УПП

Цитата момента



Быстро поднятое упавшим не считается.
Это о хорошем настроении!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Я - герой. Быть героем легко. Если у тебя нет рук или ног - ты герой или покойник. Если у тебя нет родителей - надейся на свои руки и ноги. И будь героем. Если у тебя нет ни рук, ни ног, а ты к тому же ухитрился появиться на свет сиротой, - все. Ты обречен быть героем до конца своих дней. Или сдохнуть. Я герой. У меня просто нет другого выхода.

Рубен Давид Гонсалес Гальего. «Белым по черному»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/abakan/
Абакан

 КНИГА ВТОРАЯ

Часть четвертая. Господин советник

Вода лилась тепловатая и гнусная на вкус. Воронка душа была расположена неестественно высоко, рукой не достать, и вялые струи поливали все, что угодно, только не то, что нужно. Сток по обыкновению забило, и под ногами поверх решетки хлюпало. И вообще было отвратительно, что приходится ждать. Андрей прислушался: в раздевалке все еще бубнили и галдели. Кажется, поминалось его имя. Андрей скривился и принялся двигать спиной, стараясь поймать струю на хребет, - поскользнулся, схватился за шершавую бетонную стенку, выругался вполголоса. Черт бы их всех драл, могли бы все-таки догадаться - устроить отдельную душевую для правительственных сотрудников. Торчи тут теперь как корень…

На двери пород самым носом было нацарапано: «Посмотри направо», Андрей машинально посмотрел направо. Там было нацарапано: «Посмотри назад». Андрей спохватился. Знаем, знаем, в школе еще учили, сами писали… Он выключил воду. В раздевалке было тихо. Тогда он осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Слава богу, ушли…

Он вышел, ковыляя по грязноватому кафелю и брезгливо поджимая пальцы, и направился к своей одежде. Краем глаза он уловил какое-то движение в углу, покосился и обнаружил чьи-то заросшие черным волосом тощие ягодицы. Так и есть, обычная картина: стоит голый коленками на скамейке и глазеет в щель, где женская раздевалка. Аж окоченел весь от внимательности.

Андрей взял полотенце и стал вытираться. Полотенце было дешевенькое, казенное, пропахшее карболкой, воду оно не то чтобы впитывало, а как бы размазывало по коже.

Голый все глазел. Поза у него была неестественная, как у висельника, - дыру в стене провертел, видимо, подросток, низко и неудобно. Потом ему

там смотреть стало, конечно, не на что. Он шумно перевел дух, сел, опустив ноги, и увидел Андрея.

- Оделась, - сообщил он. - Красивая женщина.

Андрей промолчал. Он натянул брюки и принялся обуваться.

- Опять мозоль сорвал - пожалуйста… - снова сообщил голый, рассматривая свою ладонь. - Который раз уже. - Он развернул полотенце и с сомнением оглядел его с обоих сторон. - Я вот чего не понимаю, - продолжал си, вытирая голову. - Неужели нельзя сюда экскаватор пригнать? Ведь всех нас можно одним-единственным экскаватором заменить. Ковыряемся лопатами, как эти…

Андрей пожал плечами а проворчал что-то самому себе непонятное.

- А? - спросил голый, выставляя ухо из полотенца.

- Я говорю, экскаваторов всего два в городе, - сказал Андрей раздраженно. На правом ботинке лопнул шнурок, и уйти от разговора было теперь невозможно.

- Вот я и говорю - пригнали бы один сюда! - возразил голый, энергично растирая свою цыплячью волосатую грудку. - А то - лопатами… Лопатой, если угодно, надо уметь работать, а откуда, спрашиваю я, нам уметь, если мы из горплана?

- Экскаваторы нужны в другом месте, - проворчал Андрей. Проклятый шнурок никак не завязывался.

- В каком же это другом? - немедленно прицепился голый из горплана. - У нас же здесь, как я понимаю, Великая Стройка. А где же тогда экскаваторы? На Величайшей, что ли? Не слыхал про такую.

На черта ты мне сдался с тобой спорить, подумал Андрей злобно. И чего я, в самом деле, с ним спорю? Соглашаться с ним надо, а не спорить. Поддакнул бы ему пару раз, он бы и отвязался бы… Нет, не отвязался бы он все равно, о голых бабах бы принялся рассуждать - как ему полезно на них любоваться. Недотыкомка.

- Что вы поете, в самом деле? - сказал он, выпрямляясь. - Всего-то час в сутки просят вас поработать, а вы уже разнылись, будто вам карандаш в задний проход завинчивают… Мозоль он, видите ли, сорвал! Травма производственная…

Голый человек из горплана ошеломленно смотрел на него, приоткрыв рот. Тощий, волосатый, с подагрическими коленками, с полным брюшком…

- Ведь для себя же! - продолжал Андрей, с ожесточением затягивая галстук. - Ведь не на дядю - на себя самого просят поработать! Нет, опять они недовольны, опять им все неладно. До Поворота, небось, дерьмо возил, а теперь в горплане служит, а все-таки поет…

Он надел пиджак и принялся скатывать комбинезон. И тут человек из горплана подал наконец голос:

- Позвольте, сударь! - вскричал он обиженно. - Да я же совсем не в том смысле! Я - только имел в виду рациональность, эффективность… Странно даже! Я, если угодно, сам мэрию брал!.. Я и говорю вам, что если Великая Стройка, то все самое лучшее и должно быть сюда… И вы на меня не извольте кричать!..

- А-а, разговаривать тут с вами… - сказал Андрей и, на ходу заворачивая комбинезон в газету, пошел из раздевалки.

Сельма уже ждала его, сидя на скамеечке поодаль. Она задумчиво курила, глядя в сторону котлована, привычно положив ногу на ногу, - свежая и розовая после душа. Андрея неприятно кольнуло, что этот волосатый недоносок, очень может быть, пускал слюни и глазел в щель именно на нее. Он подошел, остановился рядом и положил ладонь ей на прохладную шею.

- Пойдем?

Она подняла на него глаза, улыбнулась и потерлась щекой о его руку.

- Давай покурим, - предложила она.

- Давай, - согласился он, сел и тоже закурил.

В котловане копошились сотни людей, летела земля с лопат, вспыхивало солнце на отточенном железе. Груженые грунтом подводы вереницей тянулись по противоположному склону, у штабелей бетонных плит скапливалась очередная смена. Ветер крутил красноватую пыль, доносил обрывки маршей из репродукторов, установленных на цементных столбах, раскачивал огромные фанерные щиты с выцветшими лозунгами: «Гейгер сказал: надо! Город ответил: сделаем!», «Великая Стройка - удар по нелюдям!», «Эксперимент - над экспериментаторами!».

- Отто обещал - сегодня ковры будут, - сказала Сельма.

- Это хорошо, - обрадовался Андрей. - Бери самый большой. Положим в гостиной на полу.

- Я хотела тебе в кабинет. На стену. Помнишь, я еще в прошлом году говорила, как только мы въехали?..

- В кабинет? - задумчиво произнес Андрей. Он представил себе свой кабинет, ковер и оружие. Это выглядело. - Правильно, - сказал он. - Оч хор. Давай в кабинет.

- Только Румеру обязательно позвони, - сказала Сельма. - Пусть даст человека.

- Сама позвони, - сказал Андрей. - Мне некогда будет… А впрочем, ладно, позвоню. Куда тебе его прислать? Домой?

- Нет, прямо на базу. Ты к обеду будешь?

- Буду, наверное. Между прочим, Изя давно напрашивается зайти.

- Ну, и очень хорошо! Сегодня же на вечер и зови. Сто лет мы уже не собирались. И Вана надо позвать, вместе с Мэйлинь…

- Умгу, - сказал Андрей. Насчет Вана он как-то не подумал. - А кроме Изи ты из наших кого-нибудь собираешься позвать? - спросил он осторожно.

- Из наших? Полковника можно позвать… - нерешительно проговорила Сельма. - Он славный… Вообще, если кого-нибудь и звать сегодня из наших, то в первую очередь Дольфюсов. Мы у них уже два раза были, неудобно.

- Если бы без жены… - сказал Андрей.

- Без жены невозможно.

- Знаешь, что, - сказал Андрей, - ты им пока не звони, а вечером посмотрим. - Ему было совершенно ясно, что Ван и Дольфюсы никак не сочетаются. - Может, лучше Чачуа позовем?

- Гениально! - сказала Сельма. - Мы его на Дольфюсиху напустим. Всем будет хорошо. - Она бросила окурок. - Пошли?

Из котлована, направляясь к душевой, потянулась, пыля, очередная толпа Великих Строителей - потных, громогласных, грегочущих работяг с Литейного.

- Пошли, - сказал Андрей.

По заплеванной песчаной аллейке между двумя рядами жиденьких свежепосаженных липок они вышли на автобусную остановку, где еще стояли два битком набитых облупленных автобуса. Андрей поглядел на часы: до отправления автобусов оставалось семь минут. Из переднего автобуса раскрасневшиеся бабы выпихивали какого-то пьяного. Пьяный хрипло орал, и бабы тоже орали истеричными голосами.

- С хамами поедем или пешком? - спросил Андрей.

- А у тебя время есть?

- Есть. Пошли, над обрывом пройдемся. Там попрохладней.

Сельма взяла его под руку, они свернули налево, в тень старого пятиэтажного дома, обстроенного лесами, и по мощеной булыжником улочке направились к обрыву.

Район был здесь глухой, заброшенный. Пустые ободранные домишки стояли вкривь и вкось, мостовые проросли травой. До Поворота и сразу после в этих мостах было небезопасно появляться не только ночью, но и днем - кругом здесь были притоны, малины, хавиры, селились здесь самогонщики, скупщики краденого, профессиональные охотники за золотом, проститутки-наводчицы и прочая сволочь. Потом за них взялись: одних выловили и отправили в поселения на болотах - батрачить у фермеров, других - мелкую шпану - просто разогнали кого куда, кое-кого в суматохе поставили к стенке, а все, что нашлось здесь ценного, реквизировали в пользу города. Кварталы опустели. Попервоначалу еще ходили здесь патрули, потом их сняли за ненадобностью, а в самое последнее время было всенародно объявлено, что трущобы эти подлежат сносу, а на их месте, вдоль всего обрыва в пределах городской черты, будет разбита парковая полоса - развлекательнопрогулочный комплекс.

Сельма и Андрей обогнули последнюю развалюху и пошли вдоль обрыва по колено в высокой сочной траве. Здесь было прохладно - из пропасти накатывал волнами влажный холодный воздух. Сельма чихнула, и Андрей обнял ее за плечи. Гранитный парапет еще не дотянули до этих мест, и Андрей инстинктивно старался держаться подальше от края обрыва - шагах в пяти-шести.

Над обрывом каждый человек чувствовал себя странно. Причем у всех, по-видимому, возникало здесь одинаковое ощущение, будто мир, если глядеть на него отсюда, явственно делится на две равные половины. К западу - неоглядная сине-зеленая пустота - не море, не небо даже - именно пустота синевато-зеленоватого цвета. Сине-зеленое Ничто. К востоку - неоглядная, вертикально вздымающаяся желтая твердь с узкой полоской уступа, по которому тянулся Город. Желтая Стена. Желтая абсолютная Твердь.

Бесконечная Пустота к западу и бесконечная Твердь к востоку. Понять эти две бесконечности не представлялось никакой возможности. Можно было только привыкнуть. Те, кто привыкнуть не мог или не умел, на обрыв старались не ходить, а поэтому здесь редко кого можно было встретить. Сейчас сюда выходили разве что влюбленные парочки, да и то, главным образом, по ночам. По ночам в пропасти что-то светилось слабым зеленоватым светом, будто там, в бездне, что-то тихо гнило из века в век. На фоне этого свечения черный лохматый край обрыва виден был прекрасно, а трава здесь всюду была на удивление высокая и мягкая…

- А вот когда мы построим дирижабли, - сказала вдруг Сельма, - мы тогда как - подниматься будем вверх или опускаться в этот обрыв?

- Какие дирижабли? - рассеянно спросил Андрей.

- Как - какие? - удивилась Сельма, и Андрей спохватился.

- А, аэростаты! - сказал он. - Вниз. Вниз, конечно. В обрыв.

Среди большинства горожан, ежедневно отрабатывающих свой час на Великой Стройке, было распространено мнение, будто строится гигантский завод дирижаблей. Гейгер полагал, что такое мнение следует пока всячески поддерживать, ничего при этом, однако, прямо не утверждая.

- А почему вниз? - спросила Сельма.

- Ну, видишь ли… Мы пробовали поднимать воздушные шары - без людей, конечно. Что-то там с ними наверху происходит - они взрываются по непонятной причине. Выше километра еще ни один не поднялся.

- А что там, внизу, может быть? Как ты думаешь?

Андрей пожал плечами.

- Представления не имею.

- Эх ты, ученый! Господин советник.

Сельма подобрала в траве обломок какой-то старой доски с кривым ржавым гвоздем и швырнула в пропасть.

- По кумполу там кому-нибудь, - сказала она.

- Не хулигань, - сказал Андрей миролюбиво.

- А я такая, - сказала Сельма. - Забыл?

Андрей посмотрел на нее сверху вниз.

- Нет, не забыл, - сказал он. - Хочешь, в траву завалю сейчас?

- Хочу, - сказала Сельма.

Андрей огляделся. На крыше ближайшей развалюхи, свесив ноги, курили двое каких-то в кепках. Тут же рядом, покосившись на груде мусора, стояла грубо сколоченная тренога с чугунной бабой на корявой цепи.

- Глазеют, - сказал он. - Жаль. Я бы тебе показал, госпожа советница.

- Давай вали ее, чего время теряешь! - пронзительно крикнули с крыши. - Лопух молодой!..

Андрей притворился, что не слышит.

- Ты сейчас прямо домой? - спросил он.

Сельма посмотрела на часы.

- В парикмахерскую надо зайти, - сказала она.

У Андрея вдруг появилось незнакомое будоражащее ощущение. Он вдруг как-то очень явственно осознал, что вот он - советник, ответственный работник личной канцелярии президента, уважаемый человек, что у него есть жена, красивая женщина, и дом - богатый, полная чаша, - и что вот жена его идет сейчас в парикмахерскую, потому что вечером они будут принимать гостей, не пьянствовать беспорядочно, а держать солидный прием, и гости будут не кто-нибудь, а люди все солидные, значительные, нужные, самые нужные в Городе. Это было ощущение неожиданно осознанной зрелости, собственной значимости, ответственности, что ли. Он был взрослым человеком, вполне определившимся, самостоятельным, семейным. Он был зрелый мужчина, твердо стоящий на собственных ногах. Не хватало только детей - все остальное у него было как у настоящих взрослых…

- Здравия желаю, господин советник! - произнес почтительный голос.

Оказывается, они уже вышли из заброшенного квартала. Слева потянулся гранитный парапет, под ноги легли узорные бетонные плиты, справа и впереди поднялась белесая громада Стеклянного Дома, а на пути стоял, вытянувшись и приложив два пальца к козырьку форменной фуражки, молодой опрятный негр-полицейский в голубоватой форме внешней охраны.

Андрей рассеянно кивнул ему и сказал Сельме:

- Извини, ты что-то говорила, я задумался…

- Я говорю: не забудь позвонить Румеру. Мне ведь теперь человек понадобится не только для ковра. Вина надо принести, водки… Полковник любит виски, а Дольфюс - пиво… Я возьму, пожалуй, сразу ящик…

- Да! Пусть в сортире плафон сменят! - сказал Андрей. - А ты сделай мясо по-бургундски. Амалию тебе прислать?..

Они расстались у поперечной дорожки, ведущей к Стеклянному Дому - Сельма пошла дальше, а Андрей, проводив ее (с удовольствием) глазами, свернул и направился к западному подъезду.

Обширная, выложенная бетонными плитами площадь вокруг здания была пуста, лишь кое-где виднелись голубые мундиры охраны. Под густыми деревьями, окаймлявшими площадь, торчали, как всегда, зеваки из новичков - жадно ели глазами вместилище власти, - а пенсионеры с тросточками давали им пояснения.

 У подъезда стоял уже драндулет Дольфюса, капот был, как всегда, поднят, из двигателя выпячивалась затянутая в сверкающий хром нижняя часть шофера. И тут же смердел грязный, прямо с болот, грузовик фермерского вида - над бортами неопрятно торчали красно-синие конечности какой-то ободранной говядины. Над говядиной вились мухи. Хозяин грузовика, фермер, ругался в дверях с охраной. Ругались они, видимо, довольно давно: уже дежурный начальник охраны был здесь и трое полицейских, и еще двое неторопливо приближались, поднимаясь по широким ступеням с площади.

Фермер показался Андрею знакомым - длинный, как жердь, тощий мужик с обвисшими усами. От него пахло потом, бензином и перегаром. Андрей показал свой пропуск и прошел в вестибюль, успевши уловить, однако, что мужик требовал лично президента Гейгера, а охрана внушала ему, что здесь служебный ход и что ему, мужику, надлежит обогнуть здание и попытать счастья в бюро приемной. Голоса спорящих постепенно возвышались.

Андрей поднялся в лифте на пятый этаж и вступил в дверь, на которой красовалась черно-золотая надпись: «Личная канцелярия президента по вопросам науки и техники». Сидевшие у входа курьеры встали, когда он вошел, и одинаковым движением спрятали за спины дымящиеся окурки. Больше в белом широком коридоре никого не было видно, однако из-за дверей, совсем как когда-то в редакции, доносились телефонные звонки, деловые диктующие голоса, треск пишущих машинок. Канцелярия работала на полном ходу. Андрей распахнул дверь с табличкой «Советник А. Воронин» и вступил в свою приемную.

Здесь тоже поднялись ему навстречу: толстый, вечно потеющий начальник геодезического сектора Кехада; апатичный, скорбный видом, белоглазый заведующий отделом кадров Варейкис; вертлявая стареющая тетка из финансового управления и какой-то незнакомый мальчишка спортивного вида - надо думать, новичок, ожидающий представления. А из-за своего столика с машинкой у окна проворно поднялась, улыбаясь ему, его личный секретарь Амалия.

- Здравствуйте, здравствуйте, господа, - громко сказал Андрей, изображая самую благодушную улыбку. - Прошу прощения! Проклятые автобусы набиты битком, пришлось пешкодралить от самой стройки…

Он принялся пожимать руки: потную лапищу Кехады, вялый плавник Варейкиса, горсть сухих костей финансовой тетки (какого черта она ко мне приперлась? Что ей тут могло понадобиться?) и чугунную лопату насупившегося новичка.

- Я думаю, даму мы пропустим вперед… - говорил он. - Мадам, прошу вас (это финансовой тетке)… Что-нибудь срочное есть (это вполголоса Амалии)? Благодарю вас (он взял протянутую телефонограмму и распахнул дверь в кабинет)… Прошу, мадам, прошу…

На ходу разворачивая телефонограмму, он прошел к столу, глядя в бумагу, показал тетке рукой в кресло, потом сел сам и положил телефонограмму пород собой.

- Слушаю вас.

Тетка затарахтела. Андрей, улыбаясь уголками губ, внимательно ее слушал, постукивая карандашиком по телефонограмме. Все было ему ясно с первых же слов.

- Простите, - прервал он ее через полторы минуты. - Я вас понял. Собственно, у нас не принято принимать людей по протекции. Однако в вашем случае мы, несомненно, имеем дело с неким исключением. Если ваша дочь действительно настолько интересуется космографией, что занималась ею самостоятельно, еще в школе… Позвоните, прошу вас, моему заведующему кадрами. Я поговорю с ним. - Он встал. - Несомненно, такие амбиции у молодежи надлежит всячески приветствовать и поощрять… - Он проводил ее до двери. - Это вполне в духе нового времени… Не благодарите меня, мадам, я просто выполнил свой долг. Всего наилучшего…

Он вернулся к столу и перечитал телефонограмму. «Президент приглашает г-на советника Воронина в свой кабинет к 14.00». Все. По какому делу? Зачем? Что с собой иметь? Странно… Скорее всего Фриц просто соскучился и хочет потрепаться. Четырнадцать ноль-ноль - это время обеденного перерыва. Значит, обедаем у президента… Он снял трубку внутреннего телефона.

- Амалия, давайте Кехаду.

Дверь отворилась, и вошел Кехада, ведя за собой за рукав спортивного юнца.

- Хочу представить вам, господин советник, - начал он прямо с порога, - вот этого молодого человека… Дуглас Кетчер… Он - новичок, прибыл

всего месяц назад, и ему скучно сидеть на одном месте.

- Ну, - сказал Андрей, засмеявшись, - нам всем скучно сидеть на одном моете. Очень рад, Кетчер. Откуда вы родом? Из какого времени?

- Даллас, штат Техас, - неожиданно глубоким басом проговорил юнец, стеснительно улыбаясь. - Шестьдесят третий год.

- Что-нибудь кончали?

- Нормальный колледж. Потом много ходил с геологами. Разведка нефти.

- Отлично, - сказал Андрей. - Это то, что нам нужно. - Он поиграл карандашом. - Вы, возможно, не знаете этого, Кетчер, но у нас здесь принято спрашивать: почему? Вы бежали? Или вы искали приключений? Или вас заинтересовал Эксперимент?..

Дуглас Кетчер насупился, взял в кулак правой руки большой палец левой, посмотрел в окно.

- Можно сказать, что я бежал, - пробубнил он.

- У них там президента застрелили, - пояснил Кехада, утирая лицо платком. - Прямо у него в городе…

- Ах, вот как! - сказал Андрей понимающе. - Вы каким-то образом попали под подозрение?

Юнец замотал головой, а Кехада сказал:

- Нет, не в этом дело. Это длинная история. Они возлагали на этого президента большие надежды, он был у них кумиром… словом - психология.

- Проклятая страна, - изрек юнец. - Ничто им не поможет.

- Так-так, - сказал Андрей, сочувственно кивая. - Но вы знаете, что Эксперимент мы больше не признаем?

Юнец пожал могучими плечами.

- Мне это все равно. Мне здесь нравится. Только я не люблю сидеть на одном месте. В городе мне скучновато. А мистер Кехада предложил мне пойти в экспедицию…

- Я хочу его послать для начала в группу Сона, - сказал Кехада. - Парень он крепкий, кое-какой опыт у него есть, а найти людей для работы в джунглях вы знаете, как трудно.

- Ну что ж, - сказал Андрей. - Я очень рад, Кетчер. Вы мне нравитесь. Надеюсь, так будет и впредь.

Кетчер неловко кивнул и поднялся, Кехада тоже встал, отдуваясь.

- Еще одно, - сказал Андрей, поднимая палец. - Хочу предупредить вас, Кетчер, Город и Стеклянный Дом заинтересованы в том, чтобы вы учились. Нам не нужны простые исполнители, их у нас хватает. Мы нуждаемся в подготовленных кадрах. Уверен, что из вас может получиться отличный инженер-нефтяник… Как у него с индексом, Кехада?

- Восемьдесят семь, - сказал Кехада, ухмыляясь.

- Ну, вот видите… У меня есть все основания быть уверенным в вас.

- Постараюсь, - буркнул Дуглас Кетчер и посмотрел на Кехаду.

- У вас все, - сказал Кехада.

- У меня тоже все, - сказал Андрей. - Всего наилучшего… И запустите ко мне Варейкиса.

Как обычно, Варейкис не вошел, а вдвинулся в кабинет по частям, то и дело оглядываясь в щель приоткрытой двери. Потом он плотно закрыл дверь, неслышно подковылял к столу и сел. Скорбь на его лице обозначилась яснее, углы губ совсем опустились.

- Чтобы не забыть, - сказал Андрей. - Тут была эта баба из финансового управления…

- Знаю, - тихо сказал Варейкис. - Дочка.

- Да. Так вот, я не возражаю.

- К Кехаде, - не то спросил, не то приговорил Варейкис.

- Нет, думаю, лучше к расчетчикам.

- Хорошо, - сказал Варейкис и вытащил из внутреннего кармана пиджака блокнот. - Инструкция ноль-семнадцать, - сказал он совсем тихо.

- Да?

- Закончен очередной конкурс, - так же тихо сказал Варейкис. - Выявлено восемь сотрудников с индексом интеллигентности ниже положенных семидесяти пяти.

- Почему - семидесяти пяти? По инструкции предельный индекс шестьдесят семь.

- Согласно разъяснению личной канцелярии президента по кадрам, - губы Варейкиса едва шевелились, - предельный индекс интеллигентности для сотрудников личной канцелярии президента по науке и технике составляет семьдесят пять.

- Ах вот как… - Андрей почесал темя. - Гм… Ну что ж, это логично.

- Кроме того, - продолжал Варейкис, - пятеро из этих восьми не дотягивают и до шестидесяти семи. Вот список.

Андрей взял список, просмотрел. Полузнакомые имена и фамилии, двое мужчин и шестеро женщин…

- Позвольте, - сказал он, нахмурившись. - Амалия Торн… Это же моя Амалия! Что еще за фокусы?

- Пятьдесят восемь, - сказал Варейкис.

- А в прошлый раз?

- В прошлый раз меня здесь еще не было.

- Она же секретарь! - сказал Андрей. - Мой. Мой личный секретарь!

Варейкис уныло молчал. Андрей еще раз проглядел описок. Рашидов… Это, кажется, геодезист… Кто-то его хвалил. Или ругал?.. Татьяна Постник. Оператор. А, это такая с кудряшками, милая такая мордашка, что-то у нее с Кехадой было… хотя нет, это другая…

- Ладно, - сказал он. - С этим я разберусь, и мы еще поговорим. Хорошо, если бы вы по своей линии запросили разъяснений по поводу таких должностей, как секретарша, оператор… по поводу вспомогательного персонала. Не можем же мы предъявлять к ним такие же требования, как к научным сотрудникам. В конце концов, у нас и курьеры числятся…

- Слушаю, - сказал Варейкис.

- Что-нибудь еще? - спросил Андрей.

- Да. Инструкция ноль-ноль-три.

Андрей сморщился.

- Не помню.

- Пропаганда Эксперимента.

- А, - сказал Андрей. - Ну?

- Имеют место систематические сигналы по поводу следующих лиц.

Варейкис положил перед Андреем еще один листок бумаги. В списке было всего три фамилии. Все мужчины. Все трое - начальники секторов. Основных. Космографии, социальной психологии и геодезии. Салливен, Бутц и Кехада. Андрей побарабанил пальцами по списку. Экая напасть, подумал он. Опять двадцать пять за рыбу деньги. Впрочем, спокойствие. Не будем зарываться. Эту дубину все равно ничем не прошибешь, а мне с ним еще работать и работать…

- Неприятно, - произнес он. - Очень неприятно. Полагаю, информация проверена? Ошибок нет?

- Перекрестная и неоднократно подтвердившаяся информация, - бесцветным голосом сказал Варейкис. - Салливен утверждает, что Эксперимент над Городом продолжается. По его словам, Стеклянный Дом, пусть даже помимо своей воли, продолжает осуществлять линию Эксперимента. Утверждает, что Поворот есть всего лишь один из этапов Эксперимента…

Святые слова, подумал Андрей. Изя то же самое говорит, и Фрицу это очень не нравится. Только Изе разрешается, а Салливену, бедняге, нельзя.

- Кехада, - продолжал Варейкис. - При подчиненных восхищается научно-технической мощью гипотетических экспериментаторов. Принижает ценность деятельности президента и президентского совета. Дважды уподоблял эту деятельность мышиной возне в картонной коробке из-под обуви…

Андрей слушал, опустив глаза. Лицо он держал каменным.

- Наконец, Бутц. Неприязненно отзывается лично о президенте. В нетрезвом виде назвал существующее политическое устройство диктатурой посредственности над кретинами.

Андрей не удержался - крякнул. Черт их за язык тянет, с раздражением подумал он, отталкивая от себя листок. Элита называется - сами себе на голову гадят…

- И все-то вы знаете, - сказал он Варейкису. - И все-то вам известно…

Не надо было этого говорить. Глупо. Варейкис, не мигая, скорбно глядел ему в лицо.

- Прекрасно работаете, Варейкис, - сказал Андрей. - Я за вами, как за каменной стеной… Полагаю, эта информация, - он постучал ногтем по листку, - уже переправлена по обычным каналам?

- Будет переправлена сегодня, - сказал Варейкис. - Я был обязан предварительно поставить в известность вас.

- Прекрасно, - бодро сказал Андрей. - Переправляйте. - Он сколол булавкой оба листочка и положил их в синий бювар с надписью «На доклад президенту». - Посмотрим, что решит по этому поводу наш Румер…

- Поскольку информация такого рода поступает не впервые, - сказал Варейкис, - я полагаю, что господин Румер будет рекомендовать снять этих людей с ведущих постов.

Андрей посмотрел на Варейкиса, стараясь сфокусировать глаза где-то подальше за его спиной.

- Вчера я был на просмотре новой картины, - сказал он. - «Голые и боссы». Мы ее одобрили, так что скоро она пойдет широким экраном. Очень, очень советую вам ее посмотреть. Там, знаете ли, так…

Он принялся неторопливо и подробно излагать Варейкису содержание этой чудовищной пошлятины, которая, впрочем, действительно, очень понравилась Фрицу, да и не ему одному. Варейкис молча слушал, время от времени кивая в самых неожиданных местах - как бы спохватываясь. Лицо его по-прежнему не выражало ничего, кроме уныния и скорби. Видно было, что он уже давно потерял нить и ничегошеньки не понимает. В самый кульминационный момент, когда до Варейкиса явно дошло, что ему придется выслушать все до самого конца, Андрей прервал себя, откровенно зевнул и сказал благодушно:

- Ну и так далее, в том же духе. Обязательно посмотрите… Кстати, какое впечатление произвол на вас молодой Кетчер?

Варейкис заметно встрепенулся.

- Кетчер? Пока у меня такое впечатление, что с ним все в порядке.

- У меня тоже, - сказал Андрей. Он взялся за телефонную трубку. - У вас есть еще что-нибудь ко мне, Варейкис?

Варейкис поднялся.

- Нет, - сказал он. - Больше ничего. Разрешите идти?

