных камер доносился стук пишущих машинок, бубнящие голоса, слезливые вопли. Было душно, нечисто, сумрачно. Андрея замутило - захотелось вдруг заскочить в буфет и выпить чего-нибудь бодрящего: чашку крепкого кофе или хотя бы просто рюмку водки. И тут он увидел Вана.

Ван сидел на корточках, прислонившись к стене спиной, в позе бесконечно терпеливого ожидания. На нем была своеобычная ватная стеганка, голова втянута в плечи, так что ворот стеганки оттопыривал уши, круглое безволосое лицо спокойно. Он дремал.

- Ты что тут делаешь? - спросил Андрей удивленно.

Ван открыл глаза, легко поднялся и сказал, улыбнувшись:

- Арестован. Жду вызова.

- Как арестован? За что?

- Саботаж, - сказал Ван тихонько.

Здоровенный детина в испачканном плаще, дремавший рядом, тоже открыл глаза, верное - один глаз, потому что другой заплыл у него фиолетовым фингалом.

- Какой саботаж?! - поразился Андрей.

- Уклонение от права на труд…

- Статья сто двенадцать, параграф шесть, - деловито пояснил детина с фингалом. - Шесть месяцев болотной терапии - и все дела.

- Помолчите, - сказал ему Андрей.

Детина посветил на него своим фингалом, ухмыльнулся (Андрей тотчас вспомнил и ясно ощутил собственную гулю на лбу) и прохрипел миролюбиво:

- Можно и помолчать. Почему не помолчать, когда все ясно без слов?

- Не разговаривать! - грозно заорал издали дежурный. - Кто там к стене прислоняется? А ну, отслонись!

- Подожди, - сказал Андрей Вану. - Тебя куда вызвали? Сюда? - он указал на дверь двадцать второй камеры, пытаясь припомнить, чей это кабинет.

- Точно, - прохрипел детина с готовностью. - В двадцать вторую нас. Полтора часа уже стенку подпираем.

- Подожди, - снова сказал Андрей Вану и толкнул дверь.

За столом восседал Генрих Румер, младший следователь и личный телохранитель Фридриха Гейгера, бывший боксер среднего веса и мюнхенский букмекер. Андрей спросил: «Можно к тебе?», но Румер не отозвался. Он был очень занят. Он что-то рисовал на большом листе ватмана, склоняя то к одному плечу, то к другому свою звероподобную физиономию с расплющенным носом, он пыхтел и даже постанывал от напряжения. Андрей прикрыл за собою дверь и подошел к столу вплотную. Румер перерисовывал порнографическую открытку. Ватман и открытка были расчерчены на клеточки. Работа была в самом начале, на ватман пока наносились лишь общие контуры. Труд предстоял титанический.

- Чем это ты занимаешься на службе, скотина? - укоризненно спросил Андрей.

Румер заметно вздрогнул и поднял глаза.

- А, это ты… - проговорил он с видимым облегчением. - Чего тебе?

- Это ты так работаешь? - горестно сказал Андрей. - Тебя там люди ждут, а ты…

- Кто ждет? - встрепенулся Румер. - Где?

- Подследственные твои ждут! - сказал Андрей.

- А-а… Ну и что?

- Ничего, - сказал Андрей со злостью. Наверное, надо было как-то пристыдить этого типа, напомнить зверюге, что ведь Фриц за него ручался, честным своим именем ручался за кретина ленивого, за обормота, но Андрей почувствовал, что сейчас это выше его сил.

- Кто это тебе в лоб засветил? - с профессиональным интересом спросил Румер, разглядывая Андрееву гулю. - Красиво кто-то засветил…

- Неважно, - сказал Андрей нетерпеливо. - Я к тебе вот за чем: дело Ван Лихуна у тебя?

- Ван Лихуна? - Румер перестал разглядывать гулю и задумчиво запустил палец в правую ноздрю. - А что такое? - осторожно спросил он.

- У тебя или нет?

- А ты почему спрашиваешь?

- Потому что он сидит там перед твоей дверью и ждет, пока ты здесь свинством занимаешься!

- Почему это - свинством? - обиделся Румер. - Ты посмотри, титьки какие! М-ммух! А?

Андрей брезгливо отстранил фотографию.

- Давай сюда дело, - потребовал он.

- Какое дело?

- Дело Ван Лихуна давай сюда!

- Да нет у меня такого дела! - сердито сказал Румер. Он выдвинул средний ящик стола и заглянул в него. Андрей тоже заглянул в ящик. В ящике действительно было пусто.