Андрей благосклонно покивал ему и сказал в трубку:

- Амалия, кто там еще?

- Эллизауэр, господин советник.

- Какой еще Эллизауэр? - спросил Андрей, наблюдая, как Варейкис осторожно, по частям выдвигается из кабинета.

- Заместитель начальника транспортного отдела. По поводу темы «Аквамарин».

- Пусть подождет. Принесите почту.

Амалия появилась из пороге через минуту, и всю эту минуту Андрей, покряхтывая, растирал себе бицепсы и шевелил поясницей, все приятно ныло после часа усердной работы с лопатой в руках, и он, как всегда, рассеянно думал, какая это, в сущности, хорошая зарядка для человека, ведущего по преимуществу сидячий образ жизни.

Амалия плотно прикрыла за собой дверь и, простучав по паркету высокими каблуками, остановилась рядом с ним, положив на стол папку с корреспонденцией. Он привычно обнял ее узкие твердые бедра, обтянутые прохладным шелком, похлопал по ляжке, а другой рукой открыл папку.

- Ну-с, что тут у нас? - бодро сказал он.

Амалия так и таяла у него под ладонью, она даже дышать перестала. Смешная девка и верная, как пес. И дело знает. Он посмотрел на нее снизу вверх. Как всегда в минуты ласки, лицо у нее сделалось бледное и испуганное, и когда глаза их встретились, она нерешительно положила узкую горячую ладонь ему на шею под ухом. Пальцы у нее дрожали.

- Ну что, малышка? - сказал он ласково. - Есть в этом хламе что-нибудь важное? Или мы с тобой сейчас запрем дверь и переменим позу?

Это у них было такое кодовое обозначение для развлечений в кресле и на ковре. Про Амалию он никогда не мог бы рассказать, какова она в постели. В постели он с ней ни разу не был.

- Тут проект финансовой сметы… - слабым голоском произнесла Амалия. - Потом всякие заявления… Ну, и личные письма, я их не вскрывала.

- И правильно сделала, - сказал Андрей. - Вдруг там от какой-нибудь красотки…

Он отпустил ее, и она слабо вздохнула.

- Посиди, - сказал он. - Не уходи, я быстро.

Он взял первое попавшееся письмо, разорвал конверт, пробежал, сморщился. Оператор Евсеенко сообщал про своего непосредственного шефа Кехаду, что тот «допускает высказывания в адрес руководства и лично господина советника». Андрей знал этого Евсеенко хорошо. Странный на редкость был человек и на редкость невезучий - несчастный во всех своих начинаниях. В свое время он поразил воображение Андрея, когда хвалил военное время сорок второго года под Ленинградом. «Хорошо тогда было, - говорил он с какой-то даже мечтательностью в голосе. - Живешь, ни о чем не думаешь, а если чего надо - скажешь солдатам, они достанут…» Отвоевался он капитаном и за всю войну убил одного единственного человека - собственного политрука. Они тогда выходили из окружения, Евсеенко увидел, что политрука взяли немцы и обшаривают ему карманы. Тогда он выпалил в них из-за кустов, убил политрука и убежал. Очень он себя за этот поступок хвалил: они бы его запытали. Ну что с ним, дураком, делать? Шестой донос уже пишет. И ведь не Румеру пишет, не Варейкису, а мне. Забавнейший психологический выверт. Если написать Варейкису или Румеру, Кехаду привлекут. А я Кехаду не трону, все про него знаю, но не трону, потому что ценю и прощаю, это всем известно. Вот и получается, что и гражданский долг вроде бы выполнен, и человека не загубили… Экий урод все-таки, прости, господи…

Андрей смял письмо, выбросил в корзину и взял следующее. Почерк на конверте показался ему знакомым, очень характерный почерк. Обратного адреса не было. Внутри конверта оказался листок бумаги, текст был напечатан на машинке - копия, и не первая, - а внизу была приписка от руки. Андрей прочитал, ничего не понял, перечитал еще раз, похолодел и взглянул на часы. Потом сорвал трубку с белого телефона и набрал номер.

- Советника Румера, срочно! - гаркнул он не своим голосом.

- Советник Румер занят.

- Говорит советник Воронин! Я сказал - срочно!

- Простите, господин советник. Советник Румер у президента…

Андрей швырнул трубку и, отпихнув оторопевшую Амалию, бросился к двери. Уже схватившись за пластмассовую ручку, он понял, что поздно, все равно уже не успеть. Если все это правда, конечно. Если это не идиотский розыгрыш…

Он медленно подошел к окну, взялся за обшитый бархатом поручень и стал смотреть на площадь. Там было пусто, как всегда. Маячили голубые мундиры, в тени под деревьями торчали зеваки, старушка проковыляла, толкая перед собой детскую коляску. Проехал автомобиль. Андрей ждал, вцепившись в поручень.

Амалия подошла к нему сзади, тихонько коснулась плеча.

- Что случилось? - спросила она шепотом.

- Отойди, - сказал он, не оборачиваясь. - Сядь в кресло.

Амалия исчезла, Андрей снова поглядел на часы. На его часах уже прошла лишняя минута. Конечно, подумал он. Не может быть. Идиотский розыгрыш. Или шантаж… И в этот момент из-под деревьев появился и неторопливо двинулся через площадь какой-то человек. Он казался совсем маленьким с этой высоты и с этого расстояния, и Андрей не узнавал его. Он помнил, что тот был худощавый и стройный, а этот выглядел грузным, разбухшим, и только в самую последнюю минуту до Андрея дошло - почему. Он зажмурился и попятился от окна.

На площади грохнуло - гулко и коротко. Дрогнули и задребезжали рамы, и сейчас же где-то внизу с раздражающим дребезгом посыпались стекла. Задавленно вскрикнула Амалия, а на площади внизу завопили истошными голосами…

Отстраняя одной рукой рвущуюся не то к нему, не то к окну Амалию, Андрей заставил себя открыть глаза и смотреть. Там, где был человек, стоял желтоватый столб дыма, и за дымом ничего не было видно. Со всех сторон к этому месту бежали голубые мундиры, а поодаль, под деревьями, быстро росла толпа. Все было кончено.

Андрей, не чувствуя ног, вернулся к столу, сел и снова взял письмо.

«Всем сильным ублюдочного мира сего!

Я ненавижу ложь, по правда ваша еще хуже лжи. Вы превратили Город в благоустроенный хлев, а граждан Города - в сытых свиней. Я не хочу быть сытой свиньей, но я не хочу быть и свинопасом, а третьего в вашем чавкающем мире не дано. В своей правоте вы самодовольны и бездарны, хотя когда-то многие из вас были настоящими людьми. Есть среди вас и мои бывшие друзья, к ним я обращаюсь в первую очередь. Слова не действуют на вас, и я подкрепляю их своей смертью. Может быть, вам станет стыдно, может быть - страшно, а может быть - просто неуютно в вашем хлеву. Это все, на что мне осталось надеяться. Господь да покарает вашу скуку! Это не мои слова, но я под ними с восторгом подписываюсь - Денни Ли».

Все это было напечатано на машинке, под копирку, третья или даже четвертая копия. А ниже шла приписка от руки:

«Милый Воронин, прощай! Я взорвусь сегодня в тринадцать ноль-ноль на площади перед Стеклянным Домом. Если письмо не опоздает, можешь посмотреть, как это произойдет, но не надо мне мешать - будут только лишние жертвы. Твой бывший друг и заведующий отделом писем твоей бывшей газеты - Денни».

Андрей поднял глаза и увидел Амалию.

- Помнишь Денни? - сказал он. - Денни Ли, завписьмами…

Амалия молча кивнула, потом лицо ее вдруг словно скомкало ужасом.

- Не может быть! - сказала она хрипло. - Неправда…

- Взорвался… - сказал Андрей, с трудом шевеля губами. - Динамитом, наверное, обвязался. Под пиджаком.

- Зачем? - сказала Амалия. Она закусила губу, глаза ее налились слезами, слезы побежали по маленькому белому лицу, повисли на подбородке.

- Не понимаю, - сказал Андрей беспомощно. - Ничего не понимаю… - Он бессмысленно уставился в письмо. - Виделись же недавно… Ну, ругались, ну, спорили… - Он снова посмотрел на Амалию. - Может, он приходил ко мне на прием? Может, я его не принял?

Амалия, закрыв лицо руками, трясла головой.

И вдруг Андрей почувствовал злость. Даже не злость, а бешеное раздражение, какое испытал сегодня в раздевалке после душа. Какого дьявола! Какого еще им рожна?! Чего им не хватает, этой швали?.. Идиот! Что он этим доказал? Свиньей он не кочет быть, свинопасом он не хочет быть… Скучно ему! Ну и катись к такой матери со своей скукой!..

- Перестань реветь! - заорал он на Амалию. - Вытри сопли и ступай к себе.

Он отшвырнул от себя бумаги, вскочил и снова подошел к окну.

На площади чернела огромная толпа. В центре этой толпы было пустое серое пространство, оцепленное голубыми мундирами, и там копошились люди в белых халатах. Карета «скорой помощи» надрывно завывала сиреной, пытаясь расчистить себе дорогу…

…Ну и что же ты все-таки показал? Что не хочешь с нами жить? А зачем это было доказывать и кому? Что ненавидишь нас? Зря. Мы делаем все, что нужно. Мы не виноваты, что они свиньи. Они были свиньями и до нас, и после нас они останутся свиньями. Мы можем только накормить их и одеть, и избавить от животных страданий, а духовных страданий у них сроду не было и быть не может. Что мы - мало сделали для них? Посмотри, каким стал Город. Чистота, порядок, прошлого бардака и в помине нет, жратвы - вволю, тряпок

- вволю, скоро и зрелищ будет вволю, дай только срок, - а что им еще нужно?.. А ты, ты что сделал? Вот отскребут сейчас санитары кишки твои от асфальта - вот и все твои дела… А нам работать и работать, целую махину ворочать, потому что все, чего мы пока добились, это только начало, это все еще нужно сохранить, милый мой, а сохранивши - приумножить… Потому что на Земле, может быть, и нет над людьми ни бога, ни дьявола, а здесь - есть… Демократ ты вонючий, народник-угодник, брат моих братьев…

Но перед глазами у него все стоял Денни, каким он был в последнюю их встречу, месяц или два назад, - усохший весь какой-то, замучанный, словно больной, и тайный какой-то ужас прятался в его потухших печальных глазах,

- я как он сказал в самом конце беспорядочного и бестолкового спора, уже поднявшись и бросив на серебряное блюдечко смятые бумажки: «Господи, ну чего ты расхвастался передо мной? Живот он кладет на алтарь… Для чего? Людей накормить от пуза! Да разве же это задача? В задрипанной Дании это уже умеют делать много лет. Ладно, пусть я не имею права, как ты выражаешься, распинаться от имени всех. Пусть не все, но мы-то с тобой точно знаем, что людям не это надо, что по-настоящему нового мира так не построишь!..» «А как же, мать твою туда и сюда, его строить? Как?!» - заорал тогда Андрей, но Денни только махнул рукой и не стал больше разговаривать.

Зазвонил белый телефон. Андрей нехотя вернулся к столу и взял трубку.

- Андрей? Это Гейгер говорит.

- Здравствуй, Фриц.

- Ты его знал?

- Да.

- И что ты об этом думаешь?

- Истерик, - сказал Андрей сквозь зубы. - Слякоть.

Гейгер помолчал.

- Письмо ты получил от него?

- Да.

- Странный человек, - сказал Гейгер. - Ну ладно. Жду тебя к двум.

Андрей положил трубку, и телефон зазвонил снова. На этот раз звонила Сельма. Она была очень встревожена. Слух о взрыве уже докатился до Белого Двора, по дороге, разумеется, исказился до неузнаваемости, и теперь на Белом Дворе царила тихая паника.

- Да цело, цело все, - сказал Андрей. - И я цел, и Гейгер цел, и Стеклянный Дом цел… Ты Румеру звонила?

- Какой, к черту, Румер? - возмутилась Сельма. - Я без памяти из салона прибежала - Дольфюсиха туда ворвалась, вся белая, штукатурка сыплется, и вопит, что на Гейгера было покушение и полдома снесло…

- Ну ладно, - сказал Андрей нетерпеливо. - Мне некогда.

- Ты можешь мне сказать, что произошло?

- Один маньяк… - Андрей остановился, спохватившись. - Болван какой-то тащил взрывчатку через площадь и уронил, наверное.

- Это точно не покушение? - настойчиво спросила Сельма.

- Да не знаю я! Румер этим занимается, а я ничего не знаю!

Сельма подышала в трубку.

- Врешь ты все, наверное, господин советник, - сказала она и дала отбой.

Андрей обогнул стол я вернулся к окну. Толпа уже почти рассосалась. Санитаров не было, «скорой помощи» - тоже. Несколько полицейских поливали из брандспойтов пространство вокруг неглубокой выщерблины в бетоне. И ковыляла в обратном направлении старуха, толкая перед собой коляску с младенцем. И все.

Он подошел к двери и выглянул в приемную. Амалия была на своем месте - строгая, с поджатыми губами, совершенно неприступная - пальцы с обычной

бешеной скоростью порхают по клавишам, на лице - никаких следов слез, соплей и прочих эмоций. Андрей смотрел на нее с нежностью. Молодец баба, подумал он. Хрен тебе, сказал он Варейкису с огромным злорадством. Я скорее уж тебя отсюда вышибу к чертовой матери… Амалию вдруг заслонили. Андрей поднял глаза. На нечеловеческой высоте над ним искательно маячила сплющенная с боков физиономия Эллизауэра из транспортного.

- А, - сказал Андрей. - Эллизауэр… Извините, я вас сегодня не приму. Завтра с утра, пожалуйста.

Не говоря ни слова, Эллизауэр переломился пополам в поклоне и исчез. Амалия уже стояла с блокнотом и карандашом наготове.

- Господин советник?

- Зайдите на минутку, - сказал Андрей.

Он вернулся к столу, я сейчас же снова зазвонил белый телефон.

- Воронин? - проговорил гнусавый прокуренный голос. - Румер тебя беспокоит. Ну, как ты там?

- Прекрасно, - сказал Андрей, показывая Амалии рукой: не уходи, мол, я сейчас.

- Жена как?

- Все хорошо, привет тебе передавала. Кстати, пошли к ней сегодня двоих из отдела обслуживания, там по хозяйству надо…

- Двоих? Ладно. Куда?

- Пусть ей позвонят, она скажет. Пусть сейчас прямо и позвонят.

- Ладно, - сказал Румер. - Сделаю. Не сразу, может быть, но сделаю… Я тут, понимаешь, совсем с этим барахлом зашился. Официальную версию знаешь?

- Откуда? - сердито сказал Андрей.

- В общем, так. Несчастный случай со взрывчаткой. При переносе взрывчатых веществ. Во время транспортировки. Подробности выясняются.

- Понял.

- Шел, значит, какой-то работяга-взрывник, ну и нес эту взрывчатку… Или скажем, ее вез куда-то там… Пьяный.

- Да понял, понял я, - сказал Андрей. - Правильно. Молодец.

- Ага, - сказал Румер. - Ну там споткнулся он или… В общем, подробности выясняются. Виновные будут наказаны. Информашку сейчас размножат и тебе принесут. Ты только вот что. Письмо ты ведь получил? Кто его у тебя там читал?

- Никто.

- А секретарь?

- Я тебе говорю: никто. Личные письма я всегда вскрываю сам.

- Правильно, - сказал Румер с одобрением. - Это у тебя правильно поставлено. А то у некоторых, понимаешь, такой кабак развели с письмами… Кто попало читает… Значит, у тебя никто не читал. Это хорошо. Ты его спрячь хорошенько, это письмо, - по форме два нуля. Там к тебе сейчас зайдет один мой холуек, так ты ему отдай, ладно?

- Это зачем? - спросил Андрей.

Румер затруднился.

- Да ведь как сказать… - промямлил он. - Может, и пригодится… Ты его, вроде бы, знал?..

- Кого?

- Ну, этого… - Румер хихикнул. - Работягу этого… со взрывчаткой…

- Знал.

- Ну, по телефону мы с тобой не будем, а этот холуек мой, он задаст тебе пару вопросов, ты уж ему ответь.

- Некогда мне с ним, - сказал Андрей сердито. - Меня Фриц к себе вызвал.

- Да ну, пять минут, - заныл Румер. - Ну чего тебе стоят, ей-богу… На два вопроса ответить уже не можешь…

- Ну ладно, ладно, - нетерпеливо сказал Андрей. - У тебя все?

- Я ведь его к тебе уже направил, через минуту у тебя будет. Цвирик его фамилия. Старший адъютор…

- Ну хорошо, хорошо, договорились.

- Два вопроса всего. Не задержит он тебя…

- У тебя все? - снова спросил Андрей.

- Все. Мне тут еще других советников обзвонить надо.

- Ты вот людей к Сельме не забудь направить.

- Да не забуду. Я тут у себя записал. Пока.

Андрей повесил трубку и сказал Амалии:

- Имей в виду, ты ничего не видела и не слышала.

Амалия испуганно взглянула на него и молча ткнула пальцем в сторону окна.

- Вот именно, - сказал Андрей. - Не знаешь никаких имен и не знаешь, что вообще произошло…

Дверь приотворилась, и в кабинет просунулась смутно знакомая бледная физиономия с кислыми глазками.

- Подождите! - резко сказал Андрей. - Я вас вызову.

Физиономия исчезла.

- Поняла? - сказал Андрей. - За окном грохнуло, и больше ты ничего но знаешь. Официальная версия такая: шел пьяный работяга, нес взрывчатку со склада, виновные выясняются. - Он помолчал раздумывая. - Где я эту харю видел? И фамилия знакомая… Цвирик… Цвирик…

- Зачем же он это сделал? - тихо спросила Амалия. Глаза у нее снова подозрительно увлажнились.

Андрей нахмурился.

- Давай-ка сейчас не будем об этом. Потом. Иди позови сюда этого холуя.

Когда они уселись за стол, Гейгер сказал Изе:

- Угощайся, мой еврей. Угощайся, мой славный.

- Я не твой еврей, - возразил Изя, наваливая себе на тарелку салат. - Я тебе сто раз уже говорил, что я - свой собственный еврей. Вот твой еврей, - он ткнул вилкой в сторону Андрея.

- А томатного сока нет? - спросил брюзгливо Андрей, оглядывая стол.

- Хочешь томатного? - спросил Гейгер. - Паркер! Томатный сок господину советнику!

В дверях столовой возник рослый румяный молодец - личный адъютант президента, - малиново позванивая шпорами, приблизился к столу и с легким поклоном поставил перед Андреем запотевший графинчик с томатным соком.

- Спасибо, Паркер, - сказал Андрей. - Ничего, я сам налью.

Гейгер кивнул, и Паркера не стало.

- Дрессировочка! - прошамкал Изя набитым ртом.

- Славный парнишка, - сказал Андрей.

- А вот у Манджуро за обедом водку подают, - сказал Изя.

- Стукач! - сказал ему Гейгер с упреком.

- Почему это? - удивился Изя.

- Если Манджуро в рабочее время жрет водку, я должен его наказать.

- Всех не перестреляешь, - сказал Изя.

- Смертная казнь отменена, - сказал Гейгер. - Впрочем, точно не помню. Надо у Чачуа спросить…

- А что случилось с предшественником Чачуа? - невинно осведомился Изя.

- Это была чистая случайность, - сказал Гейгер. - Перестрелка.

- Между прочим, отличный был работник, - заметил Андрей. - Чачуа свое дело знает, но шеф!.. Это был феноменальный человек.

- Н-да, наломали мы тогда дров… - сказал Гейгер задумчиво. - Молодо-зелено…

- Все хорошо, что хорошо кончается, - сказал Андрей.

- Еще ничего не кончилось! - возразил Изя. - Откуда вы взяли, что все уже кончилось?

- Ну, пальба-то, во всяком случае, кончилась, - проворчал Андрей.

- Настоящая пальба еще и не начиналась, - объявил Изя. - Слушай, Фриц, на тебя были покушения?

Гейгер нахмурился.

- Что за идиотская мысль? Конечно, нет.

- Будут, - пообещал Изя.

- Спасибо, - сказал Гейгер холодно.

- Будут покушения, - продолжал Изя, - будет взрыв наркомании. Будут сытые бунты. Хиппи уже появились, я о них и не говорю. Будут самоубийства протеста, самосожжения, самовзрывания… Впрочем, они уже есть.

Гейгер и Андрей переглянулись.

- Пожалуйста, - сказал Андрей с досадой. - Уже знает.

- Интересно, откуда? - проговорил Гейгер, рассматривая Изю прищуренными глазами.

- Что я знаю? - спросил Изя быстро. Он положил вилку. - Погодите-ка!.. А! Так, значит, это было самоубийство протеста? То-то я думаю - что за бред собачий? Взрывники какие-то пьяные с динамитом шляются… Вот оно что! А я, честно говоря, вообразил, что это - попытка покушения… Понятно… А кто это был на самом деле?

- Некто Денни Ли, - сказал Гейгер, помолчав. - Андрей его знал.

- Ли… - задумчиво проговорил Изя, рассеянно растирая по лацкану пиджака брызги майонеза. - Денни Ли… Подожди, он такой тощий… Журналист?

- Ты его тоже знал, - сказал Андрей. - Помнишь, у меня в газете…

- Да-да-да! - воскликнул Изя. - Правильно! Вспомнил.

- Только ради бога, держи язык за зубами, - сказал Гейгер.

Изя с обычной своей окаменевшей улыбкой взялся за бородавку на шее.

- Вот это, значит, кто… - бормотал он. - Понятно… Понятно… Обложился, значит, взрывчаткой и вышел на площадь… Письма, наверное, разослал по всем газетам, чудак… Так-так-так… И что ты теперь намерен предпринять? - обратился он к Гейгеру.

- Я уже предпринял, - сказал Гейгер.

- Ну да, ну да! - нетерпеливо сказал Изя. - Все засекретил, дал официальное вранье, Румера спустил с цепи, - я не об этом. Что ты вообще об этом думаешь? Или ты полагаешь, что это случайность?

- Н-нет. Я не полагаю, что это случайность, - медленно сказал Гейгер.

- Слава богу! - воскликнул Изя.

- А ты что думаешь? - спросил его Андрей.

Изя быстро повернулся к нему.

- А ты?

- Я думаю, что во всяком порядочном обществе должны существовать свои маньяки. Денни был маньяк, это совершенно точно. У него был явный сдвиг на почве философии. И в Городе, он, конечно, не один такой..

- А что он говорил? - жадно спросил Изя.

- Он говорил, что ему скучно. Он говорил, что мы не нашли настоящую цель. Он говорил, что вся наша работа по повышению уровня жизни - чепуха и ничего не решает. Он много чего говорил, а сам ничего путного предложить не мог. Маньяк. Истерик.

- А чего бы он, все-таки, хотел? - спросил Гейгер.

Андрей махнул рукой.

- Обычная народническая чушь. «Вынесет все и широкую, ясную…»

- Не понимаю, - сказал Гейгер.

- Ну, он полагал, что задача просвещенных людей - поднимать народ до своего просвещенного уровня. Но как за это взяться, он, конечно, не знал.

- И поэтому убил себя?.. - с сомнением сказал Гейгер.

- Я же тебе говорю - маньяк.

- А твое мнение? - спросил Гейгер Изю.

Изя не задумался ни на секунду.

- Если маньяком, - сказал он, - называть человека, который бьется над неразрешимой проблемой, - тогда да, он был маньяк. И ты, - Изя ткнул пальцем в Гейгера, - это не поймешь. Ты относишься к людям, которые берутся только за разрешимые проблемы.

- Положим, - сказал Андрей, - Денни был совершенно уверен, что его проблема разрешима.

Изя отмахнулся от него.

- Вы оба ни черта не понимаете, - объявил он. - Вот вы полагаете себя технократами и элитой. Демократ у вас - слово ругательное. Всяк сверчок да познает приличествующий ему шесток. Вы ужасно презираете широкую массу и ужасно гордитесь этим своим презрением. А на самом деле - вы настоящие, стопроцентные рабы этой массы! Все, что вы ни делаете, вы делаете для массы. Все, над чем вы ломаете голову, все это нужно в первую очередь именно массе. Вы живете для массы. Если бы масса исчезла, вы потеряли бы смысл жизни. Вы жалкие, убогие прикладники. И именно поэтому из вас никогда не получится маньяков. Ведь все, что нужно широкой массе, раздобыть сравнительно нетрудно. Поэтому все ваши задачи - это задачи заведомо разрешимые. Вы никогда не поймете людей, которые кончают с собой в знак протеста…

- Почему это мы не поймем? - с раздражением возразил Андрей. - Что тут, собственно, понимать? Конечно, мы делаем то, чего хочет подавляющее большинство. И мы этому большинству даем или стараемся дать все, кроме птичьего молока, которое, кстати, этому большинству и не требуется. Но всегда есть ничтожное меньшинство, которому нужно именно птичье молоко. Идея-фикс, понимаете ли, у них. Идея-бзик. Подавай им именно птичье молоко! Просто потому, что именно птичьего молока достать нельзя. Вот так и появляются социальные маньяки. Чего тут не понять? Или ты, действительно, считаешь, что все это быдло можно поднять до элитарного уровня?

- Не обо мне речь, - сказал Изя, осклабляясь. - Я-то себя рабом большинства, сиречь слугой народа, не считаю. Я никогда на него не работал и не считаю себя ему обязанным…

- Хорошо, хорошо, - сказал Гейгер. - Всем известно, что ты сам по себе. Вернемся к нашим самоубийствам. Ты полагаешь, значит, самоубийства будут, какую бы политику мы не проводили?

- Они будут именно потому, что вы проводите вполне определенную политику! - сказал Изя. - И чем дальше, тем больше, потому что вы отнимаете у людей заботу о хлебе насущном и ничего не даете им взамен. Людям становится тошно и скучно. Поэтому будут самоубийства, наркомания, сексуальные революция, дурацкие бунты из-за выеденного яйца…

- Да что ты несешь! - сказал Андрей с сердцем. - Ты подумай, что ты несешь, экспериментатор ты вшивый! «Перчику ему в жизнь, перчику!» Так что ли? Искусственные недостатки предлагаешь создавать? Ты подумай, что у тебя получается!..

- Это не у меня получается, - сказал Изя, протягивая через весь стол искалеченную руку, чтобы взять кастрюльку с соусом. - Это у тебя получается. А вот то, что вы взамен ничего не сможете дать, это факт. Великие стройки ваши - чушь. Эксперимент над экспериментаторами - бред, всем на это наплевать… И перестаньте на меня бросаться, я же не в осуждение вам говорю. Просто таково положение вещей. Такова судьба любого народника - рядится ли он в тогу технократа-благодетеля, или он тщится утвердить в народе некие идеалы, без которых, по его мнению, народ жить не может… Две стороны одного медяка - орел или решка. В итоге - либо голодный бунт, либо сытый бунт - выбирайте по вкусу. Вы выбрали сытый бунт

- и благо вам, чего же на меня-то набрасываться?

- Соус на скатерть не лей, - сердито сказал Гейгер.

- Пардон… - Изя рассеянно растер лужу по скатерти салфеткой. - Это же арифметически ясно, - сказал он. - Пусть недовольные составляют только один процент. Если в Городе миллион человек - значит, десять тысяч недовольных. Пусть даже десятая процента - тысяча недовольных. Как начнет эта тысяча шуметь под окнами!.. А потом, заметьте, вполне довольных ведь не бывает. Это только вполне недовольные бывают. А так ведь каждому чего-нибудь да не хватает. Всем он, понимаешь, доволен, а вот автомобиля у него нет. Почему? Он, понимаешь, на Земле привык к автомобилю, а здесь у него нет и, главное, не предвидится… Представляете, сколько таких в Городе?

Изя прервал себя и принялся жадно поедать макароны, обильно заливая их соусом.

- Вкусная у вас жратва, - сказал он. - При моих достатках только в Стеклянном Доме и пожрешь по-настоящему…

Андрей посмотрел, как он жрет, фыркнул и налил себе томатного сока. Выпил, закурил сигарету. Вечно у него апокалипсис получается… Семь чаш гнева и семь последних язв… Быдло есть быдло. Конечно, оно будет бунтовать, на то мы и Румера держим. Правда, бунт сытых - это что-то новенькое, что-то вроде парадокса. На Земле такого, пожалуй, еще не бывало. По крайней мере - при мне. И у классиков ничего об этом не говорится… А, бунт есть бунт… Эксперимент есть Эксперимент, футбол есть футбол… Тьфу!

Он посмотрел на Гейгера. Фриц, откинувшись в кресле, рассеянно и в то же время старательно ковырял пальцем в зубах, и Андрея вдруг ошеломила простая и страшная в своей простоте мысль: ведь это всего-навсего унтер-офицер вермахта, солдафон, недоучка, десяти порядочных книжек за всю свою жизнь не прочитал, а ведь ему - решать! Мне, между прочим, тоже решать, подумал он.

- В нашей ситуации, - сказал он Изе, - у порядочного человека просто нет выбора. Люди голодали, люди были замордованы, испытывали страх и физические мучения - дети, старики, женщины… Это же был наш долг - создать приличные условия существования…

- Ну, правильно, правильно, - сказал Изя. - Я все понимаю. Вами двигали жалость, милосердие и тэ-дэ и тэ-пэ. Я же не об этом. Жалеть женщин и детей, плачущих от голода, - это нетрудно, это всякий умеет. А вот сумеете вы пожалеть здоровенного сытого мужика с таким вот, - Изя показал, - половым органом? Изнывающего от скуки мужика? Денни Ли, по-видимому, умел, а вы сумеете? Или сразу его - в нагайки?..

Он замолчал, потому что в столовую вошел румяный Паркер в сопровождении двух хорошеньких девушек в белых передничках. Со стола убрали и подали кофе и сбитые сливки. Изя сейчас же ими вымазался и принялся облизываться, как кот, до ушей.

- И вообще, знаете, что мне кажется? - задумчиво проговорил он. - Как только общество решит какую-нибудь своя проблему, сейчас же перед ним встает новая проблема таких же масштабов… нет, еще больших масштабов. - Он оживился. - Отсюда, между прочим, следует одна интересная штука. В конце концов перед обществом встанут проблемы такой сложности, что разрешить их будет уже не в силах человеческих. И тогда так называемый прогресс остановится.

- Ерунда, - сказал Андрей. - Человечество не ставит перед собой проблем, которые оно не способно решить.

- А я и не говорю о проблемах, которые человечество перед собой ставит, - возразил Изя. - Я говорю о проблемах, которые перед человечеством встают. Сами встают. Проблему голода человечество перед собой не ставило. Оно просто голодало…

- Ну, поехали! - сказал Гейгер. - Хватит. Повело блудословить. Можно подумать, у вас никаких дел нет, только языком трепать.

- А какие у нас дела? - удивился Изя. - У меня, например, сейчас обеденный перерыв…

- Как хочешь, - сказал Гейгер. - Я хотел поговорить о твоей экспедиции. Но можно, конечно, и отложить.

Изя замер с кофейником в руке.

- Позволь, - сказал он строго. - Зачем же откладывать? Откладывать не надо, сколько раз уже откладывали…

- Ну, а чего вы треплетесь? - сказал Гейгер. - Уши вянут вас слушать.

- Это какая экспедиция? - спросил Андрей. - За архивами, что ли?

- Великая экспедиция на север! - провозгласил Изя, но Гейгер остановил его, подняв большую белую ладонь.

- Это предварительный разговор, - сказал он. - Но решение об экспедиции я уже принял, средства выделены. Транспорт будет готов месяца через три-четыре. А сейчас надо наметить самые общие цели и программу.

- То есть, экспедиция будет комплексная? - спросил Андрей.

- Да. Изя получит свои архивы, а ты получишь свои наблюдения солнца и что там еще тебе нужно…

- Слава богу! - сказал Андрей. - Наконец-то.

- Но у вас будет, по крайней мере, еще одна цель, - сказал Гейгер. - Дальняя разведка. Экспедиция должна проникнуть на север очень глубоко. Как можно глубже. Насколько хватит горючего и воды. Поэтому людей в группу надо подобрать специальным образом, с большим пристрастием. Только добровольцев и только самых лучших из добровольцев. Никто толком не знает, что там может быть - на севере. Вполне возможно, что вам придется не только искать бумажки и глядеть в ваши трубы, но и стрелять, садиться в осаду, прорываться и так далее. Поэтому в группе будут военные. Кто и сколько - это мы еще уточним…

- Ох, как можно меньше! - сказал Андрей, морщась. - Знаю я твоих военных, работать же будет невыносимо… - Он с досадой отодвинул чашку. - И вообще я не понимаю. Не понимаю, зачем военные. Не понимаю, какая там может быть перестрелка… Там же пустыня, развалины - откуда перестрелка?

- Там, братец, все может быть, - сказал Изя весело.

- Что значит - все? Может быть, там бесы кишмя кишат, так что же нам - попов прикажешь с собой брать?

- Может быть, мне все-таки дадут высказаться до конца? - спросил Гейгер.

- Высказывайся, - проговорил Андрей расстроенно.

Всегда вот так, думал он. Как с обезьяньей лапкой. Уж если и исполнится желание, так с таким привеском, что лучше бы уж и не исполнялось совсем. Ну, нет, черта с два. Я эту экспедицию господам офицерам не отдам. Глава экспедиции - Кехада. Глава научной части и всей группы. А иначе идите к чертовой матери, не будет вам никакой космографии, и пусть ваши фельдфебели одним Изей командуют. Экспедиция - научная, значит, во главе - ученый… Тут он вспомнил, что Кехада неблагонадежен, и это воспоминание так его разозлило, что он пропустил часть того, что говорил Гейгер.

- Что-что? - спросил он, встрепенувшись.

- Я тебя спрашиваю: на каком расстоянии от Города может быть конец мира?

- Точнее - начало, - вставил Изя.

Андрей сердито пожал плечами.

- Ты мои докладные вообще читаешь? - спросил он у Гейгера.

- Читаю, - сказал Гейгер. - Там у тебя говорится, что при удалении на север солнце будет склоняться к горизонту. Очевидно, что где-то далеко на севере оно сядет на горизонт и вообще скроется из виду. Так вот я тебя и спрашиваю: как далеко до этого места, - ты можешь сказать?

- Не читаешь ты моих докладных, - сказал Андрей. - Если бы ты их читал, ты бы понял, что я всю эту экспедицию затеваю именно для того, чтобы выяснить, где это самое начало мира.

- Это я понял, - терпеливо сказал Гейгер. - Я тебя спрашиваю: приближенно. Хотя бы приближенно можешь ты мне назвать это расстояние? Сколько это - тысяча километров? Сто тысяч? Миллион?.. Мы устанавливаем цель экспедиции, понимаешь? Если эта цель на расстоянии миллион километров, то это уже и не цель. А если…

- Ясно, ясно, - сказал Андрей. - Так бы и говорил. Значит, так… Тут вся трудность в том, что мы не знаем ни кривизны мира, ни расстояния до солнца. Если бы у нас было много наблюдений вдоль всей линии Города - понимаешь? - не нынешнего Города, а от начала до конца, - тогда мы могли бы определить эти величины. Большая дуга нужна, понимаешь? По крайней мере

- несколько сотен километров. А у нас весь материал на дуге в пятьдесят километров. Поэтому и точность ничтожная.

- Дай мне самый минимум и самый максимум, - сказал Гейгер.

- Максимум - бесконечность, - сказал Андрей. - Это если мир плоский. А минимум - порядка тысячи километров.

- Дармоеды вы, - сказал Гейгер с отвращением. - Сколько я в вас денег всадил, а толку от вас…

- Ты это брось, - сказал Андрей. - Я у тебя два года добиваюсь экспедиции. Хочешь знать, в каком мире ты живешь, - деньги давай, транспорт давай, людей… Иначе ничего не будет. Нам и всего-то нужна дуга километров в пятьсот. Промерим гравитацию, изменение яркости, изменение по высоте…

- Хорошо, - прервал его Гейгер. - Не будем сейчас об этом говорить. Это детали. Вы только уясните себе, что одна из целей экспедиции - добраться до начала мира. Уяснили?

- Уяснили, - сказал Андрей. - Но зачем это тебе надо - непонятно.

- Я хочу знать, что там есть, - сказал Гейгер. - А там есть что-то. Что-то такое, от чего многое может зависеть.

- Например? - спросил Андрей.

- Например, Антигород.

Андрей фыркнул.

- Антигород… Ты что, до сих пор в него веришь?

Гейгер поднялся и, заложив руки за спину, прошелся по столовой.

- Веришь, не веришь… - сказал он. - Я должен знать точно: существует он или не существует.

- Лично мне, - сказал Андрей, - давным-давно уже стало ясно, что Антигород - это просто выдумка старого руководства…

- Вроде Красного Здания, - тихонько сказал Изя, хихикнув.

Андрей нахмурился.

- Красное Здание здесь ни при чем. Гейгер и сам утверждал, что старое руководство готовило военную диктатуру, ему нужна была угроза извне - вот вам и Антигород.

Гейгер остановился перед ним.

- А почему ты, собственно, так протестуешь против похода до самого конца? Неужели тебе самому нисколько не любопытно, что там может быть? Вот дал мне господь советничков!

- Да ничего там нет! - сказал Андрей, несколько, впрочем, потерявшись. - Холодина там, вечная ночь, ледяная пустыня… Обратная сторона Луны, понимаешь?

- Я располагаю другими сведениями, - сказал Гейгер. - Антигород существует. Никакой там ледяной пустыни нет, а если она и есть, то ее можно пройти. Там город, такой же, как у нас, но что там происходит, мы не знаем, и чего они там хотят - мы тоже не знаем. А вот рассказывают, например, что у них там все наоборот. Когда у нас хорошо - у них там плохо… - Он оборвал себя и снова заходил по столовой.

- Господи, - сказал Андрей. - Что за бред?..

Он взглянул на Изю и осекся. Изя сидел, закинув руку за спинку кресла, галстук у него съехал под ухо, а сам он масляно сиял и победно глядел на Андрея.

- Понятно, - сказал Андрей. - Можно узнать, из каких источников у тебя эти сведения? - спросил он Изю.

- Все из тех же, душа моя, - сказал Изя. - История - великая наука. А в нашем городе она умеет особенно много гитик. Ведь чем, кроме всего прочего, хорош наш город? Архивы в нем почему-то не уничтожаются! Войн нет, нашествий нет, что написано пером, не вырубают топором…

- Архивы твои… - сказал Андрей с досадой.

- Не скажи! Вот Фриц не даст соврать - кто уголь нашел? Триста тысяч тонн угля в подземном хранилище! Геологи твои нашли? Нет-с, Кацман нашел. Не выходя из своего кабинетика, заметь…

- Короче говоря, - сказал Гейгер, снова усаживаясь в свое кресло, - наука наукой, архивы архивами, а я хочу знать следующее. Первое. Что у вас в тылу? Можно ли там жить? Что полезного можно оттуда извлечь? Второе. Кто там живет? На всем протяжении: от этого места, - он постучал ногтем в стол, - и до самого конца мира, или начала, или докуда вы там дойдете… Что это за люди? Люди ли? Почему они там? Как туда попали? Чем живут?.. И третье. Все, что вам удастся выяснить об Антигороде. Это политическая цель, которую я перед вами ставлю. И это - истинная цель экспедиции, Андрей, вот что ты должен понять. Ты поведешь эту экспедицию, выяснишь все, что я сказал, и доложишь результаты мне, здесь, в этой вот комнате.

- Что-что? - сказал Андрей.

- Доложишь. Здесь. Лично.

- Ты хочешь послать туда меня?

- Естественно! А ты как думал?

- Позволь… - Андрей растерялся. - С какой это стати?.. Я вовсе никуда не собирался… У меня дел по горло, на кого я все это брошу?.. Да и не хочу я никуда идти!

- То есть как это - не хочешь? Что же ты мне голову морочил? Если не тебя, кого же я пошлю?

- Господи, - сказал Андрей. - Да кого угодно! Поставь начальником Кехаду… опытнейший разведчик… Или Бутца, например…

Под пристальным взглядом Гейгера он замолчал.

- Давай лучше не будем говорить ни о Кехаде, ни о Бутце, - негромко сказал Гейгер.

Андрей не нашелся, что ответить, и наступила неловкая тишина. Потом Гейгер налил себе остывшего кофе.

- В этом городе, - сказал он по-прежнему негромко, - я доверяю буквально двум-трем человекам, не более. Из них возглавить экспедицию можешь только ты. Потому что я уверен: если я попрошу тебя дойти до конца, ты дойдешь до конца. Не повернешь с полдороги, и никому не разрешишь повернуть с полдороги. И когда ты потом представишь отчет, я смогу верить этому отчету. Изиному отчету, например, я бы тоже смог поверить, но Изя - ни к черту не годный администратор и совершенно никудышный политик. Понимаешь меня? Поэтому решай. Либо ты возглавляешь эту экспедицию, либо экспедиция вообще не состоится.

Снова наступило молчание. Изя с неловкостью сказал:

- О-хо-хо-хо-хо… Может, мне выйти, администраторы?

- Сиди, - приказал Гейгер, не поворачиваясь к нему. - Вон - жри пирожные.

Андрей лихорадочно соображал. Все бросить. Сельму. Дом. Налаженную спокойную жизнь… На кой черт мне это сдалось? Амалию. Тащиться куда-то. Жара. Грязь. Дрянная жратва… Постарел я, что ли? Пару лет назад такое предложение привело бы меня в восторг. А сейчас не хочу. Ну вот совсем не хочу… Изя каждый день - в гомерических порциях. Военные. Солдатня. И ведь пешком же, наверное, всю тысячу километров - пешком, да еще с мешком на плечах, и не с пустым, мать его, мешком… И оружие. Мать честная, там ведь стрелять, может быть, придется!.. На фига мне это сдалось - под пулями торчать? На фига козе бани? На хрена волку жилетка - по кустам ее трепать?.. Надо будет дядю Юру взять обязательно - я этим военным ни хрена не верю… Жара, и мозоли, и вонь… А на самом краю - холодина, наверное, проклятущая… Хорошо хоть солнце будет все время в затылок… И Кехаду надо взять, не пойду без Кехады и все - мало ли что ты ему не доверяешь, зато с Кехадой я за научную часть буду спокоен… И столько времени без бабы - это же с ума сойти, я уже так отвык. Но ты мне за это заплатишь. Ты мне штатных единиц, во-первых, в канцелярию подбросишь - в отдел социальной психологии… и в геодезию не мешает… Во-вторых, Варейкису по рукам. И вообще, все эти идеологические ограничения - чтобы духу их не было у меня в науке. В других отделах - пожалуйста, там меня не касается… Ведь там же воды нет, елки-палки! Ведь Город почему все время на юг ползет - на севере источники иссякают. Что же прикажете, воду с собой тащить? На тысячу километров?..

- Что же - я воду на горбу с собой потащу? - раздраженно спросил он.

Гейгер изумленно задрал брови.

- Какую воду?

Андрей спохватился.

- В общем, ладно, - сказал он. - Только военных я сам подберу, раз уж ты так на них настаиваешь. А то насуешь мне разных болванов… И чтобы единоначалие! - грозно сказал он, подняв палец. - Главный - я!

- Ты, ты, - успокаивающе сказал Гейгер. Он улыбался, откинувшись в кресле. - Ты вообще будешь подбирать всех. Единственного человека я тебе навязываю - Изю. Остальные - твои. О хороших механиках позаботься, врача подбери…

- Кстати, транспорт какой-нибудь будет у меня?

- Будет, - сказал Гейгер. - И транспорт будет настоящий. Такого еще у нас не было. На себе переть ничего не придется, разве что - оружие… Ты не отвлекайся, это все мелочи. Это мы все еще специально обсудим, когда ты подберешь начальников подразделений… Я вот на что хочу обратить ваше внимание. Секретность! Это вы мне, ребята, обеспечьте. Конечно, совсем скрыть такую затею невозможно, значит, придется пустить дезу - за нефтью отправились, например. На двести сороковой километр. Но политические цели экспедиции должны быть известны только вам. Договорились?

- Договорились, - отозвался Андрей озабоченно.

- Изя, это особенно к тебе относится. Слышишь?

- Угу, - сказал Изя с набитым ртом.

- А почему, собственно, такая уж секретность? - спросил Андрей. - Что мы такое собираемся делать, чтобы вокруг этого секретность разводить?

- Не понимаешь? - спросил Гейгер, скривившись.

- Не понимаю, - сказал Андрей. - Совершенно не вижу, что тут такого… угрожающего системе.

- Да не системе, балда! - сказал Гейгер. - Тебе! Тебе это угрожает! Неужели непонятно, что они так же боятся нас, как и мы их?

- Кто - они? Антигорожане твои, что ли?

- Ну естественно! Если мы сообразили послать, наконец, разведку, почему не предположить, что они сделали это давным-давно? Что в Городе полным-полно их шпионов? Не улыбайся, не улыбайся, дурачок! Это тебе не шутки! Налетишь на засаду - вырежут вас всех как цыплят…

- Ладно, - сказал Андрей. - Убедил. Молчу.

Некоторое время Гейгер с сомнением его рассматривал, потом сказал:

- Ну, хорошо. Значит, цели вы поняли. Насчет секретности - тоже. Значит, собственно, все. Сегодня подпишу приказ о твоем назначении руководителем операции… н-ну, скажем… м-м…

- «Мрак и туман», - подсказал Изя, невинно тараща глаза.

- Что? Нет… Слишком длинно. Скажем… «Зигзаг». Операция «Зигзаг». Хорошо звучит, правда? - Гейгер вытянул из нагрудного кармана блокнотик и что-то записал. - Ты, Андрей, можешь приступать в подготовке. Я имею в виду пока чисто научную часть. Подбирай людей, уточняй свои задачи… оборудование заказывай, снаряжение… Твоим заказам я обеспечу зеленую улицу. Кто у тебя заместитель?

- По канцелярии? Бутц.

Гейгер поморщился.

- Ну, ладно, - сказал он. - Пусть будет Бутц. Взваливай на него всю канцелярию, в сам полностью переключайся на операцию «Зигзаг»… И предупреди своего Бутца, чтобы поменьше трепал языком! - гаркнул он вдруг.

- Вот что, - сказал Андрей. - Давай с тобой договоримся…

- К черту, к черту! - сказал Гейгер. - Не желаю я сейчас на эти темы разговаривать. Знаю я, что ты мне хочешь сказать! Но рыба гниет с головы, господин советник, а ты развел у себя в канцелярии… ч-черт!..

- Якобинцев, - подсказал Изя.

- А ты, еврей, молчи! - заорал Гейгер. - Черт бы вас всех подрал, болтунов!.. Сбили меня совсем… О чем я говорил?

- Что ты не желаешь на эти темы разговаривать, - сказал Изя.

Гейгер непонимающе уставился на него, и тогда Андрей сказал нарочито спокойно:

- Я очень прошу тебя, Фриц, оградить моих сотрудников от всяких идеологических благоглупостей. Я этих людей сам подбирал, и я им верю, и если ты действительно хочешь иметь в Городе науку - оставь их в покое.

- Ну, хорошо, хорошо, - проворчал Гейгер. - Не будем сегодня об этом…

- Нет, будем, - кротко сказал Андрей, умиляясь самому себе. - Ты ведь меня знаешь - я целиком за тебя. Пойми, пожалуйста: эти люди не могут не брюзжать. Так уж они устроены. Кто не брюзжит, тот ни черта и не стоит. Пусть брюзжат! За идеологической нравственностью у себя в канцелярии я уж как-нибудь и сам прослежу. Можешь быть спокоен. И скажи, пожалуйста, нашему дорогому Румеру, чтобы он зарубил на своем павианьем носу…

- А можно без ультиматумов? - высокомерно осведомился Фриц.

- Можно, - сказал Андрей совсем уже кротко. - Все можно. Без ультиматумов можно, без науки можно, без экспедиции можно…

Гейгер, шумно дыша через раздутые ноздри, смотрел на него в упор.

- Я не хочу сейчас говорить на эту тему! - сказал он.

И Андрей понял, что на сегодня хватит. Тем более, что и в самом деле на такие темы лучше говорить с глазу на глаз.

- Не хочешь, и не надо, - сказал он примирительно. - Просто к слову пришлось. Варейкис меня сегодня довел, понимаешь… Слушай, тут у меня вот какой вопрос. Общее количество груза, который я смогу с собой взять. Хотя бы ориентировочно.

Гейгер еще несколько раз с силой выдохнул воздух через ноздри, потом покосился на Изю и снова откинулся в кресле.

- Рассчитывай тонн на пять, на шесть… может быть, и больше, - сказал он. - Свяжись с Манджуро… Только учти, он хоть и четвертое лицо в государстве, но о настоящих целях экспедиции он не знает ничего. За транспорт отвечает он. Через него узнаешь все подробности.

Андрей кивнул.

- Хорошо. А из военных, ты знаешь, кого я хочу взять? Полковника.

Гейгер встрепенулся.

- Полковника? У тебя губа не дура! А с кем я здесь останусь? На полковнике весь генштаб держится…

- Вот и прекрасно, - сказал Андрей. - Значит, полковник одновременно произведет глубокую рекогносцировку. Лично изучит, так сказать, возможный театр. И отношения у меня с ним налажены… Между прочим, ребята, я сегодня устраиваю небольшую вечеринку. Мясо по-бургундски. Вы как?

На лице Гейгера немедленно появилось выражение озабоченности.

- Гм… Сегодня? Не знаю, дружище, не могу сказать точно… Просто не знаю. Возможно, заскочу на минутку.

Андрей вздохнул.

- Ладно уж. Только если сам не придешь, не присылай, пожалуйста, Румера вместо себя, как в прошлый раз. Я, понимаешь, к себе не президента приглашаю, а Фрица Гейгера. В официальных заменителях не нуждаюсь.

- Ну, посмотрим, посмотрим… - сказал Гейгер. - Еще по чашечке? Время есть. Паркер!

Румяный Паркер возник на пороге, выслушал, наклонив голову с идеальным пробором, приказ о кофе и сказал деликатным голосом:

- Господина президента ждет у телефона советник Румер.

- Легок на помине… - проворчал Гейгер, поднимаясь. - Простите, ребята, я сейчас.

Он вышел, и тотчас же явились девочки в белых передничках. Они быстро и бесшумно организовали второй круг кофе и исчезли вместе с Паркером.

- Ну а ты-то придешь? - спросил Андрей Изю.

- С удовольствием, - сказал Изя, хлебая кофе с присвистом и причмокиванием. - А кто будет?

- Полковник будет, Дольфюсы будут, Чачуа, может быть… А кто тебе, собственно, нужен?

- Дольфюсиха мне, честно говоря, не особенно нужна.

- Ничего, мы на нее Чачуа напустим…

Изя покивал, а потом вдруг сказал:

- А ведь давненько мы не собирались, а?

- Да, брат, дела…

- Врешь, врешь, какие там у тебя дела… Сидишь, коллекцию свою перетираешь… Смотри, не застрелись там случайно… Да! Я тебе, между прочим, пистолетик раздобыл. Настоящий «смит-и-вессон», из прерий…

- Честно?!

- Только он ржавый, заржавел весь…

- Не вздумай чистить! - закричал Андрей, подскакивая. - Неси как есть, а то испортишь все, - руки-крюки!.. И не пистолетик это тебе, а револьвер. Где нашел?

- Где надо, там и нашел, - сказал Изя. - Погоди, в экспедиции мы столько найдем - домой не дотащишь…

Андрей поставил чашечку с кофе. Этот аспект экспедиции в голову ему еще не приходил, и он моментально ощутил необычайный подъем, представив себе уникальный набор кольтов, браунингов, маузеров, наганов, парабеллумов, зауэров, вальтеров… и дальше, в глубь времен: дуэльных лефоше и лепажей… огромных абордажных пистолетов со штыком… великолепных самоделок с Дальнего Запада… всех этих неописуемых драгоценностей, о которых он и мечтать не решался, читая и перечитывая каталог частного собрания миллионера Бруннера, каким-то чудом занесенный в Город. Футляры, ящики, склады оружия… Может быть, «чешску збройовку» повезет найти, с шалльдампфером… или «астру-девятьсот»… а может быть, черт побери, и «девятку» - «маузер-ноль-восемь», редкость, мечта… Да-а…

- А противотанковые мины ты не собираешь? - спросил Изя. - Или, скажем, кулеврины?

- Нет, - сказал Андрей, радостно улыбаясь. - Я только личное стрелковое оружие…

- А то вот предлагают по случаю базуку, - сказал Изя. - Недорого просят - всего двести тугриков.

- Насчет базук, братец, иди к Румеру, - сказал Андрей.

- Спасибо. У Румера я уже бывал, - сказал Изя, и улыбка его застыла.

А, ч-черт, подумал Андрей с неловкостью, но тут, к счастью, вернулся Гейгер. Он был доволен.

- А ну-ка, налейте чашечку президенту, - сказал он. - О чем вы здесь?..

- О литературе и искусстве, - сказал Изя.

- О литературе? - Гейгер отхлебнул кофе. - Ну-ка, ну-ка! Что именно мои советники говорят о литературе?

- Да треплется он, - сказал Андрей. - О моей коллекции мы говорили, а не о литературе.

- А что это вдруг тебя заинтересовала литература? - спросил Изя, с любопытством глядя на Гейгера. - Такой был всегда практичный президент…

- Потому и заинтересовала, что практичный, - сказал Гейгер. - Считайте, - предложил он и принялся загибать пальцы. - В Городе выходят: два литературных журнала, четыре литературных приложения к газетам, по крайней мере десяток серийных выпусков приключенческой белиберды… вот и все, кажется. И еще полтора десятка названий книг в год. И при этом - ничего сколько-нибудь приличного. Я говорил со сведущими людьми. Ни до Поворота, ни после в Городе не появилось ни одного сколько-нибудь значительного литературного произведения. Одна макулатура. В чем дело?

Андрей и Изя переглянулись. Да, Гейгер всегда умел удивить, ничего не скажешь.

- Что-то я тебя все-таки не понимаю, - сказал Изя Гейгеру. - Какое, собственно, тебе до этого дело? Ищешь писателя, чтобы поручить ему свое жизнеописание?

- А если без шуточек? - терпеливо сказал Гейгер. - В Городе миллион человек. Больше тысячи числятся литераторами. И все бездари. То есть, сам я, конечно, не читаю…

- Бездари, бездари, - кивнул Изя. - Правильно тебя информировали. Ни Толстых, ни Достоевских не видно. Ни Львов, ни даже Алексеев…

- А в самом деле, почему? - спросил Андрей.

- Писателей выдающихся - нет, - продолжал Гейгер. - Художников - нет. Композиторов - нет. Этих… скульпторов тоже нет.

- Архитекторов нет, - подхватил Андрей. - Киношников нет…

- Ничего такого нет, - сказал Гейгер. - Миллион человек! Меня это сначала просто удивило, а потом, честно говоря, встревожило.

- Почему? - сейчас же спросил Изя.

Гейгер в нерешительности пожевал губами.

- Трудно объяснить, - признался он. - Сам я, лично, не знаю, зачем все это нужно, но я слыхал, что в каждом порядочном обществе все это есть. А раз у нас этого нет, значит, что-то не в порядке… Я рассуждаю так. Ну, хорошо: до Поворота жизнь в Городе была тяжелая, стоял кабак, и было, предположим, не до изящных искусств. Но вот жизнь в общем налаживается…

- Нет, - перебил его Андрей задумчиво. - Это здесь ни при чем. Насколько я знаю, лучшие мастера мира работали как раз в обстановке ужасных кабаков. Тут нет никакой закономерности. Мастер мог быть нищим, сумасшедшим, пьяницей, а мог быть и вполне обеспеченным, даже богатым человеком, как Тургенев, например… Не знаю.

- Во всяком случае, - сказал Изя Гейгеру, - если ты собираешься, например, резко повысить уровень жизни своих литераторов…

- Да! Например! - Гейгер снова отхлебнул кофе и, облизывая губы, стал смотреть на Изю прищуренными глазами.

- Ничего из этого не выйдет, - сказал Изя с каким-то удовлетворением. - И не надейся!

- Погодите, - сказал Андрей. - А может быть, талантливые творческие люди просто не попадают в Город? Не соглашаются сюда идти?

- Или, скажем, им не предлагают, - сказал Изя.

- Бросьте, - сказал Гейгер. - Пятьдесят процентов населения Города - молодежь. На Земле они были никто. Как можно было определить, творческие они или нет?

- А может быть, как раз и можно определить, - сказал Изя.

- Пусть так, - сказал Гейгер. - В Городе несколько десятков тысяч человек, которые родились и выросли здесь. Как с ними? Или талант - это обязательно наследственное?

- Вообще-то, действительно, странно, - сказал Андрей. - Инженеры в Городе есть прекрасные. Ученые - очень неплохие. Может быть, не Менделеевы, но на крепком мировом уровне. Взять того же Бутца… Талантливых людей пропасть - изобретатели, администраторы, ремесленники… вообще всякие прикладники…

- То-то и оно, - сказал Гейгер. - Это-то меня и удивляет.

- Слушай, Фриц, - сказал Изя. - Ну, зачем тебе лишние хлопоты? Ну, появятся у тебя талантливые писатели, ну, начнут они тебя костерить в своих гениальных произведениях - и тебя, и твои порядки, и твоих советников… И пойдут у тебя самые неприятные неприятности. Сначала ты будешь их уговаривать, потом начнешь грозить, потом придется тебе их сажать…

- Да почему это они будут меня обязательно костерить? - возмутился Гейгер. - А может быть, наоборот - воспевать?

- Нет, - сказал Изя. - Воспевать они не станут. Тебе же Андрей сегодня объяснил насчет ученых. Так вот, великие писатели тоже всегда брюзжат. Это их нормальное состояние, потому что они - это больная совесть общества, о которой само общество, может быть, даже и не подозревает. А поскольку символом общества являешься в данном случае ты, тебе в первую очередь и накидают банок… - Изя хихикнул. - Воображаю, как они расправятся с твоим Румером!

Гейгер пожал плечом.

- Конечно, если у Румера есть недостатки, настоящий писатель обязан их изобразить. На то он и писатель, чтобы врачевать язвы…

- Сроду писатели не врачевали никаких язв, - возразил Изя. - Больная совесть просто болит, и все…

- В конце концов, не в этом дело, - прервал его Гейгер. - Ты мне прямо ответь: нынешнее положение ты считаешь нормальным или нет?

- А что считать за норму? - спросил Изя. - Можно считать нормальным положение на Земле?

- Понес, понес! - сказал Андрей, сморщившись. - Тебя же просто спрашивают: может существовать общество без творческих талантов? Правильно я понял, Фриц?

- Я даже спрошу точнее, - сказал Гейгер. - Нормально ли, чтобы миллион человек - все равно, здесь или на Земле, - за десятки лет не дал ни одного творческого таланта?

Изя молчал, рассеянно теребя свою бородавку, а Андрей сказал:

- Если судить, скажем, по Древней Греции, то очень ненормально.

- Тогда в чем же дело? - спросил Гейгер.

- Эксперимент есть Эксперимент, - сказал Изя. - Но если судить, например, по монголам, то у нас все в порядке.

- Что ты хочешь этим сказать? - подозрительно спросил Гейгер.

- Ничего особенного, - удивился Изя. - Просто их тоже миллион, а может быть, даже и больше. Можно привести в пример еще, скажем, корейцев… почти любую арабскую страну…

- Ты еще возьми цыган, - сказал Гейгер недовольно.

Андрей оживился.

- А кстати, ребята, - сказал он. - А цыгане в Городе есть?

- Провалиться вам! - сердито сказал Гейгер. - Совершенно невозможно с вами серьезно разговаривать…

Он хотел добавить еще что-то, но тут на пороге возник румяный Паркер, и Гейгер сейчас же посмотрел на часы.

- Ну, все, - сказал он, поднимаясь. - Понеслось!.. - Он вздохнул и принялся застегивать френч. - По местам! По местам, советники! - сказал он.