- Где вообще все твои дела? - спросил Андрей, сдерживаясь.

- Тебе-то что? - сказал Румер агрессивно. - Ты мне не начальник.

Андрей решительно сорвал телефонную трубку. В поросячьих глазках Румера мелькнула тревога.

- Постой, - сказал он, торопливо прикрывая телефонный аппарат огромной лапищей. - Ты это куда? Зачем?..

- Вот я сейчас позвоню Гейгеру, - сказал Андрей зло. - Даст он тебе по мозгам, идиоту…

- Подожди, - бормотал Румер, пытаясь отобрать у него телефонную трубку. - Что ты, в самом деле… Зачем звонить Гейгеру? Что мы - вдвоем с тобой это дело не уладим? Ты, главное, объясни толком, чего тебе надо?

- Я хочу взять себе дело Ван Лихуна.

- Это китайца, что ли? Дворника?

- Да!

- Ну, так бы и сказал с самого начала! Нет на него никакого дела. Только что доставили. Я с него первичный допрос снимать буду.

- За что его задержали?

- Профессию не хочет менять, - сказал Румер, деликатно таща к себе телефонную трубку вместе с Андреем. - Саботаж. Третий срок дворником сидит. Статью сто двенадцать знаешь?..

- Знаю, - сказал Андрей. - Но это случай особый. Вечно они что-нибудь напутают. Где сопроводиловка?

Шумно сопя, Румер отобрал, наконец, у него трубку, положил ее на место, снова полез в стол - в правый ящик, - покопался там, заслонив содержимое гигантскими плечами, вытянул бумажку и, обильно потея, протянул ее Андрею. Андрей пробежал бумагу глазами.

- Тут не сказано, что он направляется именно к тебе, - объявил он.

- Ну и что?

- А то, что я его забираю к себе, - сказал Андрей и сунул бумажку в карман.

Румер забеспокоился.

- Так он же на меня записан! У дежурного.

- Так вот позвони дежурному и скажи, что Ван Лихуна взял себе Воронин. Пусть перепишет.

- Это уж ты сам ему позвони, - сказал Румер важно. - Чего это я ему буду звонить? Ты забираешь, ты и звони. А мне расписку давай, что забрал.

Через пять минут все формальности были закончены. Румер спрятал расписку в ящик, посмотрел на Андрея, посмотрел на фотографию.

- Титьки какие! - сказал он. - Вымя!

- Плохо ты кончишь, Румер, - пообещал ему Андрей, выходя.

В коридоре он молча взял Вана под локоть и повлек за собой. Ван шел покорно, ни о чем не спрашивая, и Андрею пришло в голову, что вот так же безмолвно и безропотно он бы шел и на расстрел, и на пытку, и на любое унижение. Андрей не понимал этого. Было в этом смирении что-то животное, недочеловеческое, но в то же время возвышенное, вызывающее необъяснимое почтение, потому что за смирением этим угадывалось сверхъестественное понимание какой-то очень глубокой, скрытой и вечной сущности происходящего, понимание извечной бесполезности, а значит, и недостойности противодействия. Запад есть Запад, Восток есть Восток. Строчка лживая, несправедливая, унизительная, но в данном случае она почему-то казалась уместной.

У себя в кабинете Андрей усадил Вана на стул - не на табурет для подследственных, а на стул секретаря сбоку от стола, - уселся сам и сказал:

- Ну, что там у тебя с ними произошло? Рассказывай.

И Ван сейчас же принялся рассказывать своим размеренным и повествовательным голосом:

- Неделю назад ко мне в дворницкую явился районный уполномоченный по трудоустройству и напомнил мне, что я грубо нарушаю закон о праве на разнообразный труд. Он был прав, я действительно грубо нарушал этот закон. Три раза мне приходили повестки с биржи, и три раза я выбрасывал их в мусор. Уполномоченный объявил мне, что дальнейшее манкирование грозит большими для меня неприятностями. Тогда я подумал: ведь бывают же случаи, когда машина оставляет человека на прежней работе. В тот же день я отправился на биржу и вложил свою трудовую книжку в распределительную машину. Мне не повезло. Я получил назначение директором обувного комбината. Но я заранее решил, что на новую службу не пойду, и остался дворником. Сегодня вечером за мной пришли двое полицейских и привели сюда. Вот как все было.

- Поня-атно, - протянул Андрей. Ничего ему было не понятно. - Слушай, хочешь чаю? Здесь можно попросить чаю с бутербродами. Бесплатно.



Страница сформирована за 0.09 сек
SQL запросов: 172