Отто Фрижа не соврал: ковер был действительно роскошный. Он был черно-багровый, глубоких благородных оттенков, он занял всю левую стену в кабинете, напротив окон, и кабинет с ним приобрел совершенно особенный вид. Это было дьявольски красиво, это было элегантно, это было значительно.

В полном восторге Андрей чмокнул Сельму в щеку, и она снова ушла на кухню командовать прислугой, а Андрей походил по кабинету, рассматривая ковер со всех точек зрения, приглядываясь к нему то впрямую, то искоса, боковым зрением, потом раскрыл заветный шкаф и извлек оттуда здоровенный маузер - десятизарядное чудовище, рожденное в спецотделе Маузерверке, излюбленное, прославившееся в гражданскую войну оружие комиссаров в пыльных шлемах, а также японских императорских офицеров в шинелях с воротниками собачьего меха.

Маузер был чистый, воронено отсвечивающий, на вид совершенно готовый к бою, но, к сожалению, со сточенным бойком. Андрей подержал его двумя руками, покачивая на весу, потом взялся за округлую рифленую рукоять, опустил, а затем поднял на уровень глаз и прицелился в ствол яблони за окном, как Гейгер на стрельбище.

Потом он повернулся к ковру и некоторое время выбирал место. Место скоро нашлось. Андрей сбросил туфли, залез с ногами на кушетку и приложил к месту маузер. Прижимая его к ковру одной рукой, он откинулся как можно дальше назад и полюбовался. Это было прекрасно. Он соскочил на пол, в одних носках опрометью побежал в прихожую, вытащил из стенного шкафа ящик с инструментом и вернулся обратно к ковру.

Он повесил маузер, потом люгер с оптическим прицелом (из этого люгера Копчик застрелил насмерть двух милиционеров в последний день Поворота) и возился с браунингом модели девятьсот шестого года - маленьким, почти квадратным, - когда знакомый голос за спиной произнес:

- Правее, Андрей, чуть правее. И на сантиметр ниже.

- Так? - спросил Андрей, не оборачиваясь.

- Так.

Андрей закрепил браунинг, задом спрыгнул с кушетки и попятился к самому столу, озирая дело рук своих.

- Красиво, - похвалил Наставник.

- Красиво, но мало, - сказал Андрей со вздохом.

Наставник, неслышно ступая, подошел к шкафу, присел на корточки, покопался и достал армейский наган.

- А это? - спросил он.

- Деревяшек на рукоятке нет, - сказал Андрей с сожалением. - Все время собираюсь заказать и каждый раз забываю… - Он надел туфли, присел на подоконник рядом со столом и закурил. - Сверху у меня будет дуэльный арсенал. Первая половина девятнадцатого века. Красивейшие экземпляры попадаются, с серебряной насечкой, и формы самые удивительные - от таких вот маленьких до огромных, длинноствольных…

- Лепажи, - сказал Наставник.

- Нет, лепажи как раз маленькие… А внизу, над самой кушеткой, я развешу боевое оружие семнадцатого-восемнадцатого века…

Он замолчал, представляя себе, как это будет прекрасно. Наставник, сидя на корточках, копался в шкафу. За окном неподалеку стрекотала машинка для стрижки газонов. Чирикали и посвистывали птицы.

- Хорошая идея - повесить здесь ковер, верно? - сказал Андрей.

- Прекрасная, - сказал Наставник, поднимаясь. Он вытащил из кармана носовой платок и вытер руки. - Только торшер я бы поставил в тот угол, рядом с телефоном. И телефон нужно белый.

- Белый мне не полагается, - сказал Андрей со вздохом.

- Ничего, - сказал Наставник. - Вернешься из экспедиции - будет у тебя и белый.

- Значит, это правильно, что я согласился идти?

- А у тебя были сомнения?

- Да, - сказал Андрей и погасил окурок в пепельнице. - Во-первых, мне не хотелось. Просто не хотелось. Дома хорошо, жизнь наладилась, много работы. Во-вторых, если говорить честно, - страшновато.

- Ну-ну-ну, - сказал Наставник.

- Нет, в самом дело. Вот вы - вы можете мне сказать, с чем я там встречусь? Вот видите! Полная неизвестность… Десяток страшных Изиных легенд и полная неизвестность… Ну и плюс все прелести походной жизни. Знаю я эти экспедиции! И в археологических я бывал, и во всяких прочих…

И тут, как он и ожидал, Наставник спросил с интересом:

- А что в этих экспедициях… как бы это выразиться… что в них самое страшное, что ли, самое неприятное?

Андрей очень любил этот вопрос. Ответ на него он придумал очень давно и даже записал в книжечку, и впоследствии неоднократно использовал его в разговорах с разными девицами.

- Самое страшное? - повторил он для разгону. - Самое страшное - это вот что. Представьте себе: палатка, ночь, пустыня вокруг, безлюдье, волки воют, град, буря… - Он сделал паузу и посмотрел на Наставника, который весь подался вперед, слушая. - Град, понимаете? С голубиное яйцо величиной… И надо идти по нужде.

Напряженное ожидание на лице Наставника сменилось несколько растерянной улыбкой, потом он расхохотался.

- Смешно, - сказал он. - Сам придумал?

- Сам, - гордо сказал Андрей.

- Молодец, смешно… - Наставник опять засмеялся, крутя головой. Потом он сел в кресло и стал смотреть в сад. - А хорошо здесь у вас, на Белом Дворе, - сказал ой.

Андрей обернулся и тоже посмотрел в сад. Залитая солнцем зелень, бабочки над цветами, неподвижные яблони, а метрах в двухстах за кустами сирени - белые стены и красная крыша соседнего коттеджа… И Ван в длинной белой рубахе неторопливо, спокойно шагает за стрекочущей машинкой, а его младшенький семенит рядом, ухватившись за его штанину…

- Да, Ван обрел покой, - сказал Наставник. - Может быть, это и есть самый счастливый человек в Городе.

- Очень может быть, - согласился Андрей. - Во всяком случае, про других своих знакомых я бы этого не сказал.

- Ну, такой уж у тебя сейчас круг знакомых, - возразил Наставник. - Ван среди них - исключение. Я бы даже просто сказал, что он вообще человек другого круга. Не твоего.

- Да-а, - задумчиво протянул Андрей. - А ведь когда-то вместе грузили мусор, за одним столом сидели, из одной кружки пили…

Наставник пожал плечами.

- Каждый получает то, чего он заслуживает.

- То, чего он добивается, - пробормотал Андрей.

- Можно и так сказать. Если угодно, это одно и то же. Вану ведь всегда хотелось быть в самом низу. Восток есть Восток. Нам этого не понять. Вот и разошлись ваши дорожки.

- Самое забавное, - сказал Андрей, - что ведь мне с ним по-прежнему хорошо. У нас всегда есть о чем поговорить, есть что вспомнить… Когда я с ним, я никогда не испытываю неловкости.

- А он?

Андрей подумал.

- Не знаю. Но скорее да, чем нет. Иногда мне вдруг кажется, что он изо всех сил старается держаться от меня подальше.

Наставник потянулся, хрустнув пальцами.

- Да разве в этом дело? - сказал он. - Когда Ван сидит с тобой за бутылкой водки и вы вспоминаете, как оно все было, Ван отдыхает, согласись. А когда ты сидишь с полковником за бутылкой шотландского, разве кто-нибудь из вас отдыхает?

- Какой уж тут отдых, - пробормотал Андрей. - Чего там… Полковник мне просто нужен. А я - ему.

- А когда ты обедаешь с Гейгером? А когда пьешь пиво с Дольфюсом? А когда Чачуа рассказывает тебе по телефону новые анекдоты?..

- Да, - сказал Андрей. - Вое это так. Да.

- У тебя разве что с одним Изей сохранились прежние отношения, да и то…

- Вот именно, - сказал Андрей. - Да и то.

- Не-ет, и речи быть не может! - сказал Наставник решительно. - Ты только представь себе: вот здесь сидит полковник, заместитель начальника штаба вашей армии, старый английский аристократ знаменитого рода. Вот здесь сидит Дольфюс, советник по строительству, знаменитый некогда в Вене инженер. И жена его - баронесса, прусская юнкерша. А напротив - Ван. Дворник.

- Н-да, - сказал Андрей. Он почесал в затылке и засмеялся. - Бестактно как-то получается…

- Нет-нет! Ты забудь про деловую бестактность, бог с ней. Ты представь себе, что Ван будет при этом чувствовать, каково будет ему?..

- Понимаю, понимаю… - сказал Андрей. - Понимаю… Да ну, все это вздор! Позову его завтра, сядем вдвоем, посидим, Мэйлинь с Сельмой чифань нам какой-нибудь смастерят, а мальчишке я «бульдог» подарю - есть у меня, без курка…

- Выпьете! - подхватил Наставник. - Расскажете друг другу что-нибудь из жизни, и ему есть тебе о чем рассказать, и ты тоже хороший рассказчик, а он ведь ничего не знает ни про Пенджикент, ни про Харбаз… Прекрасно будет! Я даже немножко завидую.

- А вы приходите, - сказал Андрей и засмеялся.

Наставник тоже засмеялся.

- Буду мысленно с вами, - сказал он.

В это время в парадной позвонили. Андрей посмотрел на часы - было ровно восемь.

- Это наверняка полковник, - сказал он и вскочил. - Я пойду?

- Ну разумеется! - сказал Наставник. - И прошу тебя, впредь никогда не забывай, что Ванов в Городе - сотни тысяч, а советников - всего двадцать…

Это действительно был полковник. Он всегда являлся в точно назначенный срок, а следовательно - первым. Андрей встретил его в прихожей, пожал ему руку и пригласил в кабинет. Полковник был в штатском. Светло-серый костюм сидел на нем, как на манекене, седые редкие волосы были аккуратно зачесаны, туфли сияли, гладко выбритые щеки сияли тоже. Был он небольшого роста, сухой, с хорошей выправкой, но в то же время чуть расслабленный, без этой деревянности, столь характерной для немецких офицеров, которых в армии было полным-полно.

Войдя в кабинет, он остановился перед ковром и, заложив за спину сухие белые руки, некоторое время молча обозревал багрово-черное великолепие вообще и развешенное на этом фоне оружие в частности. Потом он сказал: «О!» и посмотрел на Андрея с одобрением.

- Садитесь, полковник, - сказал Андрей. - Сигару? Виски?

- Благодарю, - сказал полковник, усаживаясь. - Капля возбуждающего не помешает. - Он извлек из кармана трубку. - Сегодня был бешеный день, - объявил он. - Что там произошло у вас на площади? Мне приказали поднять казармы по тревоге.

- Какой-то болван, - сказал Андрей, роясь в баре, - получил на складе динамит и не нашел лучшего места споткнуться, как у меня под окнами.

- А, значит, никакого покушения не было?

- Господь с вами, полковник! - сказал Андрей, наливая виски. - Здесь у нас все-таки не Палестина.

Полковник усмехнулся и принял от Андрея бокал.

- Вы правы. В Палестине инциденты такого рода никого не удивляли. Впрочем, и в Йемене тоже…

- А вас, значит, подняли по тревоге? - спросил Андрей, усаживаясь со своим бокалом напротив.

- Представьте себе, - полковник отхлебнул от бокала, подумал, задравши брови, потом осторожно поставил бокал на телефонный столик рядом с собой и принялся набивать трубку. Руки у него были старческие, с серебристым пушком, но не дрожали.

- И какова же оказалась боевая готовность войск? - осведомился Андрей, тоже отхлебывая из бокала.

Полковник снова усмехнулся, и Андрей ощутил мгновенную зависть - ему очень хотелось бы уметь усмехнуться так же.

- Это военная тайна, - сказал полковник. - Но вам я скажу. Это было ужасно! Такого я не видывал даже в Йемене. Да что там Йемен! Такого я не видывал, даже когда дрессировал этих чернозадых в Уганде!.. Половины солдат в казармах не оказалось вовсе. Половина другой половины явилась по тревоге без оружия. Те, кто явился с оружием, не имели боеприпасов, потому что начальник склада боепитания вместе с ключами отрабатывал свой час на Великой Стройке…

- Вы, я надеюсь, шутите, - сказал Андрей.

Полковник раскурил трубку и, разгоняя дым ладонью, посмотрел на Андрея бесцветными старческими глазами. Вокруг глаз у него была масса морщинок, и казалось, что он смеется.

- Может быть, я немного и преувеличил, - сказал он, - однако, посудите сами, советник. Наша армия создана без всякой определенной цели, только потому, что некое известное нам обоим лицо не мыслит государственной организации без армии. Очевидно, что никакая армия не способна нормально функционировать, если отсутствует реальный противник. Пусть даже только потенциальный… От начальника генерального штаба и до последнего кашевара вся наша армия сейчас проникнута убеждением, что эта затея есть просто игра в оловянные солдатики.

- А если предположить, что потенциальный противник все еще существует?

Полковник снова окутался медвяным дымом.

- Тогда назовите его нам, господа политики!

Андрей снова отхлебнул из бокала, подумал и спросил:

- А скажите, полковник, у генштаба есть какие-нибудь оперативные планы на случай вторжения извне?

- Ну-у… я бы не назвал это собственно оперативными планами. Представьте себе хотя бы ваш русский генштаб на Земле. Существуют у него оперативные планы на случай вторжения, скажем, с Марса?

- Что ж, - сказал Андрей. - Я вполне допускаю, что что-нибудь вроде и существует…

- «Что-нибудь вроде» существует и у нас, - сказал полковник. - Мы не ждем вторжения ни сверху, ни снизу. Мы не допускаем возможности серьезной угрозы с юга… исключая, разумеется, возможности успешного бунта уголовников, работающих на поселениях, но к этому мы готовы… Остается север. Мы знаем, что во время Поворота и после него на север бежало довольно много сторонников прежнего режима. Мы допускаем - теоретически, - что они могут организоваться и предпринять какую-нибудь диверсию или даже попытку реставрации… - Он затянулся, сипя трубкой. - Однако при чем здесь армия? Очевидно, что на случай всех этих угроз вполне достаточно специальной полиции господина советника Румера, а в тактическом отношении

- самой вульгарной кордонной тактики…

Андрей подождал немного и спросил:

- Надо ли понимать вас так, полковник, что генеральный штаб не готов к серьезному вторжению с севера?

- Вы имеете в виду вторжение марсиан? - сказал полковник задумчиво. - Нет, не готов. Я понимаю, что вы хотите сказать. Но у нас нет разведки. Возможность такого вторжения никто и никогда серьезно не рассматривал. У нас попросту нет для этого никаких данных. Мы не знаем, что творится уже на пятидесятом километре от Стеклянного Дома. У нас нет карт северных окрестностей… - Он засмеялся, выставив длинные желтоватые зубы. - Городской архивариус господин Кацман предоставил в распоряжение генштаба что-то вроде карты этих районов… Как я понимаю, он составил ее сам. Этот замечательный документ хранится у меня в сейфе. Он оставляет вполне определенное впечатление, что господин Кацман исполнял эту схему за едой и неоднократно ронял на нее свои бутерброды и проливал кофе…

- Однако же, полковник, - сказал Андрей с упреком, - моя канцелярия представила вам, по-моему, совсем неплохие карты!

- Несомненно, несомненно, советник. Но это, главным образом, карты обитаемого Города и южных окрестностей. Согласно основной установке армия должна находиться в боевой готовности на случай беспорядков, а беспорядки могут иметь место именно в упомянутых районах. Таким образом, проделанная вами работа совершенно необходима, и, благодаря вам, к беспорядкам мы готовы. Однако, что касается вторжения… - полковник покачал головой.

- Насколько я помню, - сказал Андрей значительно, - моя канцелярия не получала от генштаба никаких заявок на картографирование северных районов.

Некоторое время полковник смотрел на него, трубка его погасла.

- Надо сказать, - медленно проговорил он, - что с такими заявками мы обращались лично к президенту. Ответы были, признаться, совершенно неопределенные… - он снова помолчал. - Так вы полагаете, советник, что для пользы дела с такими заявками надо обращаться к вам?

Андрей кивнул.

- Сегодня я обедал у президента, - сказал он. - Мы много говорили на эту тему. Вопрос о картографировании северных районов в принципе решен. Однако необходимо посильное участие военных специалистов. Опытный оперативный работник… ну, вы, несомненно, понимаете.

- Понимаю, - сказал полковник. - Кстати, где вы раздобыли такой маузер, советник? В последний раз, если не ошибаюсь, я видел подобные чудовища в Батуми, году в восемнадцатом…

Андрей принялся рассказывать ему, где и как он достал этот маузер, но тут в передней раздался новый звонок. Андрей извинился и пошел встречать.

Он надеялся, что это будет Кацман, однако, противу всяких желаний, это оказался Отто Фрижа, которого Андрей, собственно, и не приглашал вовсе. Как-то из головы вылетело. Отто Фрижа постоянно вылетал у него из головы, хотя как начальник АХЧ Стеклянного Дома был человеком в высшей степени полезным и даже незаменимым. Впрочем, Сельма этого обстоятельства не забывала никогда. Вот и сейчас она принимала от Отто аккуратную корзинку, заботливо прикрытую тончайшей батистовой салфеточкой, и маленький букетик цветов. Отто был милостиво допущен к руке. Он щелкал каблуками, краснел ушами и был, очевидно, счастлив.

- А, дружище, - сказал ему Андрей. - Вот и ты!

Отто был все такой же. Андрей вдруг почему-то подумал, что из всех старичков Отто изменился меньше всех. Собственно, совсем не изменился. Все та же цыплячья шея, огромные оттопыренные уши, выражение постоянной неуверенности на веснушчатой физиономии. И щелкающие каблуки. Он был в голубой форме спецполиции и при квадратной медальке «За заслуги».

- Большущее тебе спасибо за ковер, - говорил Андрей, обняв его за плечи и ведя к себе в кабинет. - Сейчас я тебе покажу, как он у меня выглядит… Пальчики оближешь, от зависти помрешь…

Однако, попавши в кабинет, Отто Фрижа не стал ни облизывать себе пальцы, ни, тем более, помирать от зависти. Он увидел полковника.

Ефрейтор фольксштурма Отто Фрижа испытывал к полковнику Сент-Джеймсу чувства, граничащие с благоговением. В присутствия полковника он вовсе терял дар речи, стальными болтами закреплял на своей физиономии улыбку и готов был стучать каблуком о каблук в любой момент, непрерывно и со все возрастающей силой.

Повернувшись к знаменитому ковру спиной, он стал по стойке «смирно», выпятил грудь, прижал ладони к бедрам, растопырил локти и столь резко мотнул головой в поклоне, что у него на весь кабинет хрустнули шейные позвонки. Лениво улыбаясь, полковник поднялся ему навстречу и протянул руку. В другой руке у него был бокал.

- Очень рад вас видеть… - произнес он. - Приветствую вас, господин… ум-м…

- Ефрейтор Отто Фрижа, господин полковник! - с восторгом взвизгнул Отто, согнулся пополам и щепотно потрогал пальцы полковника. - Честь имею явиться!..

- Отто, Отто! - укоризненно сказал Андрей. - Мы здесь без чинов.

Отто жалобно хихикнул, вынул платок и вытер было лоб, но тут же испугался и принялся запихивать платок обратно, не попадая в карман.

- Помнится, под Эль-Аламейном, - сказал полковник добродушно, - мои ребята привели ко мне немецкого фельдфебеля…

В передней снова раздался звонок, и Андрей, вновь извинившись, вышел, оставив несчастного Отто на съедение британскому льву.

Явился Изя. Пока он целовал Сельму в обе щеки, пока он чистил по ее требованию ботинки и подвергался обработке платяной щеткой, ввалились разом Чачуа и Дольфюс с Дольфюсихой. Чачуа волочил Дольфюсиху под руку, на ходу одолевая ее анекдотами, а Дольфюс с бледной улыбкой тащился сзади. На фоне темпераментного начальника юридической канцелярии он казался особенно серым, бесцветным и незначительным. На каждой руке у него было по теплому плащу на случай ночного похолодания.

- К столу, к столу! - нежным колокольчиком зазвенела Сельма, хлопая в ладоши.

- Дорогая! - запротестовала басом Дольфюсиха. - Но мне же нужно привести себя в порядок!..

- Зачем?! - поразился Чачуа, вращая налитыми белками. - Такую красоту - и еще приводить в какой-то порядок? В соответствии со статьей двести

восемнадцатой уголовно-процессуального кодекса закон имеет воспрепятствовать…

Поднялся обычный гвалт. Андрей не успевал улыбаться. Над левым его ухом клокотал и булькал Изя, излагая что-то по поводу дикого кабака в казармах во время сегодняшней боевой тревоги, а над правым - Дольфюс с места в карьер бубнил о сортирах и о главной канализационной магистрали, близкой к засорению… Потом все повалили в столовую. Андрей, приглашая, рассаживал, напропалую отпуская остроты и комплименты, увидел краем глаза, как отворилась дверь кабинета и оттуда, засовывая трубку в боковой карман, вышел улыбающийся полковник. Один. Сердце у Андрея упало, но тут появился и ефрейтор Отто Фрижа - по-видимому, он просто выдерживал предписываемую строевым уставом дистанцию в пять метров позади старшего по званию. Началось трескучее щелканье каблуками.

- Пить будем, гулять будем!.. - гортанно ревел Чачуа.

Зазвенели ножи и вилки. Не без труда водворив Отто между Сельмой и Дольфюсихой, Андрей сел на свое место и оглядел стол. Все было хорошо.

- И представьте, дорогая, в ковре оказалась вот такая дыра! Это в ваш огород, господин Фрижа, гадкий мальчишка!..

- Говорят, вы там расстреляли кого-то перед строем, полковник?

- И запомните мои слова: канализация, именно канализация когда-нибудь загубит наш Город!..

- С такой красотой и такую маленькую рюмку?!

- Отто, миленький, да оставь ты эту кость… Вот хороший кусочек!..

- Нет, Кацман, это военная тайна. Хватит с меня тех неприятностей, которые я претерпел от евреев в Палестине…

- Водки, советник?

- Благодарю вас, советник!

И щелкали под столом каблуки.

Андрей выпил подряд две рюмки водки - для разгону, - с удовольствием закусил и стал вместе со всеми слушать бесконечно длинный и фантастически неприличный тост, провозглашаемый Чачуа. Когда, наконец, выяснилось, что советник юстиции поднимает этот маленький-маленький бокал с большим-большим чувством не для того, чтобы агитировать присутствующих за все перечисленные половые извращения, а всего лишь «за самых злых и беспощадных моих врагов, с которыми я всю жизнь сражаюсь и от которых всю жизнь терплю поражения, а именно - за прекрасных женщин!..», Андрей облегченно расхохотался вместе со всеми и хлопнул третью рюмку. Дольфюсиха в совершенном изнеможении гукала и рыдала, прикрываясь салфеткой.

Все как-то очень быстро надрались. «Да! О, да!» - знакомо доносилось с дальнего конца стола. Чачуа, нависнув шевелящимся носом над ослепительным декольте Дольфюсихи, говорил, не умолкая ни на секунду. Дольфюсиха изнеможенно гукала, игриво отшатывалась от него и широченной своею спиной наваливалась на Отто. Отто уже два раза уронил вилку. Под боком у Андрея Дольфюс, оставив наконец в покое канализацию, не к месту и не ко времени впал в служебный энтузиазм и напропалую выдавал государственные тайны. «Автономия! - угрожающе бубнил он. - Ключ к ан… авн… автономии - хлорелла!.. Великая Стройка?.. Не смешите меня. Какие, к дьяволу, дирижабли? Хлорелла!» «Советник, советник, - урезонивал его Андрей. - Ради бога! Это совершенно необязательно знать всем. Расскажите мне лучше, как обстоят дела с лабораторным корпусом…» Прислуга уносила грязные тарелки и приносила чистые. Закуски уже смели, было подано мясо по-бургундски.

- Я поднимаю этот маленький-маленький бокал!..

- Да, о да!

- Гадкий мальчишка! Да как же можно вас не любить?..

- Изя, отстань от полковника! Полковник, хотите я сяду рядом с вами?

- Четырнадцать кубометров хлореллы - это ноль… Автономия!

- Виски, советник?

- Бл'рю вас, советник!

В разгар веселья в столовой вдруг обнаружился румяный Паркер. «Господин президент просит извинить, - доложил он. - Срочное совещание. Он передает горячий привет госпоже и господину Ворониным, а равно и всем их гостям…» Паркера заставили выпить водки - для этого понадобился всесокрушающий Чачуа. Был произнесен тост за президента и за успех всех его начинаний. Стало немного тише, уже был подан кофе с мороженым и с ликерами. Отто Фрижа слезливо жаловался на любовные неудачи. Дольфюсиха рассказывала Чачуа про милый Кенигсберг, на что Чачуа кивал носом и страстно приговаривал: «А как же! Помню… Генерал Черняховский… Пять суток пушками ломали…» Паркер исчез, за окнами было уже темно. Дольфюс жадно пил кофе и развивал перед Андреем фантасмагорические проекты реконструкции северных кварталов. Полковник рассказывал Изе: «…ему дали десять суток за хулиганство и десять лет каторжных работ за разглашение государственной и военной тайны». Изя брызгал, булькал и отвечал: «Да это же старье, Сент-Джеймс! У нас это еще про Хрущева рассказывали!..» «Опять политика!» - обиженно кричала Сельма. Она все-таки втиснулась между Изей и полковником, и старый воин по-отечески гладил ее коленку.

Андрею вдруг стало грустно. Он извинился в пустоту, встал и на онемевших ногах прошел в свой кабинет. Там он уселся на подоконнике, закурил и стал смотреть в сад.

В саду было черным-черно, сквозь черную листву сиреневых кустов ярко светились окна соседнего коттеджа. Ночь была теплая, в траве шевелились светлячки. А завтра что? - подумал Андрей. Ну, схожу я в эту экспедицию, ну, разведаю… оружия притащу оттуда кучу, разберу, повешу… а дальше что?

В столовой галдели. «А вы знаете, полковник? - орал Изя. - Союзное командование предлагает за голову Чапаева двадцать тысяч!..» И Андрей сразу вспомнил продолжение: «Союзное командование, ваше превосходительство, могло бы дать и больше. Ведь за ними Гурьев, а в Гурьеве - нефть. Хе-хе-хе». «…Чапаев? - спрашивал полковник. - А, это ваш кавалерист. Но его же, кажется, расстреляли?..» Сельма вдруг затянула высоким голосом: «А на утро Катю… будила е ма-а-ать… Ставай, ставай, Катя. Корабли стоять…» Но ее тут же перебил бархатный рев Чачуа: «Я принес тебе цветы… Ах, какие чудные цветы!.. У меня ты те цветы не взяла… Почему не взяла?..»

Андрей закрыл глаза и вдруг с необычайно острой тоской вспомнил про дядю Юру. И Вана нет за столом, и дяди Юры нет… Ну на кой ляд, спрашивается, мне этот Дольфюс?.. Призраки окружили его.

На кушетке сидел Дональд в своей потрепанной техасской шляпе. Он положил ногу на ногу и обхватил острое колено крепко сцепленными пальцами. Уходя не грусти, приходя не радуйся… А за стол уселся Кэнси в старой полицейской форме - упер локоть в стол и положил подбородок на кулак. Он смотрел на Андрея без осуждения, но и теплоты не было в этом взгляде. А дядя Юра похлопывал Вана по спине и приговаривал: «Ничего, Ваня, не горюй, мы тебя министром сделаем, в «Победе» ездить будешь…» И знакомо, нестерпимо щемяще запахло махоркой, здоровым потом и самогоном. Андрей с трудом перевел дух, потер онемевшие щеки и снова стал глядеть в сад.

В саду стояло Здание.

Оно стояло прочно и естественно среди деревьев, словно оно было здесь давно, всегда, и намерено простоять до окончания веков - красное, кирпичное, четырехэтажное - и как тогда, окна нижнего этажа были забраны ставнями, а крыша была закрыта оцинкованной жестью, к двери вело крыльцо из четырех каменных ступенек, а рядом с единственной трубой торчала странная крестовидная антенна. Но теперь все окна его были темны, и ставен на нижнем этаже кое-где не хватало, а стекла были грязные, с потеками, с трещинами, кое-где заменены фанерными покоробленными щитами, а кое-где заклеены крест-накрест полосками бумаги. И не было больше торжественной и мрачной музыки - от Здания невидимым туманом ползла тяжелая ватная тишина.

Не размышляя ни секунды, Андрей перекинул ноги через подоконник и спрыгнул в сад, в мягкую густую траву. Он пошел к Зданию, распугивая светлячков, все глубже зарываясь в мертвую тишину, не спуская глаз со знакомой медной ручки на дубовой двери, только теперь эта ручка была тусклая и покрыта зеленоватыми пятнами.

Он поднялся на крыльцо и оглянулся. В ярко освещенных окнах столовой весело прыгали, ломаясь причудливо, человеческие тени, слабо доносилась плясовая музыка и почему-то опять звон ложей и вилок. Он махнул на все это рукой, отвернулся и взялся за влажную резную медь. В прихожей было теперь полутемно, сыро и затхло, разлапистая вешалка торчала в углу, голая, как мертвое высохшее дерево. На мраморной лестнице не было ковра, и не было металлических прутьев - остались только позеленевшие кольца, старые пожелтевшие окурки да какой-то неопределенный мусор на ступенях. Тяжело ступая и ничего не слыша, кроме своих шагов и своего дыхания, Андрей медленно поднялся на верхнюю площадку.

Из давно погасшего камина несло застарелой гарью и аммиаком, что-то едва слышно копошилось там, шуршало и топотало. В огромном зале было все так же холодно, дуло по ногам, черные пыльные тряпки свисали с невидимого потолка, мраморные стены темнели неопрятными подозрительными пятнами и блестели потеками сырости, золото и пурпур с них осыпались, а горделиво-скромные бюсты - гипсовые, мраморные, бронзовые, золотые - слепо и скорбно глядели из ниш сквозь клочья пыльной паутины. Паркет под ногами трещал и подавался при каждом шаге, на замусоренном полу лежали лунные квадраты, а впереди уходила вглубь и вдаль какая-то галерея, в которой Андрей никогда раньше не бывал. И вдруг целая стая крыс выскочила у него из-под ног, с писком и топотаньем пронеслось по галерее и исчезла в темноте.

Где же все они? - беспорядочно думал Андрей, бродя по галерее. Что с ними сталось? - думал он, опускаясь в затхлые недра по гремящим железным лестницам. Как же все это произошло? - думал он, переходя из комнаты в комнату, а под ногами его хрустела осыпавшаяся штукатурка, скрипело битое стекло, чавкала заросшая пушистыми холмиками плесени грязь… и сладковато пахло разложением, и где-то тикала, падая капля за каплей, вода, и на ободранных стенах чернели огромные, в мощных рамах картины, на которых ничего нельзя было разобрать…

Теперь здесь всегда так будет, думал Андрей. Что-то я сделал такое, что-то мы все сделали такое, что теперь здесь так будет всегда. Оно больше не сдвинется с места, оно навсегда останется здесь, оно будет гнить и разрушаться, как обыкновенный дряхлый дом, и в конце концов его разобьют чугунными бабами, мусор сожгут, а горелые кирпичи вывезут на свалку… Ведь ни одного же голоса! И вообще ни одного звука, только крысы в отчаянии пищат по углам…

Он увидел огромный шведский шкаф со шторной дверью и вдруг вспомнил, что точно такой же шкаф стоит у него в маленькой комнатушке - шесть квадратных метров, единственное окно во двор-колодец, рядом - кухня. На шкафу полно старых газет, свернутых в рулоны плакатов, которые до войны коллекционировал отец, и еще какого-то лежалого бумажного хлама… и когда огромной крысе мышеловкой раздробило морду, она как-то ухитрилась забраться за этот шкаф и долго там шуршала и копошилась, и каждую ночь Андрей боялся, что она свалится ему на голову, а однажды взял бинокль и издали, с подоконника, посмотрел, что там делается, среди бумаги. Он увидел - или ему показалось, что он увидел? - торчащие уши, серую голову и страшный, блестящий, словно лакированный, пузырь вместо морды. Это было так жутко, что он выскочил из своей комнаты и некоторое время сидел в коридоре на сундуке, чувствуя слабость и тошноту внутри. Он был один в квартире, ему некого было стесняться, но ему было стыдно за свой страх, и в конце концов он поднялся, пошел в большую комнату и там завел на патефоне «Рио-риту»… А еще через несколько дней в его комнатушке появился сладковатый тошнотный запах, такой же, как здесь…

В глубоком, как колодец, сводчатом помещении странно и неожиданно отсвечивал рядами свинцовых труб огромный орган, давно уже мертвый, остывший, немой, как заброшенное кладбище музыки. А около органа, рядом с креслом органиста, лежал, скрючившись, человечек, закутанный в драный ковер, и в головах у него поблескивала пустая бутылка из-под водки. Андрей понял, что все действительно кончено, и торопливо пошел к выходу.

Спустившись с крыльца в свой сад, он увидел Изю. Изя был непривычно пьяный и весь какой-то особенно растерзанный и взлохмаченный. Он стоял, покачиваясь, держась одной рукой за ствол яблони, и смотрел на Здание. В сумраке блестели его зубы, обнаженные застывшей улыбкой.

- Все, - сказал ему Андрей. - Конец.

- Бред взбудораженной совести! - произнес Изя невнятно.

- Одни крысы бегают, - сказал Андрей. - Гниль.

- Бред взбудораженной совести… - повторил Изя и хихикнул.

Часть пятая. Разрыв непрерывности

Преодолев спазм, Андрей проглотил последнюю ложку размазни, с отвращением оттолкнул манерку и потянулся за кружкой. Чай был еще горячий. Андрей взял кружку в ладони и принялся отхлебывать маленькими глотками, уставясь в шипящий огонек бензиновой лампы. Чай был необычайно крепкий, перестоявшийся, от него разило веником, и был у него еще какой-то привкус

- то ли от этой гнусной воды, которую они набрали на восемьсот двадцатом километре, то ли Кехада опять подсыпал всему командному составу своей дряни от поноса. А может быть, просто кружку плохо отмыли - была она сегодня какая-то особенно сальная и липкая.

За окном внизу побрякивали котелками солдаты. Остряк Тевосян отмочил что-то насчет Мымры, солдаты заржали было, но тут сержант Фогель заорал вдруг прусским голосом: «Вы на пост идете или к бабе под одеяло, вы, земноводное! Почему босиком? Где ваша обувь, троглодит?» Угрюмый голос отозвался в том смысле, что ноги, мол, стерты до мяса, а местами и до костей. «Закройте пасть, корова крытая! Немедленно обуться и на пост! Живо!..»

Андрей с наслаждением пошевелил под столом пальцами босых ног. Ноги уже слегка отдышались на прохладном паркете. Холодной воды бы полный таз… Ноги бы туда… Он заглянул в кружку. Чаю оставалось еще до половины, и Андрей, мысленно пославши все к чертовой матери, неожиданно для самого себя вылакал остаток в три огромных сладострастных глотка. В животе сразу же заурчало. Некоторое время Андрей опасливо прислушивался к тому, что там происходит, потом отставил кружку, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на железный ящик с документами. Рапорты надо бы вчерашние достать. Неохота. Успею. Сейчас бы лечь, вытянуться во всю длину, курткой прикрыться и завести глаза минуток этак на шестьсот…

За окном внезапно и неистово затрещал двигатель трактора. Задребезжали остатки стекол в окнах, рядом с лампой упал с потолка кусок штукатурки. Пустая кружка, мелко подрагивая, поползла к краю стола. Андрей, весь сморщившись, поднялся, прошлепал босыми ногами к окну и выглянул.

В лицо пахнуло жаром не успевшей остыть улицы, едкой гарью выхлопов, тошной вонью разогретого масла. В пыльном свете подвижной фары бородатые люди, рассевшись прямо на мостовой, лениво ковырялись ложками в манерках и котелках. Все они были босы, и почти все разделись до пояса. Потные белые тела лоснились, а лица казались черными, и кисти рук были черные, словно все они были в перчатках. Андрей вдруг обнаружил, что никого из них не узнает. Стадо незнакомых голых обезьян… В круг света вступил сержант Фогель с громадным алюминиевым чайником в руке, и обезьяны сейчас же зашевелились, заволновались, заерзали и потянули к чайнику свои кружки. Отталкивая кружки свободной рукой, сержант принялся орать, но за треском двигателя его было почти не слышно.

Андрей вернулся за стол, рывком откинул крышку ящика и извлек журнал и вчерашние рапорты. На стол с потолка упал еще один кусок штукатурки. Андрей посмотрел наверх. Комната была высоченная - метра четыре, а то в все пять. Лепной потолок местами осыпался, и видна была дранка, наводящая на сладостные воспоминания о домашних пирогах с повидлом, которые подавались к огромному количеству прекрасно заваренного, прозрачного, в прозрачных тонкостенных стаканах, чая. С лимоном. Или можно было просто взять пустой стакан и набрать на кухне сколько угодно чистой холодной воды…

Андрей мотнул головой, снова поднялся и наискосок через всю комнату прошел к огромному книжному шкафу. Стекол в дверцах не было, и книг тоже не было - были пустые пыльные полки. Андрей уже знал это, но все-таки еще раз осмотрел их и даже пошарил рукой в темных углах.

Комната, надо сказать, сохранилась неплохо. Были в ней два вполне приличных кресла и еще одно с продранным сиденьем - когда-то роскошное, обитое тисненой кожей. У стены напротив окна выстроились рядком несколько стульев, и стоял посередине комнаты столик на коротких ножках, и на столике - хрустальная вазочка с какой-то черной засохшей дрянью внутри. Обои отстали от стен, а местами и совсем отвалились, паркет рассохся и вспучился, но все-таки комната была в очень приличном состоянии - совсем недавно здесь еще жили, лет десять тому назад, не больше.

Впервые после пятисотого километра Андрей видел настолько хорошо сохранившийся дом. После многих километров выгоревших дотла кварталов, превратившихся в черную обугленную пустыню; после многих километров сплошных руин, поросших бурой колючкой, среди которых нелепо возвышались дрожащие от ветхости пустые многоэтажные коробки с давно уже обрушившимися перекрытиями; после многих и многих километров пустырей, усаженных сгнившими срубами без крыш, где весь уступ просматривался с дороги от Желтой стены на востоке и до края обрыва на западе - после всего этого здесь снова начинались почти целые кварталы, выложенная булыжником дорога, и может быть, где-то здесь были люди - во всяком случае, полковник приказал удвоить караулы.

Интересно, как там полковник. Старик что-то сдал за последнее время. Впрочем, за последнее время все сдали. Очень кстати, что именно сейчас, впервые за двенадцать суток, ночевка будет под крышей, а не под голым небом. Воду бы здесь найти - можно было бы сделать большой привал. Только воды здесь, кажется, снова не будет. Во всяком случае, Изя говорят, что на воду здесь рассчитывать не стоит. Во всем этом стаде только от Изи да от полковника и есть толк…

В дверь постучали, еле слышно за треском двигателя. Андрей поспешно вернулся на место, накинул куртку и, раскрывая журнал, гаркнул:

- Да!

Это был всего лишь Даган - сухой, старый, под стать своему полковнику, гладко выбритый, опрятный, застегнутый на все пуговицы.

- Разрешите прибрать, сэр? - прокричал он.

Андрей кивнул. Господи, подумал. Это же сколько сил надо потратить, чтобы так соблюдать себя в этом кабаке… А ведь он не офицер, он даже не сержант - всего-навсего денщик. Холуй.

- Как там полковник? - спросил он.

- Виноват, сэр! - Даган с грязной посудой в руках замер, повернув к Андрею длинное хрящеватое ухо.

- Как себя чувствует полковник?! - заорал Андрей, и в ту же самую секунду двигатель за окном замолчал.

- Полковник пьет чай! - заорал Даган в наступившей тишине и сейчас же сконфуженно добавил, понизив голос: - Виноват, сэр. Полковник чувствует себя удовлетворительно. Поужинал и теперь пьет чай.

Андрей рассеянно кивнул и перебросил несколько страниц журнала.

- Будут какие-нибудь приказания, сэр? - осведомился Даган.

- Нет, спасибо, - сказал Андрей.

Когда Даган вышел, Андрей взялся, наконец, за вчерашние рапорты. Вчера он так ничего я не записал. Его так несло, что он едва досидел до конца вечернего рапорта, а потом маялся полночи - торчал на корточках посреди дороги голым гузном в сторону лагеря, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в ночной мрак, с пистолетом в одной руке и с фонариком в другой.

«День 28-й», - вывел он на чистой странице и подчеркнул написанное двумя жирными линиями. Затем он взял рапорт Кехады.

«Пройдено 28 км, - записал он. - Высота солнца 63 51' 13». 2 (979-й км). Средняя температура: в тени +23 «С, на солнце +31 «С. Ветер 2.5 м/сек, влажность 0.42. Гравитация 0.998. Проводилось бурение - 979-й, 981-й, 986-й км. Воды нет. Расход топлива…»

Он взял рапорт Эллизауэра, захватанный испачканными пальцами, и долго разбирал куриный почерк.

«Расход топлива 1.32 нормы. Остаток на конец 28-го дня - 3200 кг. Состояние двигателей: N 1 - удовлетворительное; N 2 - изношены пальцы и что-то с цилиндрами…»

Что именно случилось с цилиндрами, Андрей так и не разобрал, хотя подносил листок к самому огню лампы.

«Состояние личного состава: физическое состояние - почти у всех потертости ног, не прекращается поголовный понос, у Пермяка и Палотти усиливается сыпь на плечах. Особых происшествий не произошло. Дважды показывались акульи волки, отогнаны выстрелами. Расход боепитания 12 патронов. Расход воды 40 л. Остаток на конец 28-го дня 1100 кг. Расход продовольствия 20 норм. Остаток на конец 28-то дня 730 норм…»

За окном пронзительно заверещала Мымра, густо заржали прокуренные глотки. Андрей поднял голову, прислушиваясь. А, черт его знает, подумал он. Может, это и неплохо, что она с нами увязалась. Все-таки какое ни есть для ребят развлечение… Драться вот только из-за нее что-то стали последнее время.

В дверь опять постучали.

- Войдите, - сказал Андрей недовольно.

Вошел сержант Фогель - громадный, красномордый, с широкими черными пятнами пота, расплывшимися на-под мышек френча.

- Сержант Фогель просит разрешения обратиться к господину советнику! - гаркнул он, прижав ладони к бедрам и растопырив локти.

- Слушаю вас, сержант, - сказал Андрей.

Сержант покосился на окно.

- Прошу разрешения говорить конфиденциально, - сказал он, понизив голос.

Это что-то новенькое, подумал Андрей с неприятным ощущением.

- Проходите, садитесь, - сказал он.

Сержант на цыпочках приблизился к столу, присел на краешек кресла и нагнулся к Андрею.

- Люди не хотят идти дальше, - произнес он вполголоса.

Андрей откинулся на спинку стула. Так. Вот, значит, до чего дожили… Прелестно… Поздравляю, господин советник…

- Что значит - не хотят? - сказал он. - Кто их спрашивает?

- Измотаны, господин советник, - сказал Фогель доверительно. - Курево кончается, поносы замучили. А главное - боятся. Страшно, господин советник.

Андрей молча смотрел на него. Надо было что-то делать. Срочно. Немедленно. Но он не знал, что именно.

- Одиннадцать дней идем по безлюдью, господин советник, - продолжал Фогель почти шепотом. - Господин советник помнит, как нас предупреждали, что будет тринадцать дней безлюдья, а потом - всем конец. Два дня всего осталось, господин советник…

Андрей облизал губы.

- Сержант, - сказал он. - Стыдно. Старый вояка, а верите бабьим слухам. Не ожидал!

Фогель криво ухмыльнулся, двинув огромной нижней челюстью.

- Никак нет, господин советник. Меня не испугаешь. Будь у меня там, - он ткнул большим корявым пальцем за окно, - будь у меня там одни немцы или хотя бы япошки, такого разговора у нас бы не было, господин советник. Но у меня там сброд. Итальяшки, армяне какие-то…

- Отставить, сержант! - возвысив голос, сказал Андрей. - Стыдно. Устава не знаете! Почему обращаетесь не по команде? Что за распущенность, сержант? Встать!

Фогель тяжело поднялся и принял стойку «смирно».

- Сядьте, - сказал Андрей, выдержав паузу.

Фогель так же тяжело сел, и некоторое время они молчали.

- Почему обратились ко мне, а не к полковнику?

- Виноват, господин советник. Я обращался к господину полковнику. Вчера.

- Ну и что?

Фогель замялся и отвел глаза.

- Господину полковнику было не угодно принять мое донесение к сведению, господин советник.

Андрей усмехнулся.

- Вот именно! Какой же вы, к чертовой матери, сержант, если не умеете держать своих людей в порядке? Страшно им, видите ли! Дети малые… Они вас должны бояться, сержант! - заорал он. - Вас! А не тринадцатого дня!

- Если бы это были немцы… - снова начал Фогель угрюмо.

- Это что же такое? - вкрадчиво сказал Андрей. - Я, начальник экспедиции, должен учить вас, как распоследнего сопляка, что надо делать, когда подчиненные бунтуют? Стыдно, Фогель! Если не знаете, почитайте устав. Насколько мне известно, там все это предусмотрено.

Фогель опять ухмыльнулся, двинув нижней челюстью. По-видимому, в уставе такие случаи, все-таки, не предусматривались.

- Я был о вас лучшего мнения, Фогель, - резко сказал Андрей. - Гораздо лучшего! Зарубите себе на носу, хотят ваши люди идти или не хотят

- никого здесь не интересует. Все мы хотели бы сейчас сидеть дома, а не шляться по этому пеклу. Всем хочется пить, и все измотаны. И тем не менее, все выполняют свой долг, Фогель. Ясно?

- Слушаюсь, господин советник, - проворчал Фогель. - Разрешите идти?

- Ступайте.

Сержант удалился, беспощадно попирая сапогами рассохшийся паркет.

Андрей сбросил куртку и снова подошел к окну. Публика вроде бы угомонилась. В круге света возвышался невыносимо длинный Эллизауэр и, наклонившись, рассматривал какую-то бумагу, кажется, карту, которую держал пород ним широкий грузный Кехада. Вынырнув из темноты, мимо них прошел и скрылся в доме какой-то солдат - босой, полуголый, встрепанный, держа автомат за ремень. Там, откуда он шел, чей-то голос воззвал в темноте:

- Носатый! Эй, Тевосян!

- Чего тебе? - откликнулись с невидимой волокуши, где красными светляками разгорались и гасли огоньки сигарет.

- Фару поверни! Не видно здесь ни хрена…

- Да зачем тебе? В темноте не можешь?

- Загадили тут уже все… не знаю, куда ступить…

- Часовому не положено, - вмешался новый голос с волокуши. - Вали, где стоишь!

- Да посветите, мать вашу в душу! Задницу трудно вам поднять, что ли?

Длинный Эллизауэр распрямился, в два шага оказался около трактора и повернул прожектор вдоль улицы. Андрей увидел часового. Придерживая спущенные штаны, часовой неуверенно топтался на полусогнутых ногах возле той здоровенной железной статуи, которую какие-то чудаки умудрились возвести прямо на тротуаре у ближайшего перекрестка. Статуя изображала коренастого типа в чем-то вроде тоги, наголо обритого, с неприятной жабьей физиономией. Сейчас, в свете прожектора, она казалась черной. Левая рука показывала в небеса, а правая с растопыренными пальцами простиралась над землей. Сейчас на этой руке висел автомат.

- Порядок, спасибочки вам! - обрадованно заорал часовой и прочно утвердился па корточках. - Можно гасить!

- Давай, давай, работай! - поощрили его с волокуши. - Мы тебя огнем прикроем в случае чего.

- Да свет-то уберите, ребята! - взмолился капризный часовой.

- Не убирайте, господин инженер, - посоветовали с волокуши. - Это он шутит. И по уставу не положено…

Но Эллизауэр все-таки убрал свет. Слышно было, как на волокуше возятся и похохатывают. Потом там засвистели дуэтом какой-то марш.

Все как всегда, подумал Андрей. Даже, пожалуй, они сегодня повеселее, чем обычно. Ни вчера, ни позавчера я этих шуточек не слыхал. Жилые дома, может быть?.. Да, очень может быть. Все пустыня, пустыня, а теперь все-таки дома. Можно хоть спокойно выспаться, волки не потревожат… А только Фогель - не паникер. Не-ет, он не из таких… Андрей вдруг представил себе, как завтра он отдаст приказ выступать, а они сбиваются в кучу, ощетиниваются автоматами и говорят: «Не пойдем!» Может быть, они потому и веселые сейчас - обо всем договорились между собой, решили завтра повернуть назад («…а что он нам сделает, мозгляк, чиновник задрипанный?..»), и теперь им хоть трава не расти, сам черт не брат, и все на свете они видели в гробу… И Кехада, сволочь, с ними. Он уже сколько дней ноет, что дальше идти бессмысленно… волком на меня смотрит на вечерних рапортах… ему же одно удовольствие будет, если я вернусь к Гейгеру как мокрая курица…

Андрей зябко передернул плечами. Сам виноват, слюнтяй, распустил вожжи, демократ вшивый, народолюбец… Надо было тогда этого рыжего Хнойпека разом поставить к стенке, мерзавца, разом всю эту банду взять за глотку - они бы у меня сейчас по струночке ходили! Главное, случай-то какой был! Групповое изнасилование, причем зверское, причем туземки, причем несовершеннолетней туземки… И как этот Хнойпек нагло ухмылялся - нагло, сыто, отвратно, - когда я орал на них… и как они все позеленели, когда я вытащил пистолет… Ах, полковник, полковник! Либерал вы, а не боевой офицер! «Ну, зачем же сразу расстреливать, советник? Существуют же и иные методы воздействия!..» Не-ет, полковник, на этих Хнойпеков иными методами, как видно, не воздействуешь… А после этого все пошло сикось-накось. Девчонка увязалась за отрядом, я это обстоятельство позорно проморгал (от удивления, что ли?), а потом начались из-за нее драки и свары… И опять же, надо было к первой же драке привязаться, поставить кого-нибудь к стенке, а девку выпороть и вышвырнуть из лагеря вон… А только - куда ее вышвырнешь? Начались горелые кварталы, безводье, появились волки…

Внизу вдруг яростно зарычали, заматерились, что-то упало и покатилось с грохотом, и в круг света из подъезда, спиной вперед, вылетела совершенно голая обезьяна, шлепнулась на задницу, поднявши клуб пыли, и еще не успела подобрать ноги, как на нее из того же подъезда тигром сиганула вторая обезьяна, тоже голая, и они сцепились, покатились по булыжной мостовой, завывая и рыча, хрипя и плюясь, изо всех сил метеля друг друга.

Андрей, вцепившись одной рукой в подоконник, другою бестолково шарил у пояса, забыв, что кобура валяется в кресле, но тут из темноты вынырнул сержант Фогель, налетел как черная потная туча, гонимая ураганом, навис над мерзавцами, и вот уже ухватил одного за волосы, другого за бороду, оторвал от земли, с сухим треском ударил друг о друга и отшвырнул от себя в разные стороны, как щенков.

- Очень хорошо, сержант! - раздался слабый, но твердый голос полковника. - Привязать негодяев на ночь к койкам, а завтра - на весь день в авангард вне очереди.

- Слушаюсь, господин полковник, - тяжело дыша, отозвался сержант. Он глянул направо, где копошилась на булыжнике, силясь подняться, голая обезьяна, и неуверенно добавил: - Осмелюсь доложить, господин полковник, один - не наш. Картограф Рулье.

Андрей замотал головой, освобождая место в глотке, и не своим голосом проревел:

- Картографа Рулье в авангард на три дня, с полной солдатской выкладкой! При повторении драки расстрелять обоих на месте! - в горле у него что-то болезненно сорвалось. - Расстреливать на месте всех мерзавцев, которые осмеливаются драться! - просипел он.

Он пришел в себя уже за столом. Поздно, пожалуй, думал он, тупо разглядывая свои подрагивающие пальцы. Поздно. Надо было раньше… Но вы у меня пойдете! Вы у меня будете делать, что вам приказывают! Половину я велю перестрелять… сам перестреляю… но другая половина у меня пойдет по струночке. Хватит… Хватит! А Хнойпеку - первая пуля при любых обстоятельствах. Первая!..

Он пошарил за спиной, вытянул кобуру с ремнем и достал пистолет. Ствол был забит грязью. Он потянул затвор. Затвор пошел туго, оттянулся до половины и застрял в таком положении. Ч-черт, все завязло, все в грязи… За окном было очень тихо, только позвякивали в отдалении подковки часовых по булыжнику, да еще кто-то сморкался в нижнем этаже и громко шипел сквозь зубы.

Андрей подошел к двери и выглянул в коридор.

- Даган! - позвал он вполголоса.

В углу что-то шевельнулось. Вздрогнув, Андрей присмотрелся: это был Немой. Он сидел в своей обычной позе, скрестив и каким-то очень сложным образом переплетя ноги. Глаза его влажно поблескивали в полутьме.

- Даган! - позвал Андрей громче.

- Иду, сэр! - откликнулись из глубины дома. Послышались шаги.

- Чего ты здесь сидишь? - сказал Андрей Немому. - Зайди в комнату.

Немой, не шевелясь, смотрел на него, подняв широкое лицо.

Андрей вернулся к столу и, когда Даган, постучав, заглянул в комнату, сказал ему:

- Приведите в порядок мой пистолет, пожалуйста.

- Слушаюсь, сэр, - почтительно сказал Даган, взял пистолет и у дверей посторонился, пропуская в комнату Изю.

- Ага, лампа! - сказал Изя, устремляясь прямо к столу. - Слушай, Андрей, а больше у нас нет такой лампы? Надоело мне с фонариком, глаза уже болят…

За последние дни Изя здорово похудел. Все на нем висело, и все на нем было рваное. И разило от него, как от старого козла. Впрочем, и от всех так разило. Кроме полковника.

Андрей смотрел, как Изя, ни на что не обращая внимания, подхватил стул, уселся и придвинул к себе лампу. Потом он принялся доставать из-за пазухи пачки каких-то мятых старых бумаг и раскладывать их перед собой. При этом он по обыкновению слегка подпрыгивал на стуле, шарил по бумагам глазами, словно бы пытаясь прочесть все их сразу, и время от времени пощипывал бородавку. До этой бородавки ему теперь было трудненько добираться по причине густейшей курчавой волосни, покрывавшей щеки, шею и даже, кажется, уши.

- Слушай, ты бы побрился, все-таки, - сказал Андрей.

- Зачем это? - рассеянно осведомился Изя.

- Весь командный состав бреется, - сказал Андрей сердито. - Один ты ходишь как чучело.

Изя поднял голову и некоторое время смотрел на Андрея, обнажив среди волосни желтоватые, давно не чищенные зубы.

- Да? - сказал он. - А ты знаешь, я - человек непрестижный. Смотри, какая на мне курточка.

Андрей посмотрел.

- Тоже, между прочим, мог бы заштопать. Сам не умеешь - Дагану отдай.

- По-моему, у Дагана и без меня дел хватает… Кстати, в кого это ты собираешься стрелять?

- В кого надо, - сказал Андрей мрачно.

- Ну-ну, - сказал Изя и погрузился в чтение.

Андрей глянул на часы. Было уже без десяти. Андрей со вздохом полез под стол, нашарил там башмаки, вынул из них уже затвердевшие носки, понюхал украдкой, потом задрал правую ногу к свету и осмотрел стертую пятку. Ссадина немножко подзатянулась, но было еще больно. Заранее сморщившись, он осторожно натянул задубевший носок и подвигал ступней. Совсем сморщился и потянулся за ботинком. Обувшись, он опоясался ремнем с пустой кобурой, оправил и застегнул куртку.

- На, - сказал Изя и толкнул ему через стол пачку исписанных бумаг.

- Это что? - без всякого интереса спросил Андрей.

- Бумага.

- А-а… - Андрей собрал листки и спрятал в карман куртки. - Спасибо.

Изя уже снова читал. Быстро, как машина.

Андрей вспомнил, как ему не хотелось брать Изю в эту экспедицию - с его нелепым видом огородного чучела, с его вызывающе еврейской физиономией, с его наглым хихиканьем, с его самоочевидной непригодностью к тяжелым физическим нагрузкам. Было совершенно ясно, что Изя будет доставлять массу хлопот, а толку от архивариуса в походных условиях, приближенных к боевым, будет чуть. И все оказалось не так.

То есть, так тоже оказалось. Изя первый стер ноги. Сразу обе. Изя был невыносим на вечерних рапортах со своими идиотскими неуместными шуточками и непрошенной фамильярностью. На третий день пути он ухитрился провалиться в какой-то погреб, и его пришлось вытаскивать. На пятый день он потерялся и задержал выступление на несколько часов. Во время стычки на триста сороковом километре он вел себя как последний кретин и только чудом остался жив. Солдаты издевались над ним, а Кехада с ним постоянно ссорился. Эллизауэр оказался принципиальным юдофобом, и ему пришлось делать по поводу Изи специальное внушение… Было. Все было.

И при всем при том довольно скоро получилось так, что Изя сделался самой популярной в экспедиции фигурой, не считая, может быть, полковника. А в известном смысле и более популярной.

Во-первых, он находил воду. Геологи много и тщетно искали источники, сверлили скалы, потели, совершали изнурительные походы во время общих привалов. Изя просто сидел в волокуше под уродливым самодельным зонтиком и копался в старых бумагах, которых у него набралось уже несколько ящиков. И он четыре раза предсказал, где искать подземные цистерны. Правда, одна цистерна оказалась пересохшей, а в другой вода порядочно протухла, но дважды экспедиция получила прекрасную воду, благодаря Изе и только Изе.

Во-вторых, он нашел склад солярки, после чего антисемитизм Эллизауэра сделался в значительной степени абстрактным. «Я ненавижу жидов, - объяснялся он своему главному мотористу. - Нет ничего на свете хуже жида. Однако я никогда ничего не имел против евреев! Возьми, скажем, Кацмана…»

Далее, Изя всех снабжал бумагой. Запасы пипифакса кончились после первого же взрыва желудочных заболеваний, и вот тут популярность Изи - единственного обладателя и хранителя бумажных богатств в стране, где не то что лопуха, пучка травы не отыщешь, - тут уж популярность Изи достигла наивозможнейшего предела.

Не прошло и двух недель, как Андрей с некоторой даже ревностью обнаружил, что Изю любят. Все. Даже солдаты, что было совершенно уже невероятно. Во время привалов они толклись около него и раскрывши рты слушали его трепотню. Они по собственному почину и с удовольствием перетаскивали с места на место его железные ящики с документацией. Они жаловались ему и выпендривались перед ним, как школьники перед любимым учителем. Фогеля они ненавидели, полковника - трепетали, с научниками дрались, а с Изей - смеялись. Не над ним уже - с ним!.. «Вы знаете, Кацман, - сказал однажды полковник. - Я никогда не понимал, зачем в армии нужны комиссары. У меня никогда не было комиссара, но вас бы я, пожалуй, взял…»

Изя кончил разбирать одну пачку бумаг и извлек из-за пазухи вторую.

- Есть что-нибудь интересное? - спросил Андрей. Спросил не потому, что ему было на самом деле любопытно, а просто захотелось как-то выразить нежность, которую он вдруг испытал к этому неуклюжему, нелепому, даже неприятному на вид человеку.

Изя не успел ответить - успел только головой помотать. Дверь распахнулась, и в комнату шагнул полковник Сент-Джеймс.

- Разрешите, советник? - произнес он.

- Прошу вас, полковник, - сказал Андрей, поднимаясь. - Добрый вечер.

Изя вскочил и пододвинул полковнику кресло.

- Вы очень любезны, комиссар, - сказал полковник и медленно, в два разделения, уселся. Выглядел он как обычно - подтянутый, свежий, пахнущий одеколоном и хорошим табаком - только вот щеки у него последнее время малость ввалились, и необычайно глубоко запали глаза. И ходил он теперь уже не со своим обычным стеком, а с длинной черной тростью, на которую заметно опирался, когда приходилось стоять.

- Эта безобразная драка под окнами… - сказал полковник. - Я приношу вам свои извинения, советник, за моего солдата.

- Будем надеяться, что это была последняя драка, - сказал Андрей угрюмо. - Я больше не намерен этого терпеть.

Полковник рассеянно покивал.

- Солдаты всегда дерутся, - заметил он небрежно. - В британской армии это, собственно, поощряется. Боевой дух, здоровая агрессивность и так далее… Но вы, разумеется, правы. В таких тяжелых походных условиях это нетерпимо. - Он откинулся в кресле, достал и принялся набивать трубку. - А ведь потенциального противника все не видно, советник! - сказал он юмористически. - Я предвижу в связи с этим большие осложнения для моего бедного генерального штаба. Да и для господ политиков - тоже, если быть откровенным…

- Наоборот! - воскликнул Изя. - Вот теперь-то для всех нас и начнутся самые горячие денечки! Поскольку настоящего противника не существует, необходимо его придумать. А как показывает мировой опыт, самый страшный противник - это противник придуманный. Уверяю вас, это будет невероятно жуткое чудовище. Армию придется удвоить.

- Вот как? - сказал полковник по-прежнему юмористически. - Интересно, кто же будет его придумывать? Уж не вы ли, мой комиссар?

- Вы! - сказал Изя торжественно. - Вы в первую очередь. - Он принялся загибать пальцы. - Во-первых, вам придется создать при генеральном штабе отдел политической пропаганды…

В дверь постучали, и прежде чем Андрей успел ответить, вошли Кехада и Эллизауэр. Кехада был мрачен, Эллизауэр неопределенно улыбался откуда-то из-под самого потолка.

- Прошу садиться, господа, - холодно предложил им Андрей. Он постучал по столу костяшками пальцев и сказал Изе: - Кацман, мы начинаем.

Изя оборвал себя на полуслове и с готовностью повернулся лицом к Андрею, перекинув руку через спинку кресла. Полковник снова выпрямился и сложил ладони на набалдашнике трости.

- Ваше слово, Кехада, - сказал Андрей.

Начальник научной части сидел прямо перед ним, широко расставив толстые, как у штангиста, ноги, чтобы не мокло в шагу, а Эллизауэр, как всегда, устроился у него за спиной, сильно там ссутулившись, чтобы не слишком торчать.

- По геологии ничего нового, - мрачно сказал Кехада. - По-прежнему глина, песок. Никаких следов воды. Здешний водопровод давно пересох. Может быть, именно поэтому они и ушли отсюда, не знаю… Данные по солнцу, ветру и так далее… - Он достал из нагрудного кармана листок бумаги, перебросил Андрею. - У меня пока все.

Андрею очень не понравилось это «пока», но он только кивнул и стал смотреть из Эллизауэра.

- Транспортная часть?

Эллизауэр распрямился и заговорил поверх головы Кехады:

- Пройдено сегодня тридцать восемь километров. Двигатель трактора номер второй надо ставить на капитальный ремонт. Очень сожалею, господин советник, но - увы…

- Так, - сказал Андрей. - Что это значит - капитальный ремонт?

- Два-три дня, - сказал Эллизауэр. - Часть узлов придется заменить, а другие привести в порядок. Может быть, даже четыре дня. Или пять.

- Или десять, - сказал Андрей. - Дайте рапорт.

- Или десять, - согласился Эллизауэр, все так же неопределенно улыбаясь. Не вставая, он протянул через плечо Кехады свой рапорт.

- Вы это в шутку? - стараясь говорить спокойно, произнес Андрей.

- Что именно, господин советник? - Эллизауэр испугался. Или только сделал вид, что испугался.

- Три дня или десять дней, господин специалист?!

- Я очень сожалею, господин советник… - забормотал Эллизауэр. - Я боюсь сказать точно… Мы не в гараже, и потом мой Пермяк… У него какая-то сыпь и весь день его рвало… Он у меня главный моторист, господин советник…

- А вы? - сказал Андрей.

- Я сделаю все, что смогу… Другое дело, что в наших условиях… я имею в виду - в полевых условиях…

Некоторое время он еще продолжал бормотать что-то насчет мотористов, насчет крана, которого не захватили, а ведь он предупреждал… насчет сверлильного станка, которого здесь нет и быть, к сожалению, не может, снова насчет моториста и еще что-то там про поршни и пальцы… С каждой минутой он говорил все тише, все невнятней и наконец замолчал совсем, а Андрей все это время, не отрываясь, смотрел ему в глаза, и было совершенно ясно, что этот длинный трусливый пройдоха совсем заврался, и сам уже понимает это, и видит, что все это понимают, и пытается как-то вывернуться, но не умеет, и все-таки намерен твердо стоять на своем вранье до победного конца.

Потом Андрей опустил глаза и уставился в его рапорт, в неряшливые строчки, нацарапанные куриным почерком, но ничего при этом не видел и не понимал. Сговорились, гады, думал он с тихим отчаянием. Эти тоже оговорились. Ну, как мне теперь с ними?.. Пистолета нет, жалко… Шлепнуть Эллизауэра… или напугать так, чтобы обо…ся… Нет, - Кехада. Кехада, вот кто у них главный. На меня все хочет свалить… Всю эту протухшую, провонявшую затею хочет свалить на меня одного… подонок, толстый боров… Ему хотелось заорать и изо всех сил ахнуть кулаком по столу.

Молчание становилось нестерпимым. Изя вдруг нервно заерзал на стуле и принялся бормотать:

- В чем, собственно, дело? В конце концов, торопиться нам особенно некуда. Сделаем остановку… В зданиях могут быть архивы… Воды здесь, правда, нет, но за водой можно послать вперед отдельную группу…

И тут его оборвал Кехада.

- Ерунда, - сказал он резко. - Хватит болтать, господа. Давайте ставить точки над «и». Экспедиция провалилась. Воды мы не нашли. Нефти - тоже. И не могли найти при такой организации георазведки. Несемся как сумасшедшие, людей измотали, транспорт измочалили… Дисциплина в отряде ни к черту - девок приблудных подкармливаем, тащим с собой каких-то распространителей слухов… Перспектива давным-давно утеряна, всем на все наплевать. Люди идти дальше не хотят, они не видят, зачем нужно идти, и нам нечего им сказать. Космографические данные оказались просто ни к черту не годными: готовились к полярным холодам, а заехали в раскаленную пустыню. Личный состав экспедиции подобран плохо, с бору по сосенке. Медицинское обеспечение отвратительное. Вот в результате мы и получаем то, что должны были получить: падение морального духа, развал дисциплины, скрытое неповиновение и не сегодня-завтра - бунт. Все.

Кехада замолчал, вытащил портсигар и закурил.

- Что вы, собственно, предлагаете, господин Кехада? - проговорил Андрей спертым голосом. Ненавистное лицо с толстыми усами плавало перед ним в паутине каких-то неопределенных линий. Очень хотелось влепить. Лампой. Прямо по усам…

- По-моему, это тривиально, - произнес Кехада с пренебрежением. - Надо поворачивать оглобли. И немедленно. Пока целы.

Спокойствие, убеждал себя Андрей. Сейчас - только спокойствие. Как можно меньше слов. Не спорить ни в коем случае. Спокойно слушать и молчать. Ах, до чего же хочется влепить!..

- Действительно, - подал голос Эллизауэр. - До каких же пор можно идти? Мои люди меня спрашивают: что же это получается, господин инженер? Договорились идти, пока солнце не сядет на горизонт. Так оно - наоборот, поднимается. Потом договорились, что пока оно не поднимется в зенит… Опять же - оно поднимается, но до зенита не доходит, а скачет то вверх, то вниз…

Только не спорить, твердил про себя Андрей. Пусть болтают. Это даже интересно, что они там еще придумают сказать… Полковник не выдаст. Армия все решает. Армия!.. Неужели это они Фогеля подговорили, гады?..

- Ну, а вы-то что? - спросил Изя Эллизауэра. - Вы?

- А что я?

- Они вас спрашивают, понятно… А что вы им отвечаете?

Эллизауэр принялся пожимать плечами и двигать реденькими бровями.

- Даже странно… - бормотал он при этом. - А что я могу им ответить, спрашивается? Вот я и хотел бы узнать, что я должен им отвечать? Откуда мне это знать?..

- То есть, вы им ничего не отвечаете?

- А что я могу ответить? Что?! Отвечаю, что начальству виднее…

- Ну и ответ! - сказал Изя, ужасно тараща глаза. - Да такими ответами целую армию разложить можно, не то что несчастных водителей… Я, мол, ребятушки, хоть сейчас готов назад, да вот зверь-начальник не пускает… Вы сами-то понимаете, зачем мы идем? Ведь вы же доброволец, вас никто не принуждал!

- Слушайте, Кацман… - попытался прервать его Кехада. - Давайте говорить о деле!

Изя даже не взглянул на него.

- Вы знали, что будет трудно, Эллизауэр? Знали. Знали, что не за пряниками идем? Знали. Знали, что Городу нужна эта экспедиция? Знали - вы образованный человек, инженер… Знали приказ: идти, пока хватает горючего и воды? Прекрасно знали, Эллизауэр!

- Да я ведь не возражаю! - торопливо заговорил вконец перепуганный Эллизауэр. - Я ведь только вам объясняю, что мои объяснения… то есть, что мне не ясно, как им надо отвечать, потому что меня ведь спрашивают…

- Да перестаньте вы вилять, Эллизауэр! - решительно сказал Изя. - Все предельно ясно: дальше идти боитесь, ведете моральный саботаж, разложили собственных подчиненных, а теперь прибежали сюда жаловаться… А вам, между прочим, даже пешком ходить не приходится. Все время ездите…

Давай, Изя, давай, голубчик, думал Андрей с умилением. Врежь ему, паскудине, врежь!.. Он уже обгадился, сейчас в сортир попросится…

- И вообще я не понимаю, из-за чего вся эта паника, - продолжал Изя все так же решительно. - Геология нас подвела? Да господь с ней, с геологией, обойдемся и без геологии. Без космографии тем более обойдемся… Неужели неясно, что главное наше дело - разведка, сбор информации. Я лично утверждаю, что экспедиция уже сегодня сделала очень много, а может сделать еще больше. Трактор поломался? Не страшно. Пусть его здесь ремонтируют, два дня или десять, я не знаю - оставим здесь самых усталых и больных, а на втором тракторе двинемся потихонечку дальше. Воду найдем - остановимся, подождем оставшихся. Ведь все очень просто, ничего особенного…

- Да, конечно, все очень просто, Кацман, - желчно сказал Кехада. - А пулю в спину не хотите, Кацман? Или в лоб? Вы слишком увлеклись своими архивами, ничего вдруг не замечаете… Солдаты дальше не пойдут. Я это знаю, я слышал, как они договаривались…

Эллизауэр вдруг воздвигся у него за спиной и, бормоча невнятные извинения, держась за живот, кинулся вон из комнаты. Крыса, со злорадством подумал Андрей. Сволочь трусливая. Приступ…

Кехада будто ничего не заметил.

- Из своих геологов я могу положиться только на одного человека, - продолжал он. - На солдат и на водителей нельзя полагаться вообще. Конечно, вы можете расстрелять одного или двоих для острастки, может быть, это поможет. Не знаю. Сомневаюсь. И я не уверен, что вы имеете моральное право так поступать. Они не хотят идти, потому что чувствуют себя обманутыми. Потому что они ничего не получили от этого похода и теперь уже не надеются получить. Эта прекрасная легенда, которую так находчиво придумал господин Кацман, - легенда насчет Хрустального Дворца действовать перестала. Преобладают, знаете ли, Кацман, другие легенды…

- Какого черта? - сказал Изя, заикаясь от негодования. - Я ничего не придумывал!..

Кехада отмахнулся от него почти добродушно.

- Ладно, ладно, теперь это уже не имеет никакого значения. Теперь уже ясно, что дворца не будет, так что и говорить здесь не о чем… Вы же прекрасно знаете, господа, что три четверти ваших добровольцев шли в этот поход за добычей и только за добычей. Что они получили вместо добычи? Кровавый понос и вшивую идиотку для ночных развлечений… Но дело даже не в этом. Мало того, что они разочарованы, - они еще и напуганы. Скажем спасибо господину Кацману. Скажем спасибо господину Паку, которому мы так любезно предложили стол и дом в экспедиции. Стараниями этих господ люди чрезмерно много узнали о том, что нам предстоит, если мы двинемся дальше. Люди боятся тринадцатого дня. Люди боятся говорящих волков… Мало нам было акульих волков - нам пообещали говорящих!.. Люди боятся железноголовых… А в сочетании с тем, что они уже повидали - все эти немые с вырезанными языками, заброшенные концлагеря, одичавшие кретины, которые молятся источникам, и хорошо вооруженные кретины, которые ни с того, ни с сего стреляют из-за угла… В сочетании с тем, что они увидели за сегодняшний день, здесь, в этих домах - эти кости в забаррикадированных квартирах… Прелестное и внушительное получается сочетание! И если вчера солдат больше всего на свете боялся сержанта Фогеля, то сегодня ему на Фогеля уже наплевать - у него есть страхи пострашнее…

Кехада наконец замолк и, переводя дух, вытер пот, обильно выступивший на его толстом лице. И тут полковник, иронически подняв одну бровь, произнес:

- У меня создастся впечатление, что вы и сами основательно напуганы, господин Кехада. Или я ошибаюсь?

Кехада скосил на него красный глаз.

- За меня не беспокойтесь, полковник, - проворчал он. - Если я чего-нибудь и боюсь, так это - пули между лопаток. Ни за что ни про что. От людей, которым я, между прочим, сочувствую.

- Вот как? - заметил полковник. - Ну что ж… Я не берусь судить о важности настоящей экспедиции и не берусь указывать начальнику экспедиции, как ему надлежит поступать. Мое дело - выполнять приказания. Считаю, однако, необходимым сказать, что все эти рассуждения насчет бунта и неповиновения представляются мне праздной болтовней. Предоставьте моих солдат мне, господин Кехада! Если угодно, можете предоставить мне и тех ваших геологов, которым вы не доверяете. Я с удовольствием ими займусь… Должен обратить ваше внимание, советник, - все с той же убийственной вежливостью продолжал он, поворачиваясь к Андрею, - что сегодня здесь слишком много говорят о солдатах, причем почему-то как раз те лица, которые к солдатам никакого официального отношения не имеют…

- О солдатах говорят лица, - зло прервал его Кехада, - которые круглосуточно работают, едят и спят рядом с ними…

В возникшей тишине послышался легкий скрип кожаного кресла: полковник сел очень прямо. Некоторое время он молчал. Тихонько приоткрылась дверь, Эллизауэр с постной улыбкой, слегка кланяясь на ходу, прокрался к своему месту.

Ну, торопил Андрей, во все глаза глядя на полковника. Ну! Врежь ему! По усам! По роже ему, по роже!..

Полковник наконец заговорил:

- Должен также обратить ваше внимание, советник, что среди некоторой части командного состава обнаружилось сегодня явное сочувствие и, более того, потворство вполне понятным, обычным, но совершенно нежелательным настроениям среди нижних чинов армии. Как старший офицер я имею заявить следующее. В том случае, если упомянутые потворство и сочувствие примут какие-либо практические формы, я буду поступать с потворствующими и сочувствующими, как полагается поступать с таковыми в полевых условиях. В остальном, господин советник, имею честь заверить вас, что армия и впредь готова выполнять любые ваши распоряжения.

Андрей потихоньку перевел дух и с удовольствием посмотрел на Кехаду. Кехада, криво улыбаясь, прикуривал новую сигарету от окурка старой, Эллизауэра не было видно вовсе.

- А как, собственно, поступают с потворствующими и сочувствующими в полевых условиях? - с огромным любопытством осведомился Изя, который тоже был очень доволен.

- Их вешают, - сухо ответил полковник.

Снова наступила тишина. Вот так-то, думал Андрей. Вам, надеюсь, все ясно, господин Кехада? Или, может быть, у вас есть какие-нибудь вопросы? Нет у вас никаких вопросов, куда там!.. Армия! Армия все решает, голубчики мои… И все равно я ничего не понимаю, думал он. Откуда у него такая уверенность? Или, может быть, это только маска, полковник? Я ведь тоже выгляжу сейчас очень уверенным. Во всяком случае, должен бы выглядеть… Обязан.

Он исподлобья посмотрел на полковника. Тот по-прежнему сидел очень прямо, стиснув в зубах погасшую трубку. И он был очень бледен. Может быть, просто от злости. Будем надеяться, что всего лишь от злости… К черту, к черту, панически подумал Андрей. Большой привал! Немедленно! И пусть Кацман достанет мне воду. Много воды. Для полковника. Для одного полковника. И прямо с сегодняшней ночи полковнику - двойную порцию воды!..

Эллизауэр, весь перекошенный, высунулся из-за толстого плеча Кехады и жалобно проскрипел:

- Разрешите… Мне необходимо… Опять…

- Сядьте, - сказал ему Андрей. - Сейчас заканчиваем. - Он откинулся в кресло и взялся за подлокотники. - Приказ на завтра. Объявляется большой привал. Эллизауэр! Все силы на неисправный трактор. Даю вам три дня сроку, извольте управиться. Кехада. Завтра весь день занимайтесь больными. Послезавтра будьте готовы выступить со мной в глубокую разведку. Кацман, вы поедете с нами… Воду! - он постучал пальцем по столу. - Воду мне, Кацман!.. Господин полковник! Завтра приказываю вам отдыхать. Послезавтра примете командование лагерем. Все, господа. Свободны.

Светя себе под ноги фонариком, Андрей торопливо поднялся на следующий этаж - кажется, уже на пятый. Ч-черт, не добегу ведь… Он приостановился и весь напрягся, пережидая острый позыв. В животе что-то с глухим ворчанием провернулось, стало чуть полегче. Дьяволы, все этажи зас…ли, ступить некуда. Он добрался до площадки и толкнулся в первую же дверь. Дверь со скрипом приоткрылась. Андрей протиснулся внутрь и принюхался. Вроде бы ничего… Он посветил фонариком. На рассохшемся паркете, тут же у дверей, белели кости среди заскорузлых лохмотьев, скалил зубы череп, облепленный пучками волос. Ну ясно: заглянули, но испугались… Неестественно передвигая ногами, Андрей почти побежал по коридору. Гостиная… Ч-черт, что-то вроде спальни… Где здесь у них сортир? А, вот он…

Потом, уже спокойный, хотя резь в животе так и не утихла до конца, весь покрытый холодным липким потом, он снова вышел в коридор, застегнулся во тьме и снова вытащил из кармана фонарик. Немой был тут как тут - стоял, прислонившись плечом к какому-то полированному, бесконечной высоты шкафу, засунув большие белые ладони под широкий ремень.

- Сторожишь? - рассеянно-добродушно сказал ему Андрей. - Сторожи, сторожи, а то вот саданут меня чем-нибудь тяжелым из-за угла - что тогда будешь делать?..

Он поймал себя на том, что взял привычку разговаривать с этим странным человеком, как с огромной собакой, и ему стало неловко. Он дружески похлопал Немого по голому прохладному плечу и теперь уже не торопясь пошел по квартире, светя фонариком направо и налево. Позади, не приближаясь и не отставая, слышались мягкие шаги Немого.

Эта квартира была еще роскошнее. Множество комнат, набитых тяжелой старинной мебелью, мощные люстры, огромные почерневшие картины - в музейных рамах. Но мебель почти вся была поломана - ручки у кресел оторваны, стулья валялись без ножек и без спинок, у шкафов были оторваны дверцы. Топили они здесь мебелью, что ли, подумал Андрей. При такой-то жаре? Странно…

Дом был вообще, прямо скажем, странноватый, - солдат вполне можно было понять. Некоторые квартиры стояли нараспашку, там было просто пусто, совсем ничего, голые стены. Другие квартиры были заперты изнутри, иногда даже забаррикадированы мебелью, и если удавалось вломиться внутрь, оказывалось, что там валяются на полу человеческие кости. То же самое было и в домах по соседству, и можно было предполагать, что то же обнаружится и в остальных домах этого квартала.

Все это было ни с чем не сообразно, и даже Изя Кацман пока не сумел придумать никакого вразумительного объяснения, почему одни жильцы этих домов бежали, захватив с собою все, что могли унести, даже книги, а другие

- забаррикадировались в своих жилищах, чтобы там умереть, по-видимому, от голода и жажды. А может быть, и от холода - в некоторых квартирах обнаружились жалкие подобия железных печурок, а в других огонь разводили, видимо, прямо на полу или на листах ржавого железа, сорванных, скорее всего, с крыши.

- Ты понимаешь, что здесь произошло? - спросил Андрей Немого.

Тот медленно покачал головой.

- Ты был здесь когда-нибудь раньше?

Немой кивнул.

- Тогда здесь жили?

«Нет», - показал Немой.

- Понятно… - пробормотал Андрей, пытаясь разобрать, что изображено на почерневшей картине. Кажется, что-то вроде портрета. Кажется, женщина какая-то…

- Это опасное место? - спросил он.

Немой глядел на него остановившимися глазами.

- Понимаешь вопрос?

Да.

- Можешь ответить?

Нет.

- И на том спасибо, - сказал Андрей задумчиво. - Значит, может, и ничего. Ладно, пошли домой.

Они вернулись на второй этаж. Немой остался в своем углу, а Андрей прошел к себе. Кореец Пак уже ждал его - беседовал о чем-то с Изей. Увидев Андрея, он замолчал и поднялся ему навстречу.

- Садитесь, господин Пак, - сказал Андрей и сел сам.

Пак, чуточку помедлив, осторожно опустился на сиденье стула и положил руки на колени. Желтоватое лицо его было спокойно, сонные глаза влажно поблескивали сквозь щелочки между припухшими веками. Андрею он всегда нравился - чем-то неуловимо напоминал Канэко, а может быть, просто потому, что был всегда опрятен, благожелателен, со всеми дружелюбен, но без всякой фамильярности, немногословен, но вежлив и приветлив - всегда немного сам по себе, всегда на некотором расстоянии… А может быть, потому что именно он, Пак, прекратил эту нелепую стычку на триста сороковом километре - в самый разгар пальбы вышел из развалин и, подняв руку с раскрытой ладонью, неторопливо двинулся навстречу выстрелам…

- Вас не разбудили, господин Пак? - спросил Андрей.

- Нет, господин советник. Я еще не ложился.

- Желудок мучает?

- Не больше, чем других.

- Но, вероятно, и не меньше… - заметил Андрей. - А как у вас с ногами?

- Лучше, чем у других.

- Это хорошо, - сказал Андрей. - А как вообще самочувствие? Очень сильно устали?

- У меня все в порядке, благодарю вас, господин советник.

- Это хорошо, - повторил Андрей. - Я вот почему побеспокоил вас, господин Пак. Завтра объявлен большой привал. Но уже послезавтра я намерен с особой группой совершить небольшую рекогносцировку. Километров на пятьдесят - семьдесят вперед. Нам надо найти воду, господин Пак. Идти будем, вероятно, налегке, но быстро.

- Понимаю вас, господин советник, - сказал Пак. - Прошу разрешения присоединиться.

- Благодарю. Хотел просить вас об этом. Итак, выходим послезавтра, прямо в шесть утра. Сухой паек и воду получите у сержанта. Договорились? Теперь вот что… Как вы полагаете, сумеем мы найти здесь воду?

- Думаю, да, - сказал Пак. - Я слышал кое-что об этих районах. Где-то здесь должен быть источник. Когда-то, по слухам, это был очень обильный источник. Теперь он, вероятно, оскудел. Но на наш отряд, возможно, и хватит. Надо посмотреть.

- А может быть, он вообще пересох?

Пак покачал головой.

- Возможно, но весьма маловероятно. Я никогда не слыхал об источниках, которые пересыхают совсем. Выход воды может уменьшиться, даже сильно уменьшиться, но совсем источники, видимо, не пересыхают.

- В документах я пока не нашел ничего полезного, - сказал Изя. - Вода в город подавалась по акведуку, а теперь этот акведук сух, как… как я не знаю что.

Пак промолчал.

- А что вы еще слыхали об этих кварталах? - спросил его Андрей.

- Разные более или менее страшные вещи, - сказал Пак. - Часть - явная выдумка. Что касается остального… - он пожал плечами.

- Ну, например? - сказал Андрей благодушно.

- Собственно, все это я уже рассказывал вам раньше, господин советник. Например, по слухам, где-то неподалеку отсюда находится так называемый Город Железноголовых. Однако, кто такие эти железноголовые, я понять так и не сумел… Кровавый водопад - но это еще, по-видимому, далеко. Вероятно, речь идет о потоке, который размывает какую-нибудь горную породу красного цвета. Воды там, во всяком случае, будет много… Существуют легенды о говорящих животных - это уже на грани вероятного. А о том, что находится за этой гранью, говорить, видимо, не имеет смысла… Впрочем, Эксперимент есть Эксперимент.

- Вам, наверное, очень надоели эти расспросы, - сказал Андрей, улыбаясь. - Воображаю, как вам надоело повторять всем одно и то же в двадцатый раз. Но вы уж нас извините, господин Пак. Ведь среди нас вы - самый осведомленный.

Пак снова пожал плечами.

- К сожалению, цена моей осведомленности невелика, - сказал он сухо. - Большинство слухов не подтверждается. И наоборот - встречается много

такого, о чем я никогда ничего не слыхал… А что касается расспросов, то не кажется ли вам, господин советник, что рядовые члены группы слишком осведомлены, когда речь идет о слухах? Лично я отвечаю на расспросы только тогда, когда разговариваю с кем-нибудь из командного состава. Я считаю неправильным, господин советник, что солдаты и прочие рядовые работники экспедиции в курсе всех этих слухов. Вредно для морали.

- Вполне согласен с вами, - сказал Андрей, стараясь не отводить глаз. - И во всяком случае, я бы предпочел, чтобы было побольше слухов насчет

молочных рек с кисельными берегами.

- Да, - сказал Пак. - Поэтому, когда меня расспрашивают солдаты, я стараюсь уклониться от неприятных тем и муссирую, главным образом, легенду о Хрустальном Дворце… Правда, в последнее время они больше не желают слушать об этом. Все очень боятся и хотят домой.

- И вы тоже? - спросил Андрей сочувственно.

- У меня нет дома, - сказал Пак спокойно. Лицо у него было непроницаемое, глаза сделались совсем сонные.

- Н-да… - Андрей побарабанил пальцами по столу. - Ну что же, господин Пак. Еще раз - спасибо. Прошу вас отдыхать. Спокойной ночи.

Он проводил глазами спину, обтянутую выцветшей голубой саржей, подождал, пока закроется дверь, и сказал:

- Хотел бы я все-таки понять, зачем он увязался с нами?

- То есть, как это - зачем? - встрепенулся Изя. - Сами они разведку организовать не могли, вот и попросились к тебе…

- А зачем им, собственно, разведка?

- Ну, дорогой мой, не всем царство Гейгера по вкусу, как тебе! Раньше они не хотели жить под господином мэром - это тебя не удивляет? А теперь они не хотят жить под господином президентом. Они хотят жить сами по себе, понимаешь?

- Понимаю, - сказал Андрей. - Только, по-моему, никто не собирается мешать им жить самим по себе.

- Это - по-твоему, - сказал Изя. - Ты ведь не президент.

Андрей залез в железный ящик, достал плоскую флягу со спиртом и принялся свинчивать колпачок.

- Неужели ты воображаешь, - сказал Изя, - что Гейгер потерпит у себя под боком хорошо вооруженную, крепкую колонию? Две сотни закаленных, битых-перебитых мужиков всего в трехстах километрах от Стеклянного Дома… Конечно, он им жить не даст. Значит, им надо уходить дальше на север. Куда?

Андрей побрызгал спиртом на руки и изо всех сил потер ладонь о ладонь.

- До чего же осточертела эта грязь… - пробормотал он с отвращением. - Ты представить себе не можешь…

- Да-а, грязь… - сказал Изя рассеянно. - Грязь - это тебе не сахар… Ты мне скажи, что ты все время пристаешь к Паку? Чем он тебе не потрафил? Я его знаю давно, чуть ли не с первого дня. Это честнейший, культурнейший человек. Что ты к нему пристал? Только твоей зоологической ненавистью к интеллигенции можно объяснить эти бесконечные иезуитские допросы. Если тебе так уж позарез надо узнать, кто распространяет слухи, осведомителей своих допрашивай, а Пак здесь ни при чем…

- У меня нет осведомителей, - холодно сказал Андрей.

Они помолчали. Потом Андрей неожиданно для себя сказал:

- Хочешь - честно?

- Ну? - жадно сказал Изя.

- Так вот, мой милый. У меня в последнее время появилось ощущение, что кто-то очень хочет нашу экспедицию прекратить. Совсем прекратить, понимаешь? Не просто, чтобы мы повернули оглобли и пошли домой, а прикончить нас. Уничтожить. Чтобы мы пропали без вести, понимаешь?

- Н-ну, брат!.. - сказал Изя. Пальцы его со скрипом копались в бороде, отыскивая бородавку.

- Да-да! И я все пытаюсь понять, кому это может быть выгодно. И получается, что это выгодно твоему Паку. Молчи! Дай мне договорить! Если мы пропадем без вести, Гейгер не узнает ничего - ни о колонии, ни о чем… И вторую такую экспедицию он не скоро решится организовать. И тогда не надо им будет уходить на север, покидать насиженное место… Вот так вот у меня получается, понимаешь?

- По-моему, ты с ума сошел, - сказал Изя. - Откуда у тебя эти ощущения? Если насчет повернуть оглобли - тут никаких ощущений не надо. Все хотят повернуть… Но откуда ты взял, что нас хотят уничтожить?

- Не знаю! - сказал Андрей. - Я тебе говорю: ощущение… - Он помолчал. - Во всяком случае, я правильно решил взять Пака с собой послезавтра. Нечего ему без меня в лагере делать…

- Да он-то здесь при чем?! - гаркнул Изя. - Ну подумай ты головой своей дурацкой! Ну, уничтожит он нас, а потом что? Восемьсот километров пешком? По безводью?!

- Откуда я знаю? - огрызнулся Андрей. - Может, он трактор умеет водить.

- Ты еще Мымру заподозри, - сказал Изя. - Как это… Как в сказке о царе Додоне… Шемаханская царица.

- Н-да… Мымра… - задумчиво сказал Андрей. - Тоже штучка та еще… И этот Немой… Кто он? Откуда? Почему ходит везде за мной, как собака? Даже в сортир… Между прочим, ты знаешь, он уже, оказывается, в этих местах побывал.

- Открытие сделал! - сказал Изя пренебрежительно. - Это я давным-давно понял. Эти безъязыкие пришли с севера…

- Может быть, им здесь и вырезали языки? - сказал Андрей негромко.

Изя посмотрел на него.

- Слушай, давай выпьем, - сказал он.

- Разбавлять нечем.

- Ну, тогда хочешь, я тебе Мымру приведу?

- Иди ты к дьяволу… - Андрей поднялся, морщась, подвигал стертой ногой в ботинке. - Ладно, я пойду погляжу, как и что. - Он похлопал себя по пустой кобуре. - У тебя пистолет есть?

- Есть где-то. А что?

- Ладно, так пойду, - сказал Андрей.

Вытаскивая на ходу фонарик, он вышел в коридор. Немой поднялся ему навстречу. Справа, в глубине квартиры, из-за приоткрытой двери слышались негромкие голоса. Андрей приостановился.

- …В Каире, Даган, в Каире! - внушительно вещал полковник. - Теперь я вижу, что вы все забыли, Даган. Двадцать первый полк Йоркширских стрелков, и командовал им тогда старина Билл, пятый баронет Стрэтфорд.

- Я прошу извинения, господин полковник, - почтительно возражал Даган. - Мы можем прибегнуть к дневникам господина полковника…

- Не надо, не надо никаких дневников, Даган! Занимайтесь своим пистолетом. Вы мне еще обещали почитать на ночь…

Андрей вышел на лестничную площадку и, как на телеграфный столб, налетел на Эллизауэра. Эллизауэр курил, ссутулившись, прислонясь задом к железным перилам.

- Последняя перед сном? - спросил Андрей.

- Так точно, господин советник. Сейчас ложусь.

- Ложитесь, ложитесь, - сказал Андрей, проходя. - Знаете: больше спишь - меньше грешишь.

Эллизауэр почтительно хихикнул ему вслед. Верста коломенская, подумал Андрей. Попробуй мне только в три дня не управиться - самого в волокушу запрягу…

Нижние чины располагались на нижнем этаже (хотя гадить они наладились на верхних). Разговоров здесь слышно не было - все или почти все, видимо, уже спали. Сквозь распахнутые - для сквозняка - двери квартир, выходящих в вестибюль, доносился разноголосый храп, сонное чмоканье, бормотание, хриплый прокуренный кашель.

Андрей заглянул сначала в квартиру налево. Здесь устроились армейцы. Из маленькой комнатушки без окон виднелся свет. Сержант Фогель в одних трусах и в фуражке, сдвинутой на затылок, сидел за столиком и прилежно заполнял какую-то ведомость. В армии был порядок: дверь комнатушки была настежь, так что никто не мог бы войти или выйти незамеченным. На звук шагов сержант быстро поднял голову и всмотрелся, прикрывая лицо от света лампы.

- Это я, Фогель, - сказал Андрей негромко и вошел.

Сержант мигом поставил ему стул. Андрей сел и огляделся. Так, в армии порядок. Все три бидона с расходной водой здесь. Ящики с консервами и галетами для завтрашнего завтрака тоже уже здесь. И ящик с сигаретами. Прекрасно вычищенный пистолет сержанта лежал на столе. Дух в комнатушке стоял тяжелый, мужской, походно-полевой. Андрей положил руку на спинку стула.

- Что на завтрак, сержант? - спросил он.

- Как обычно, господин советник, - сказал Фогель, удивившись.

- Давайте-ка придумайте что-нибудь не как обычно, - сказал Андрей. - Кашу, что ли, рисовую с сахаром… Консервированные фрукты остались?

- Можно рисовую кашу с черносливом, - предложил сержант.

- Давайте с черносливом… Воды выдайте утром двойную порцию. И по полплитки шоколаду… Шоколад остался?

- Есть еще немного, - сказал сержант неохотно.

- Вот и выдайте… Сигареты что - последний ящик?

- Точно так.

- Ну, ничего не поделаешь. Завтра - как обычно, а с послезавтрашнего дня сокращайте норму… Да, и вот еще что. Полковнику с сегодняшнего дня и впредь - двойную порцию воды.

- Осмолюсь доложить… - начал было сержант.

- Знаю, - прервал его Андрей. - Скажете, что это мой приказ.

- Слушаюсь… Угодно господину советнику… Анастасис! Куда?

Андрей обернулся. В коридоре, покачиваясь на нетвердых ногах и придерживаясь рукой за стену, стоял совершенно раскисший со сна солдат - тоже в одних трусах и в ботинках.

- Виноват, господин сержант… - промямлил он. Видно было, что он ничего не соображает. Потом руки его опустились по швам. - Разрешите отлучиться в уборную, господин сержант!

- Бумага нужна?

Солдат почмокал губами, пошевелил лицом.

- Никак нет… Имеется… - он показал зажатый в кулаке клочок бумаги, видимо, из Изиных архивов. - Разрешите идти?

- Ступай… Прошу прощения, господин советник. Всю ночь бегают. А случается, что и просто так… под себя… Раньше хоть марганцовка помогала, а теперь вот ничего уже не помогает… Угодно будет, господин советник, проверить караулы?

- Нет, - сказал Андрей, поднимаясь.

- Прикажете сопровождать?

- Нет. Останьтесь.

Андрей снова вышел в вестибюль. Здесь было так же жарко, но воняло все-таки поменьше. Рядом бесшумно вырос Немой. Слышно было, как на лестнице, этажом выше, оступается и шипит сквозь зубы рядовой Анастасис. Не дойдет ведь до сортира, на пол навалит, подумал Андрей с гадливым сочувствием.

- Ну что, - сказал он вполголоса Немому. - Посмотрим, как гражданские устроились?

Он пересек вестибюль и вошел в дверь квартиры напротив. Походно-полевой дух стоял и здесь, но армейского порядка уже не было. Пригашенная лампа в коридоре тускло освещала сваленные кое-как приборы в брезентовых чехлах вперемежку с оружием, грязный рюкзак с развороченными внутренностями, брошенные у стены манерки и кружки. Взявши лампу, Андрей шагнул в ближайшую комнату, и сейчас же ему под ноги попался чей-то ботинок.

Здесь спали водители - голые, потные, распростертые на мятом брезенте. Даже простыни не постелили… Впрочем, простыни были, надо думать, грязнее всякого брезента. Один из водителей вдруг поднялся, сел, не раскрывая глаз, зверски поскреб плечи и проговорил невнятно: «На охоту идем, а не в баню… На охоту, понял? Вода желтая… под снегом желтая, понял?» Еще не договорив, он снова обмяк и повалился на бок.

Андрей убедился, что все четверо на месте, и прошел к следующей комнате. Здесь уже обитала интеллигенция. Спали на раскладушках, застелив их серыми простынями, спали тоже неспокойно, с нездоровым храпом, - постанывали, скрипели зубами. Двое картографов в одной комнате, двое геологов - в соседней. В комнате геологов Андрей уловил незнакомый сладковатый запах, и ему сразу же вспомнилось, что ходит слух, будто геологи покуривают гашиш. Позавчера сержант Фогель отобрал сигарету с анашой у рядового Тевосяна, начистил ему зубы и пригрозил сгноить в авангарде. И хотя полковник отнесся к этому случаю скорее юмористически, Андрею все это очень не понравилось.

Остальные комнаты в огромной квартире были пусты, только на кухне, закутавшись с головой в какое-то тряпье, спала Мымра - измотали ее, видно, за этот вечор. Из-под гнусного тряпья торчали тощие голые ноги, все в ссадинах и каких-то пятнах. Вот еще беда на нашу голову, подумал Андрей. Шемаханская царица. Черт бы ее побрал, проклятую сучку. Шлюха грязная… Откуда? Кто такая? Бормочет невразумительное на непонятном языке… Почему в Городе - непонятный язык? Как это может быть? Изя услышал - обалдел… Мымра. Это ведь Изя ее так назвал. Правильно назвал. Очень похоже. Мымра.

Андрей вернулся к комнате водителей, поднял лампу над головой и показал Немому на Пермяка. Немой, бесшумно скользнув между спящими, нагнулся над Пермяком и взял его обеими ладонями за уши. Потом он выпрямился. Пермяк уже сидел, упираясь одной рукой в пол, а другой - отирая с губ набежавшую во сне слюнку.

Поймав его взгляд, Андрей мотнул головой в сторону коридора, и Пермяк сразу же поднялся на ноги - легко и беззвучно. Они прошли в пустую комнату в глубине квартиры, Немой плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Андрей посмотрел, где сесть. Комната была пуста, и он сел прямо на пол. Пермяк опустился перед ним на корточки. В свете лампы конопатое лицо его казалось нечистым, спутанные волосы падали на лоб, и сквозь них чернела корявая татуировка «раб Хрущова».

- Пить хочешь? - спросил Андрей вполголоса.

Пермяк кивнул. На лице его появилась знакомая блудливая улыбочка. Андрей извлек из заднего кармана плоскую флягу, где на донышке плескалась вода, и протянул ему. Он смотрел, как Пермяк пьет - маленькими скупыми глотками, шумно дыша через нос, двигая щетинистым кадыком. Вода сразу же испариной выступила у него на теле.

- Тепленькая… - сипло сказал Пермяк, возвращая пустую фляжку. - Холодной бы… из-под крана… Эх!

- Что там у вас с двигателем? - спросил Андрей, засовывая фляжку обратно в карман.

Пермяк растопыренной ладонью собрал пот с лица.

- Говно - двигатель, - сказал он. - Его у нас вторым делали, не поспевали к сроку… Чудо еще, что до сего дня продержался.

- Починить можно?

- Починить можно. Денька два-три потыркаемся - починим. Только это ненадолго. Еще километров двести прочапаем, снова будем загорать. Говно - двигатель.

- Понятно, - сказал Андрей. - А ты не заметил, кореец Пак около солдат не вертится?

Пермяк досадливо отмахнулся от этого вопроса. Он придвинулся к Андрею и проговорил ему в самое ухо:

- Нынче на обеденном привале солдаты договорились дальше не идти.

- Это я уже знаю, - сказал Андрей, стискивая зубы. - Ты мне скажи, кто у них верховодит?

- Не могу никак разобрать, начальник, - свистящим шепотом ответил Пермяк. - Болтает больше всех Тевосян, но ведь он трепло, а потом он последнее время что ни утро - торчит…

- Что?

- Торчит… Ну - под балдой, накурившись… Его никто не слушает. А вот кто настоящий заводила - не пойму.

- Хнойпек?

- А хрен его знает. Может, и он. Человек в авторитете… Водители, вроде бы, тоже за, то есть, чтобы дальше не идти. От господина Эллизауэра толку никакого нет - он только хихикает, как падло, да всем старается угодить… боится, значит. А я что могу? Я только их подзуживаю, что на солдат полагаться нельзя, что они нашего брата-водителя ненавидят. Мы, мол, едем - они идут. Им паек солдатский, а нам - как господам ученым… За что, мол, им нас любить? Раньше действовало, а теперь чего-то плохо действует. Главное что? Тринадцатый день послезавтра…

- А ученые как? - прорвал его Андрей.

- А хрен их знает. Ругаются страшными словами, а вот за кого они - не могу понять. Каждый божий день у них с солдатами из-за Мымры грызня… А господин Кехада знаете, что говорил? Что полковник, мол, долго не протянет.

- Кому говорил?

- Я так думаю, что это он всем говорит. А сам я слышал, как он это своим геологам объяснял, чтобы они с оружием не расставались. На этот случай. Сигаретки нет, Андрей Михайлович?

- Нет, - сказал Андрей. - А как сержант?

- К сержанту не подступишься. С ним - где залезешь, там и слезешь. Камешек. Убьют они его первого. Очень ненавидят.

- Ладно, - сказал Андрей. - А как все-таки насчет корейца? Агитирует он солдат или нет?

- Не видел. Он всегда особняком держится. Ежели хотите, я, конечно, за ним специально присмотрю, но, по-моему, это пустой номер…

- Ну, вот что, - сказал Андрей. - С завтрашнего дня - большой привал. Работы, в общем, никакой. Только на тракторе. А солдаты будут вообще только валяться да болтать. Ты вот что, Пермяк. Ты мне выясни, кто у них главный. Это у тебя будет дело номер одни. Придумай что-нибудь, тебе там видней, как это сделать… - Он поднялся, и Пермяк тоже вскочил. - Тебя сегодня, правда, рвало?

- Да, скрутило чего-то… Сейчас вроде полегче.

- Надо что-нибудь?

- Да нет, лучше не стоит. Курева бы…

- Ладно. Трактор почините - премию выдам. Иди.

Пермяк выскользнул за дверь мимо посторонившегося Немого, а Андрей подошел к окну и оперся па подоконник, выжидая положенные пять минут. В отсветах подвижной фары грузно чернели остовы волокуш и второго трактора, блестели остатки стекол в черных окнах дома напротив. Справа невидимый в темноте часовой, позвякивая подковами, бродил взад-вперед поперек улицы и тихонько насвистывал что-то унылое.

Ничего, подумал Андрей. Выкарабкаемся. Заводилу бы найти… Он представил себе снова, как по его приказу сержант выстраивает солдат без оружия в одну шеренгу и как он, Андрей, начальник экспедиции, с пистолетом в опущенной руке медленно идет вдоль этой шеренги, вглядываясь в окаменевшие заросшие лица, как он останавливается перед отвратной рыжей харей Хнойпека и стреляет ему в живот - раз и второй раз… Без суда и следствия. Так будет с каждым мерзавцем и трусом, который осмелится…

А господин Пак, по-видимому, и на самом деле ни при чем, подумал он. И на том спасибо. Ладно. Завтра еще ничего не случится. Еще дня три ничего не случится, а за три дня можно много чего придумать… Можно, например, хороший источник найти, километрах в ста впереди. К воде, небось, поскачут, как лошади… Ну и духотища же все-таки здесь. Всего-то один вечер здесь стоим, а уже дерьмом везде воняет… И вообще время всегда работает на начальство против бунтовщиков. Везде так было, и всегда так было… Вот они сегодня сговорились, что завтра дальше не пойдут. Утром поднимутся оскаленные, а мы им - большой привал. Идти-то, ребята, оказывается, никуда и не надо, зря оскалились… А тут еще тебе и каша с черносливом, чаю вторая кружка, шоколад… Вот так-то, господин Хнойпек! А до тебя я, все-таки, доберусь, дай только срок… Ч-черт, спать охота. Пить охота… Ну, про питье ты, положим, забудь, господин советник, а вот спать надо. Завтра - чуть свет… Провалился бы ты, Фриц, со своей экспансией. Тоже мне - император всея говна…

- Пойдем, - сказал он Немому.

За столом Изя все еще листал свои бумажки. Теперь он взял себе новую дурную привычку - бороду кусать. Завернет волосню свою на горсть, сунет в зубы и грызет. Экое чучело, право… Андрей подошел к раскладушке и принялся застилать простыню. Простыня липла к рукам, как клеенка.

Изя вдруг сказал, повернувшись к нему всем телом:

- Так вот. Жили они здесь под управлением Самого Любимого и Простого. Все с большой буквы, заметь. Жили хорошо, всего было вдоволь. Потом стал меняться климат, наступило резкое похолодание. А потом еще что-то произошло, и они все погибли. Я тут нашел дневник. Хозяин забаррикадировался в квартире и помер от голода. Вернее, он не помер, а повесился, но повесился от голода - сошел с ума… Началось с того, что на улице появилась какая-то рябь…

- Что появилось? - спросил Андрей, переставая стаскивать ботинки.

- Какая-то рябь появилась. Рябь! Тот, кто попадал в эту рябь, исчезал. Иногда успевал еще заорать, а иногда и того не успевал - просто растворялся в воздухе, и все.

- Бред какой-то… - проворчал Андрей. - Ну?

- Те, кто вышел из дому, все погибли в этой ряби. А те, кто испугался или сообразил, что дело дрянь, те поначалу выжили. Первое время по телефону переговаривались, потом стали понемножку вымирать. Жрать ведь нечего, на улице - мороз, дров не запасли, отопление не работает…

- А рябь куда делась?

- Ничего по этому поводу не пишет. Я тебе говорю, он к концу с ума сошел. Последняя запись у него такая… - Изя пошелестел бумагами. - Вот, слушай: «Не могу больше. Да и зачем? Пора. Сегодня утром Любимый и Простой прошел по улице и заглянул ко мне в окно. Это - улыбка. Пора». И все. Квартира у него, заметь, на пятом этаже. Он, бедняга, петельку к люстре приладил… Петелька, между прочим, так до сих пор и висит.

- Да, похоже, на самом деле, с ума сошел, - сказал Андрей, забираясь в постель. - Это от голода, точно. Слушай, а насчет воды, как, ничего?

- Пока ничего. Я полагаю, нам завтра надо идти до конца акведука… Ты что, уже спать?

- Да. И тебе советую, - сказал Андрей. - Прикрути лампу и выметайся.

- Слушай, - сказал Изя жалобно. - Я хотел еще немножко почитать. У тебя лампа хорошая.

- А твоя где? У тебя такая же.

- Понимаешь, она у меня разбилась. В волокуше… Я на нее ящик поставил. Нечаянно…

- Кр-ретин, - сказал Андрей. - Ладно. Забирай лампу и уходи.

Изя торопливо зашуршал бумагой, двинул стулом, потом сказал:

- Да! Тут тебе Даган пистолет твой принес. И от полковника что-то передавал, но я забыл…

- Ладно, дай сюда пистолет, - сказал Андрей.

Он сунул пистолет под подушку и повернулся на бок, спиной к Изе.

- А хочешь, я тебе одно письмо почитаю? - вкрадчиво сказал Изя. - У них тут, понимаешь, было что-то вроде полигамии…

- Пошел вон, - спокойно сказал Андрей.

Изя хихикнул. Андрей с закрытыми глазами слушал, как он возится, шуршит, скрипит рассохшимся паркетом. Потом скрипнула дверь, и когда Андрей открыл глаза, было уже темно.

Рябь какая-то… Н-да. Ну, тут уж как повезет. Сие от нас не зависит. Думать надо только о том, что от нас зависит… Вот в Ленинграде никакой ряби не было, был холод, жуткий, свирепый, и замерзающие кричали в обледенелых подъездах - все тише и тише, долго, по многу часов… Он засыпал, слушая, как кто-то кричит, просыпался все под этот же безнадежный крик, и нельзя сказать, что это было страшно, скорее тошно, и когда утром, закутанный до глаз, он спускался за водой по лестнице, залитой замерзшим дерьмом, держа за руку мать, которая волочила санки с привязанным ведром, этот, который кричал, лежал внизу возле клетки лифта, наверное, там же, где упал вчера, наверняка там же - сам он встать не мог, ползти тоже, а выйти к нему так никто и не вышел… И никакой ряби не понадобилось. Мы выжили только потому, что мать имела обыкновение покупать дрова не летом, а ранней весной. Дрова нас спасли. И кошки. Двенадцать взрослых кошек и маленький котенок, который был так голоден, что когда я хотел его погладить, он бросился на мою руку и жадно грыз и кусал пальцы… Вас бы туда, сволочей, подумал Андрей про солдат с неожиданной злобой. Это вам не Эксперимент… И тот город был пострашнее этого. Я бы там обязательно сошел с ума. Меня спасло, что я был маленький. Маленькие просто умирали…

А город, между прочим, так и не сдали, подумал он. Те, кто остался, понемножку вымирали. Складывали их штабелями в дровяных сараях, живых пытались вывезти - власть все равно функционировала, и жизнь шла своим чередом - страшная, бредовая жизнь. Кто-то просто тихо умирал; кто-то совершал героические поступки, потом тоже умирал; кто-то до последнего вкалывал на заводе, а когда приходило время, тоже умирал… Кто-то на всем этом жирел, за кусочки хлеба скупал драгоценности, золото, жемчуг, серьги, потом тоже умирал - сводили его вниз к Неве и стреляли, а потом поднимались, ни на кого не глядя, закидывая винтовочки за плоские спины… Кто-то охотился с топором в переулках, ел человечину, пытался даже торговать человечиной, но тоже все равно умирал… Не было в этом городе ничего более обыкновенного, чем смерть. А власть оставалась, и пока оставалась власть, город стоял.

Интересно все-таки, было им нас жалко? Или они о нас просто не думали? Просто выполняли приказ, и в приказе было про город и ничего не было про нас. То есть, про нас, конечно, тоже было, но только в пункте «ж»… На Финляндском вокзале под ясным, белым от холода небом стояли эшелоны дачных вагонов. В нашем вагоне было полно детишек, таких же, как я, лет двенадцати - какой-то детский дом. Ничего почти не помню. Помню солнце в окнах и пар дыхания, и детский голос, который все повторял и повторял одну и ту же фразу, с одной и той же бессильно-злобной визгливой интонацией: «Иди на х… отседова!», и снова: «Иди на х… отседова!», и снова…

Подожди, я не об этом. Приказ и жалость - вот я о чем. Вот мне, например, солдат жалко. Я их прекрасно понимаю и даже им сочувствую. Отбирали ведь добровольцев, и вызвались, конечно, в первую голову авантюристы, сарынь-на-кичку, которым в благоустроенном нашем городе скушно и томно, которые не прочь посмотреть совсем новые места, автоматиком поиграть при случае, пошарить по развалинам, а вернувшись - набить карманы наградными, нацепить свеженькие лычки, гоголем походить среди девок… И вот вместо всего этого - понос, кровавые мозоли, чертовщина жуткая какая-то… Тут забунтуешь!

А мне? Мне что - легче? Я что - тоже за поносом сюда шел? Мне тоже неохота дальше идти, я тоже впереди ничего хорошего уже не вижу, у меня, черт вас побери, тоже были кое-какие надежды - свой, понимаете ли, хрустальный дворец за горизонтом! Я, может быть, сейчас рад-радехонек скомандовать: все, ребята, поворачивай оглобли!.. Мне ведь тоже осточертела эта грязь, я тоже разочарован, я тоже, черт побери, боюсь - какой-нибудь там ряби паршивой или людей с железными головами. У меня, может быть, все внутри оборвалось, когда я этих безъязыких увидел: вот оно, предупреждение тебе - не ходи, дурак, возвращайся… А волки? Когда я один в арьергарде шел, потому что вы все со страху обгадились, думаете мне сладко было? Выскочит из пыли, отхватит ползадницы, и нет его… Вот так-то, голубчики, сволочи мои дорогие, не вам одним тяжело, у меня тоже от жажды внутри все потрескалось…

Ну, хорошо, сказал он себе. А на кой ляд ты тогда идешь? Вот прямо завтра и дай команду - птичкой полетим, через месяц будем дома, бросишь Гейгеру под ноги все свои высокие полномочия и скажешь: ну тебя, брат, на хер, сам иди, если тебе так приспичило экспансию разводить, если у тебя, понимаешь, в одном месте свербеж… Да нет, собственно, почему обязательно со скандалом? Как-никак, а прошли восемьсот километров, карту сделали, архивов раздобыли десять ящиков - мало, что ли? Ну нет там ничего дальше! Сколько же можно еще ноги мозолить? Это ведь не Земля, не шар! Антигорода никакого, конечно, нет, это совершенно теперь ясно - никто здесь о нем и слыхом не слыхивал… В общем, оправдания найдутся. Оправдания… То-то и оно, что оправдания!

Тут ведь вопрос как стоит? Договорились идти до конца, и приказано было тебе идти до конца. Так? Так. Теперь: дальше идти можешь? Могу. Жратва есть, горючее есть, оружие в порядке… Люди, конечно, измотались, но все целы-невредимы… Да и не так уж измотались, в конце концов, коли Мымру по вечерам валяют… Нет, брат, не сходятся у тебя концы с концами. Дерьмовый ты начальник, скажет тебе Гейгер, ошибся я в тебе! А тут еще ему Кехада - в одно ухо, Пермяк - в другое, а там уже и Эллизауэр на подхвате…

Эту последнюю мысль Андрей постарался поскорее отогнать, но было уже поздно. С ужасом он обнаружил, что для него, оказывается, отнюдь немаловажную роль играет его положение господина советника, и что ему крайне не нравится думать о том, что положение это может вдруг измениться.

Ну и пусть изменится, думал он, защищаясь. Что я - с голоду подохну без этого положения? Пожалуйста! Пусть господин Кехада садится на мое место, а я сяду - на его. Дело от этого пострадает, что ли?.. Господи, подумал он вдруг. Да какое, собственно, дело-то? Что ты несешь, милый? Ты ведь уже теперь не маленький - о судьбах мира заботиться… Судьбы мира, знаешь ли, и без тебя обойдутся, и без Гейгера… Каждый должен делать свое дело на своем посту? Пожалуйста, не возражаю. Готов делать свое дело на своем посту. На своем. На этом самом. На посту власть имущего. Вот так-то, господин советник!.. А какого черта? Почему бывший унтер-офицер битой армии имеет право властвовать над миллионным городом, а я - без пяти минут кандидат наук, человек с высшим образованием, комсомолец - не имею права властвовать над отделом науки? Что же это - у меня хуже выходит, чем у него? В чем дело?..

Ерунда все это - «имею право, не имею права»… Право на власть имеет тот, кто имеет власть. А еще точнее, если угодно, - право на власть имеет тот, кто эту власть осуществляет. Умеешь подчинять - имеешь право на власть. Не умеешь - извини!..

И вы у меня пойдете, мерзавцы! - сказал он спящей экспедиции. Не потому вы у меня пойдете, что я сам рвусь, как этот павиан бородатый, в неизведанные дали, а потому вы у меня пойдете, что я вам прикажу идти. А прикажу я вам идти, сукины вы дети, разгильдяи, ландскнехты дрисливые, не из чувства долга перед Городом или, упаси бог, перед Гейгером, а потому, что у меня есть власть, и эту власть я должен постоянно подтверждать - и перед вами, паскудниками, подтверждать, и перед собой. И перед Гейгером… Перед вами - потому что иначе вы меня сожрете. Перед Гейгером - потому что иначе он меня выгонит вон и будет прав. А перед собой… Это, знаете ли, королям и всяким там монархам была в свое время лафа. Власть у них была от бога, лично, без власти ни они сами себя не представляли, ни ихние подданные. Да и то, между прочим, зевать им не приходилось. А мы, маленькие люди, в бога не верим. Нас на трон мирром не мазали. Мы должны сами о себе позаботиться… У нас, знаете ли, так: кто смел, тот и съел. Самозванцев нам не надо - командовать буду я. Не ты, не он, не они и не оне. Я. Армия меня поддержит…

Во, наколбасил, подумал он с некоторой даже неловкостью. Он перевернулся на другой бок, а руку для удобства засунул под подушку, где было попрохладнее. Пальцы его наткнулись на пистолет.

…Это как же вы намереваетесь всю эту свою программу осуществлять, господин советник? Это же - стрелять придется! Не в воображении своем стрелять («Рядовой Хнойпек, выйти из строя!..»), не онанизмом умственным заниматься, а вот так - взять и выпалить живому человеку, может быть, безоружному, может быть, даже ничего не подозревающему, может быть, и не виноватому, в конце концов… да плевать на все это! - живому человеку - в живот, в мягкое, в кишки… Нет, этого я не умею. Этого я никогда не делал и, ей-богу, не представляю… На триста сороковом километре я, конечно, тоже палил, как и все, со страху просто, ничего же не понимал… Но там я никого не видел, и там в меня, черт побери, тоже стреляли!..

Ладно, подумал он. Ну, хорошо - гуманизм там, отсутствие привычки опять же… А если они все-таки не пойдут? Я им прикажу, а они мне ответят: шел бы ты на хер, братец, сам иди, если у тебя в одном месте свербеж…

А ведь это идея! - подумал он. Выдать разгильдяям немного воды, часть жратвы выделить на обратную дорогу, поломанный трактор пусть чинят… Идите, мол, без вас обойдемся. Как бы это было роскошно - разом освободиться от дерьма!.. Впрочем, он сразу же представил себе лицо полковника при таком предложении. М-да, полковник этого не поймет. Не та порода. Он как раз из этих… из монархов. Ему мысль о возможном неподчинении просто в голову не приходит. И уж во всяком случае, мучиться над всеми этими проблемами он не станет… Военно-аристократическая косточка. Ему хорошо - у него и отец был полковник, и дед был полковник, и прадед был полковник - вон какую империю отгрохали, то-то, небось, народу перебили… Вот он пусть и расстреливает, в случае чего. В конце концов, это его люди. Я в его дела вмешиваться не намерен… Ч-черт, надоело мне это все! Интеллигентщина распротухлая, развел гнидник под черепушкой!.. Должны идти, и все! Я выполняю приказ, и вы извольте выполнять. Меня не приласкают, если нарушу, и вам тоже, черт вас дери, не поздоровится! И все. И к черту. Лучше о бабах думать, чем об этой ерунде. Тоже мне - философия власти…

 Он снова перевернулся, скручивая под собою простыню, и с натугой представил себе Сельму. В этом ее сиреневом пеньюаре - как она наклоняется перед постелью и ставит на столик поднос с кофе… Он подробно представил себе, как все это было бы с Сельмой, а потом вдруг - уже без всякой натуги - очутился на службе в своем кабинете, где обнаружил в большом кресле Амалию с юбчонкой, закатанной до подмышек… Тогда он понял, что дело зашло слишком далеко.

Он отбросил простыню, сел нарочито неудобно, чтобы край раскладушки врезался в задницу, и некоторое время сидел, таращась в слабо освещенный рассеянным светом прямоугольник окна. Потом он посмотрел на часы. Было уже больше двенадцати. А вот встану сейчас, подумал он. Спущусь на первый этаж… Где она там дрыхнет - на кухне, что ли? Раньше эта мысль всегда вызывала у него здоровое отвращение. Сейчас этого не получалось. Он представил себе голые грязные ноги Мымры, но не задержался на них, а пошел выше… Ему вдруг стало интересно, а какая она голая. В конце концов, баба есть баба…

- Господи! - сказал он громко.

Дверь сейчас же скрипнула, и на пороге появился Немой. Черная тень во тьме. Только белки поблескивают.

- Ну чего пришел? - сказал ему Андрей с тоской. - Иди спи.

Немой исчез. Андрей нервно зевнул и повалился боком на койку.

Проснулся он от ужаса, весь мокрый.

- …Стой, кто идет? - снова завопил под окном часовой. Голос у него был пронзительный, отчаянный, словно он звал на помощь.

И сейчас же Андрей услышал тяжелые хрусткие удары, как будто кто-то огромный мерно ударял огромной, кувалдой по крошащемуся камню.

- Стрелять буду! - пронзительно завизжал часовой совсем уже нечеловеческим голосом и принялся стрелять.

Андрей не запомнил, как оказался у окна. В темноте справа судорожно билось оранжевое пламя выстрелов. В огненных отсветах выше по улице чернело что-то громоздкое, неподвижное, непонятных очертаний, и из него вылетали и рассыпались снопы зеленоватых искр. Андрей ничего не успел понять. Обойма у часового кончилась, на мгновение наступила тишина, потом он там в темноте снова дико завизжал - совсем как лошадь - забухал ботинками и вдруг оказался в круге света под самым окном - влетел, завертелся на одном месте, размахивая пустым автоматом, затем, не переставая визжать, бросился к трактору, забился в черную тень под гусеницу и все дергал, дергал из-за пояса запасную обойму, и никак не мог выдернуть… И тогда снова послышались хрусткие удары кувалды о камень: бумм-бумм-бумм…

Когда Андрей в одной куртке, без штанов, в башмаках с болтающимися шнурками выскочил с пистолетом в руке на улицу, там уже было полно народу. Сержант Фогель ревел быком:

- Тевосян, Хнойпек! Направо! Приготовиться вести огонь! Анастасис! На трактор, за кабину! Наблюдать, приготовиться вести огонь!.. Живее! Дохлые свиньи!.. Василенко! Налево! Залечь, вести… Налево, раздолбай славянский! Залечь, вести наблюдение!.. Палотти! Куда, макаронник!..

Он схватил бегущего без памяти итальянца за шиворот, со страшной силой ударил его башмаком в зад и швырнул к трактору.

- За кабину, животное!.. Анастасис, дайте свет вдоль улицы!..

Андрея толкали в спину, в бока. Стиснув зубы, он пытался удержаться на ногах, абсолютно ничего не соображая, борясь с нестерпимым желанием заорать что-то бессмысленное. Он прижался к стене и, выставив перед собой пистолет, затравленно озирался. Почему они все бегут туда? А вдруг те нападут сзади? Или с крыши? Или из дома напротив?..

- Водители! - ревел Фогель. - Водители, на трактора!… Кто там стреляет, ублюдки?! Прекратить огонь!

Понемногу в голове у Андрея прояснилось. Дело, оказывается, было совсем не так уж и плохо. Солдаты залегли, где было приказано, суета прекратилась, и наконец кто-то на тракторе повернул прожектор и осветил улицу.

- Вон он! - крикнул придушенный голос.

Коротко ударили и сейчас же смолкли автоматы. Андрей успел заметить только что-то огромное, чуть ли не выше домов, уродливое, с торчащими в разные стороны обрубками и шипами. Оно отбросило вдоль улицы бесконечную тень и сразу же свернуло за угол в двух кварталах выше по улице. Исчезло из виду, а тяжелые удары кувалды по хрустящему камню сделались тише, потом еще тише, а вскоре затихли совсем.

- Что там произошло, сержант? - произнес спокойный голос полковника над головой Андрея.

Полковник, застегнутый на все пуговицы, упершись руками в подоконник и слегка наклонившись вперед, стоял у окна.

- Часовой поднял тревогу, господин полковник, - отозвался сержант Фогель. - Рядовой Терман.

- Рядовой Терман, ко мне, - сказал полковник.

Солдаты завертели головами.

- Рядовой Терман! - рявкнул сержант. - К полковнику!

В рассеянном свете прожектора было видно, как рядовой Терман лихорадочно выкарабкивается из-под гусеницы. Снова у него, у бедняги, что-то там зацепилось. Он рванулся изо всех сил, встал на ноги и закричал петушиным голосом:

- Рядовой Терман по приказанию господина полковника явился!

- Ну и чучело! - оказал полковник брезгливо. - Застегнитесь.

И в этот момент включилось солнце. Это было так неожиданно, что над лагерем пронеслось многоголосое сдавленное мычание. Многие закрыли глаза ладонями. Андрей зажмурился.

- Почему подняли тревогу, рядовой Терман? - осведомился полковник.

- Посторонний, господин полковник! - с отчаянием в голосе выпалил Терман. - Не отзывался. Шел прямо на меня. Земля дрожала!.. Согласно уставу окликнул два раза, потом открыл огонь…

- Ну что ж, - сказал полковник. - Хвалю.

В ярком свете все казалось совсем не таким, как пять минут назад. Лагерь теперь был как лагерь - осточертевшие волокуши, грязные железные бочки с горючим, покрытые пылью трактора… На этом обычном, уже обрыдлом фоне полураздетые вооруженные люди, лежавшие и сидевшие на корточках со своими пулеметами и автоматами, всклокоченные, с помятыми лицами и растрепанными бородами, казались нелепыми и смешными. Андрей вспомнил, что он и сам без штанов и что ботиночные шнурки у него болтаются, ему стало неловко. Он осторожно попятился к дверям, но там толпой стояли водители, картографы и геологи.

- Осмелюсь доложить, - говорил тем временем приободрившийся Терман. - Это был не человек, господин полковник.

- А что же это было?

Терман затруднился.

- Похоже скорее на слона, господин полковник, - авторитетно сказал Фогель. - Или же на допотопное чудовище.

- На стегозавра больше всего похоже, - подал голос Тевосян.

Полковник тут же обратил на него взгляд и несколько секунд с любопытством его рассматривал.

- Сержант, - сказал он наконец. - Почему ваши люди раскрывают рот без разрешения?

Кто-то злорадно хихикнул.

- Р-р-разговорчики! - страшным шепотом произнес сержант. - Разрешите наказать, господин полковник?

- Полагаю… - начал было полковник, и тут его прервали.

- В-ва-ва-ва-в-в… - тихонько, а потом все громче завыл кто-то, и Андрей замотался взглядом по лагерю, ища, кто это воет и почему.

Все испуганно зашевелились, все завертели головами, а потом Андрей увидел: Анастасис, стоя позади тракторной кабины, тычет рукой куда-то вперед, весь белый, даже зеленый, и не может выговорить ни одного связного слова. Андрей, заранее напрягаясь, готовый ко всему, поглядел куда он тычет, но ничего там не увидел. Улица была пуста, в дальнем конце ее уже дрожало жаркое марево. Потом сержант вдруг гулко прочистил горло и надвинул фуражку на лоб, кто-то тихо, с отчаянием, выругался, а Андрей все еще не понимал, и только когда незнакомый голос у него над ухом прохрипел: «Господи, твоя воля!..», Андрей, наконец, понял. У него волосы зашевелились на затылке, и ослабели ноги.

Статуи на углу не было. Огромный железный человек с жабьим лицом и пафосно растопыренными руками исчез. Остался на перекрестке только засохший кал, который вчера навалили вокруг статуи солдаты.

- Так я пошел, полковник, - сказал Андрей, поднимаясь.

Полковник тоже поднялся и тотчас же тяжело оперся на трость. Сегодня он был еще бледнее, лицо обтянуто, и он казался совершенным стариком. Даже от выправки его, можно сказать, ничего не осталось.

- Счастливого пути, господин советник, - проговорил он. Выцветшие глазки его глядели почти виновато. - Черт возьми, в сущности, командирская рекогносцировка - это ведь мое дело…

Андрей взял со стола автомат и закинул ремень на плечо.

- Не знаю, не знаю… - сказал он. - У меня, например, такое ощущение, будто я удираю, бросивши все на вас… А вы больны, полковник.

- Да, представьте себе, сегодня я… - полковник оборвал себя. - Я полагаю, вы вернетесь до темноты?

- Я вернусь значительно раньше, - сказал Андрей. - Эту вылазку я не рассматриваю даже как рекогносцировку. Я просто хочу показать этим трусливым ублюдкам, что ничего страшного впереди нет. Ходячие статуи, видите ли!.. - Он спохватился. - Я не имел в виду упрекнуть ваших солдат, полковник…

- Пустяки… - полковник слабо отмахнулся тощей рукой. - Вы совершенно правы. Солдаты всегда трусливы. Я ни разу в жизни не видел храбрых солдат. Да и с какой стати им быть храбрыми?

- Ну, - улыбнулся Андрей, - если бы впереди нас ожидали всего-навсего танки противника…

- Танки! - сказал полковник. - Танки - другое дело. Но вот я прекрасно помню случай, когда рота парашютистов отказалась вступить в деревню, где жил известный на всю округу колдун.

Андрей засмеялся и протянул полковнику руку.

- До встречи, - сказал он.

- Минуточку, - остановил его полковник. - Даган!

В комнате возник Даган с флягой, оплетенной серебряной сеткой, в руке. На столе появился серебряный подносик, а на подносике - серебряные же стопочки.

- Прошу вас, - сказал полковник.

Они выпили и обменялись рукопожатием.

- До встречи, - повторил Андрей.

Он спустился по вонючей лестнице в вестибюль, холодно кивнул Кехаде, который прямо на полу возился с каким-то прибором вроде теодолита, и вышел на пышущую жаром улицу. Короткая тень его легла на пыльные потрескавшиеся плиты тротуара, и сейчас же рядом появилась вторая тень, и тогда Андрей вспомнил про Немого. Он оглянулся. Немой стоял в своей обычной позе, засунув ладони за широкий пояс, с которого свисал устрашающего вида тесак. Густые черные волосы его стояли дыбом, босые ноги были расставлены, а коричневая кожа лоснилась, словно смазанная жиром.

- Может, автомат возьмешь все-таки? - спросил Андрей.

«Нет».

- Ну, как хочешь…

Андрей огляделся. Изя и Пак сидели в тени волокуши и, развернув карту, рассматривали схему города. Двое солдат, вытянув шеи, заглядывали им через головы. Один из них поймал взгляд Андрея, поспешно отвел глаза и толкнул другого в бок. Оба сейчас же отошли и скрылись за волокушей.

У второго трактора копошились водители во главе с Эллизауэром. Водители были кто в чем, а на маленьком черепе Эллизауэра красовалась гигантская широкополая шляпа. Тут же торчали еще два солдата - подавали советы, часто сплевывая в сторону.

Андрей посмотрел вверх - вдоль улицы. Пусто. Раскаленный воздух дрожит над булыжником. Марево. За сто метров уже ничего не разобрать - как в воде.

- Изя! - позвал он.

Изя и Пак оглянулись и встали. Кореец подобрал с мостовой и взял под мышку свой маленький самодельный автомат.

- Что, уже? - бодро спросил Изя.

Андрей кивнул и пошел вперед.

Все смотрели на него: прищурившийся от солнца Пермяк, придурковатый Унгерн, испуганно округливший свой вечно полураскрытый рот, угрюмый Горилла-Джексон, медленно вытиравший руки куском пакли… Эллизауэр, очень похожий на грязный, ободранный грибок с детской площадки, приложил два пальца к полям шляпы с самым торжественным и сочувствующим видом, а поплевывавшие солдаты перестали поплевывать, обменялись неслышными замечаниями сквозь зубы и дружно запылили прочь. Трусите, гниды, мстительно подумал Андрей. Окликнуть вас сейчас для смеха - в штаны ведь навалите…

Они прошли мимо часового, который поспешно сделал «на караул», и зашагали по булыжнику - впереди Андрей с автоматом за плечом, следом по пятам - Немой с рюкзаком, в котором лежали четыре банки консервов, пачка галет и две фляги воды, сзади, отстав шагов на десять, шлепал разбитыми башмаками Изя - за спиной у него был пустой рюкзак, в одной руке он держал схему, а другой судорожно обхлопывал карманы, как бы ища, не забыл ли чего-нибудь. Последним, чуть вразвалочку, походкой человека, привыкшего к дальним переходам, легко шагал кореец Пак с короткоствольным автоматом под мышкой.

Улица была раскалена. Солнце свирепо жарило лопатки и плечи. От стен домов медленными волнами накатывал жар. Ветра сегодня не было совсем.

Позади, в лагере, завели многострадальный двигатель - Андрей не обернулся. Чувство освобождения вдруг овладело им. На несколько славных часов из его жизни исчезали вонючие солдаты с их простой до непонятности психологией; исчезал интриган Кехада, который был виден весь насквозь и от этого особенно осточертел; исчезали все эти омерзительные заботы о чужих стертых ногах, о чужих скандалах и драках, о том, что кого-то рвет - не отравление ли? - а кого-то особенно интенсивно и с кровью несет - не дизентерия ли?.. Провалиться бы вам всем, твердил Андрей с каким-то даже упоением. Век бы я вас не видел. До чего же без вас хорошо!..

Правда, он тут же вспомнил о сомнительном корейце Паке, и на секунду ему показалось, что светлая радость освобождения замутится сейчас новыми заботами и подозрениями, но он тут же легкомысленно махнул на это рукой. Кореец как кореец. Спокойный человек, никогда ни на что не жалуется. Дальневосточный вариант Иосифа Кацмана, вот и все… Он вдруг вспомнил, как брат рассказывал ему когда-то, что на Дальнем Востоке все народы, а особенно японцы, относятся к корейцам в точности так же, как в Европе все народы, а особенно русские и немцы, относятся к евреям. Это показалось ему сейчас забавным, и почему-то вдруг вспомнился Канэко… Да, Канэко бы сюда, дядю Юру, Дональда… Э-хе-хе… Если бы удалось дядю Юру уговорить в эту экспедицию, сейчас бы все было по-другому…

Он вспомнил, как за день до выхода, он специально выкроил несколько часов, взял у Гейгера лимузин с пуленепробиваемыми стеклами и смотался к дяде Юре. Как они пили в большой двухэтажной хате, где было чисто, светло, вкусно пахло мятой, домашним дымком, свежепеченым хлебом. Пили самогон, закусывали заливным поросенком, хрустящими малосольными огурчиками, каких Андрей не едал бог знает сколько лет, обгладывали бараньи ребрышки, макали куски мяса в соус, пропитанный чесночными запахами, а потом дебелая голландка Марта, супруга дяди Юры, беременная уже по третьему разу, внесла свистящий самовар, за который дядя Юра в свое время отдал воз хлеба да воз картошки, и они долго, основательно, фундаментально пили чай, заедая каким-то невиданным вареньем - потели, отдувались, обтирали мокрые лица свежими полотенцами с вышивкой, а дядя Юра все бубнил: «Ничего, ребята, жить теперь вполне можно… Пригоняют мне каждый день пяток тунеядцев из лагеря, воспитываю их трудом, сил, понимаешь, не жалею… Ежели что - сразу по зубам, но зато жрут они у меня от пуза, что сам ем, то и им даю, я тебе не эксплуататор какой-нибудь…» А при прощании, когда Андрей уже садился в машину, дядя Юра, сжимая его ладонь своими лапищами, превратившимися, казалось, в сплошную мозоль, проговорил, ища глазами его взгляд: «Ты меня простишь, Андрюха, я знаю… Все бы бросил, и бабу бы свою бросил… Вот этих бросить не могу, не позволяю себе…» - и указал большим пальцем через плечо в сторону двух белоголовых мальчуганов-погодков, которые тихо, чтобы не услышали, тузили друг друга за крыльцом.

Андрей обернулся. Лагеря видно уже не было, марево закрыло его. Тарахтенье двигателя едва доносилось - как из ваты. Изя шел теперь рядом с Паком, махал у него перед носом схемой и кричал что-то про масштаб. Пак, собственно, не спорил. Он только улыбался и, когда Изя порывался остановиться, чтобы развернуть схему и показать все наглядно, деликатно брал его за локоть и увлекал вперед. Серьезный человек, несомненно. На такого при прочих равных условиях вполне можно было бы положиться. Интересно, чего они не поделили с Гейгером?.. Люди они совершенно разные, это ясно…

Пак учился в Кэмбридже и имел звание доктора философии. Вернувшись в Южную Корею, он принял участие в каких-то студенческих беспорядках против режима, и Ли Сын Ман засадил его в кутузку. Из кутузки его в пятидесятом году освободила северокорейская армия, о нем написали в газетах, как о настоящем сыне корейского народа, который ненавидит клику Ли Сын Мана и американских империалистов, он сделался заместителем ректора, а через месяц его снова посадили в кутузку, где без предъявления обвинения продержали до самого десанта в Чемульпо, когда кутузка попала под огонь частей Первой кавалерийской дивизии, стремительно рвавшейся на северо-восток. В Сеуле стоял ад кромешный, Пак уже не рассчитывал остаться в живых, и тут ему предложили участие в Эксперименте.

В Город он попал задолго до Андрея, переменил двадцать специальностей, сцепился, конечно, с господином мэром и вошел в подпольную организацию интеллигентов, поддерживавшую тогда движение Гейгера. Что-то у них там с Гейгером произошло. Так или иначе большая группа подпольщиков еще за два года до Поворота тайно покинула Город и ушла на север. Им повезло: на трехсот пятидесятом километре они нашли в развалинах «снаряд времени» - здоровенную металлическую цистерну, битком набитую самыми разнообразными предметами культуры и образцами технологии. Место было хорошее - вода, плодородная почва у самой Стены, много уцелевших зданий, - там они и осели.

Они ничего не знали о том, что произошло в Городе, и когда появились обшитые броней трактора экспедиции, решили, что это - за ними. К счастью, в короткой яростной и нелепой схватке погиб всего один человек. Пак узнал Изю, своего старинного приятеля, и понял, что происходит ошибка… А потом он попросился к Андрею. Он сказал, что им движет любопытство, что он давно уже планировал поход на север, но у эмигрантов не было на это средств. Андрей не очень ему поверил, но с собой взял. Ему показалось, что Пак будет полезен своими знаниями, и Пак действительно оказался полезен. Он делал для экспедиции все, что мог, с Андреем всегда был дружелюбен и предупредителен, с Изей - том более, но вызвать его на откровенность оказалось невозможно. Ни Андрей, ни даже Изя так и не узнали, откуда у него столько сведений мифического и реального характера относительно предстоящего пути, для чего он, все-таки, увязался с экспедицией и что он вообще думал - о Гейгере, о Городе, об Эксперименте… Пак никогда не поддерживал разговоров на отвлеченные темы.

Андрей приостановился и, дождавшись своего арьергарда, спросил:

- Ну, вы договорились, что именно вас интересует?

- Что именно? - Изя наконец развернул свою схему. - Смотри… - Он стал показывать траурным ногтем. - Мы сейчас вот здесь. Значит, раз, два… через шесть кварталов должна быть площадь. Вот здесь какое-то большое здание, наверное, правительственное. Сюда нам надо обязательно попасть. Ну, а если по дороге попадется что-нибудь интересное… Да! Вот сюда бы еще интересно добраться. Далековато немного, но масштаб тут ни к черту, так что неизвестно, может быть, это все рядом… Видишь, написано: «Пантеон». Я люблю пантеоны.

- Ну что ж… - Андрей поправил автомат. - Можно и так, конечно… А воду, значит, мы сегодня искать не будем?

- До воды далеко, - негромко сказал Пак.

- Да, брат… - подхватил Изя. - До воды, брат… Видишь, у них здесь указано - водонапорная башня… Это здесь? - спросил он Пака.

Пак пожал плечами.

- Я не знаю. Но если в этих кварталах вода вообще осталась, то только здесь.

- Да-а-а… - протянул Изя. - Далековато. Километров тридцать, за день не обернуться… Правда, масштаб… Слушай, а зачем тебе воду именно сейчас? За водой пойдем завтра, как и договаривались… вернее, поедем.

- Хорошо, - сказал Андрей. - Пошли.

Теперь они пошли рядом, и некоторое время все молчали. Изя непрерывно крутил головой и как бы принюхивался, но ни справа, ни слева ничего интересного не обнаруживалось. Трех- и четырехэтажные дома, иногда довольно красивые. Выбитые стекла. Некоторые окна заколочены покоробившейся фанерой. На балконах - полуразвалившиеся цветочные ящики, многие дома заплетены жестким пыльным плющом. Большой магазин - огромные, запыленные до непрозрачности витрины, почему-то уцелевшие, а двери - выломаны… Изя сорвался, трусцой сбегал, заглянул, снова вернулся.

- Пусто, - сообщил он. - Полный разгром.

Какое-то общественное здание - не то театр, не то концертный зал, не то кино. Потом опять магазин - витрина расколота, - и еще магазин на другой стороне… Изя вдруг остановился, шумно потянул носом и поднял грязноватый палец.

- О! - сказал он. - Здесь где-то!

- Что? - спросил Андрей, озираясь.

- Бумага, - коротко отозвался Изя.

Ни на кого не глядя, он уверенно устремился к зданию на правой стороне улицы. Здание это было как здание, ничем особенным от соседних не отличалось, разве что подъезд был пороскошнее да в общем облике его чувствовался некий готический акцент. Изя исчез в подъезде, и они не успели еще пересечь улицы, как он снова высунулся и азартно позвал:

- Давайте сюда, Пак! Библиотека!..

Андрей только головой покрутил от восхищения. Ай да Изя!

- Библиотека? - сказал Пак, ускоряя шаги. - Не может быть!..

В вестибюле было прохладно и полутемно после полыхающей желтым жаром улицы. Высокие готические окна, выходившие, по-видимому, во внутренний двор, были украшены цветными витражами. Пол, выложенный узорной плиткой. Белого камня лестницы, уходящие вправо и влево… По левой уже взбегал Изя. Пак легко нагнал его, и они, шагая через три ступеньки, скрылись из виду.

- А нам-то на кой черт туда тащиться? - сказал Андрей Немому.

Тот был согласен. Андрей поискал, где присесть, и присел на прохладные белые ступени. Автомат он снял и положил рядом. Немой уже сидел на корточках у стены, закрыв глаза и охватив колени длинными мощными руками. Было тихо, только бубнили наверху неразборчивые голоса.

Надоело, подумал Андрей с раздражением. Мертвые кварталы надоели. Раскаленное это безмолвие. Загадки эти… Людей бы найти, пожить бы с ними, порасспросить их… и чтобы угостили чем-нибудь… все равно чем, только бы не овсянкой этой обрыдлой… и холодного вина! Много, сколько хочешь… или пива. В животе у него заурчало, и он испуганно напрягся, прислушиваясь. Нет, ничего. Сегодня - тьфу-тьфу - ни разу не бегал, и на том спасибо. И пятка вроде бы зажила…

Наверху что-то повалилось с тяжелым рассыпчатым грохотом. Изя разборчиво проорал: «Ну куда вы лезете, ей-богу!..» Раздался смех, и голоса забубнили снова.

Копайтесь, копайтесь, подумал Андрей. Только на вас и надежда. Только от вас и можно ждать хоть какого-нибудь толку… И останется от всей этой бездарной затеи мой отчет да двадцать четыре Изиных ящика с бумагами!..

Он вытянул ноги к сам вытянулся на ступеньках, опираясь на локти. Немой вдруг чихнул, звонко откликнулось эхо. Андрей откинул голову и стал глядеть в далекий сводчатый потолок. Хорошо строили, красиво, лучше, чем у нас. И вообще жили, как видно, не худо. И все равно сгинули… Очень это все Фрицу не понравится - он бы, конечно, потенциального противника предпочел. А то что такое получается: жили-жили, строили-строили, прославляли какого-то своего Гейгера… любимого и простого… А в результате - пожалуйста: пустота. Как и не было никого. Одни кости, да и тех что-то маловато для такого поселения… Вот так-то, господин президент! Человек предполагает, а господь рябь какую-нибудь напустит и - конец всему…

Он тоже чихнул и потянул носом. Прохладно здесь как-то… А Кехаду хорошо бы под суд отдать, когда вернемся… Мысли его легко свернули в привычное русло: как загнать Кехаду в угол, чтобы он и пикнуть не смел, чтобы вся документация была как на ладони и чтобы Гейгеру все сразу стало ясно… Он отмахнулся от этих мыслей - они были не к месту и не ко времени. Сейчас надо было думать только о завтрашнем дне. Да и о сегодняшнем не помешало бы. Например, куда все-таки девалась статуя? Пришел кто-то рогатый… стегозавр какой-то… взял ее под мышку и уволок. Зачем? И потом, в ней, между прочим, тонн пятьдесят весу. Такая зверюга захочет - трактор под мышкой унесет… Уходить отсюда нам надо, вот что. Если б не полковник, сегодня же ноги бы нашей здесь не было… Он стал думать о полковнике и вдруг поймал себя на том, что прислушивается.

Какой-то отдаленный неясный звук появился - не голоса, голоса наверху бубнили по-прежнему, - нет, там, на улице, за высокими приотворенными дверями подъезда. Явственно зазвенели разноцветные стекла в витраже, и явственно завибрировали каменные ступеньки под локтями и задом, словно где-то неподалеку была железная дорога, и по ней шел сейчас поезд - тяжелый грузовой состав. Немой вдруг широко раскрыл глаза и повернул голову, настороженно прислушиваясь.

Андрей осторожно подтянул под себя ноги и встал, держа автомат за ремень. Немой сейчас же тоже встал, кося на него одним глазом и все продолжая прислушиваться.

Взявши автомат наизготовку, Андрей бесшумно перебежал к дверям и осторожно выглянул. Жаркий пыльный воздух обжег ему лицо. Улица была желта, раскалена и пуста по-прежнему. Только ватной тишины больше не было. Огромный далекий молот с унылой равномерностью бил в мостовую, и удары эти заметно приближались - тяжелые, хрусткие удары, дробящие в щебень булыжник мостовой.

В доме напротив со звоном осыпалась расколотая витрина. От неожиданности Андрей отпрянул, но тут же взял себя в руки и, закусив губу, оттянул затвор автомата. Черт меня сюда понес, подумал он краем сознания.

Молот все приближался, и совершенно непонятно было - откуда, но удары были все тяжелее, все звонче, и была в них какая-то несокрушимая и неотвратимая победительность. Шаги судьбы, мелькнуло в голове у Андрея. Он растерянно оглянулся на Немого.

Он испытал шок. Немой стоял, прислонившись плечом к стене, и сосредоточенно орудовал своим тесаком, обрезая ноготь на мизинце левой руки. Вид у него при этом был совершенно равнодушный и даже скучающий.

- Что?! - хрипло спросил Андрей. - Ты что это?..

Немой посмотрел на него, кивнул и снова занялся своим ногтем. Бумм, бумм, бумм, - раздавалось совсем близко, земля под ногами содрогалась. И вдруг наступила тишина. Андрей сейчас же снова выглянул. Он увидел: на ближнем перекрестке, доставая головой до третьего этажа, возвышается темная фигура. Статуя. Старинная металлическая статуя. Тот самый давешний тип с жабьей мордой - только теперь он стоял, напряженно вытянувшись, задрав объемистый подбородок, одна рука заложена за спину, другая - то ли грозя, то ли указуя в небеса - поднята, и выставлен указательный палец…

Андрей, обмирая, как в дурном сне, смотрел на это бредовое чудовище. Но он знал, что это не бред. Статуй был как статуй - дурацкое бездарное сооружение из металла, покрытое не то окалиной, не то черной окисью, нелепо и не на месте установленное… В горячем воздухе, поднимавшемся от мостовой, очертания его дрожали и колебались точно так же, как очертания домов вдоль улицы.

Андрей почувствовал руку на своем плече и оглянулся - Немой улыбался и успокаивающе кивал ему. Бумм, бумм, бумм - снова раздалось на улице. Немой все держал его за плечо - трепал, гладил, мял мускулы ласковыми пальцами. Андрей резко отстранился и снова выглянул наружу. Статуи не было больше. И снова была тишина.

Тогда Андрей оттолкнул Немого и на ватных ногах побежал по лестнице наверх, где по-прежнему, как ни в чем не бывало, бубнили голоса.

- Хватит! - рявкнул он, врываясь в библиотечный зал. - Пошли отсюда!

Голос у него совсем сел, и они его не услышали, а может быть, и услышали, но не обратили внимания - они были заняты. Помещение было огромное, уходило в глубину черт-те знает куда, стеллажи, набитые книгами, глушили звуки. Один из стеллажей был повален, книги лежали горой, и в этой горе копались Изя и Пак - оба очень довольные, разгоряченные, потные, азартные… Андрей, шагая прямо по книгам, подошел к ним, взял за воротники, поднял.

- Пошли отсюда, - сказал он. - Хватит. Пошли.

Изя глянул на него затуманенными глазами, рванулся, вырвался и сразу же пришел в себя. Глаза его быстро обшарили Андрея с головы до ног.

- Что с тобой? - спросил он. - Что-нибудь случилось?

- Ничего не случилось, - зло оказал Андрей. - Хватит здесь копаться. Куда вам надо? В пантеон? Вот и пошли в пантеон.

Пак, которого он все еще держал за шиворот, деликатно подвигал плечами и кашлянул. Андрей отпустил его.

- Ты знаешь, что мы здесь нашли?.. - с азартом начал Изя и сразу же оборвал себя. - Слушай, да что стряслось?

Андрей уже взял себя в руки. Все, что было там внизу, казалось совершенно нелепым и невозможным здесь - в этом строгом душном зале, под испытующим взглядом Изи, рядом с невозмутимо корректным Паком.

- Мы не можем тратить столько времени на каждый объект, - сказал он жмурясь. - У нас всего одни сутки. Пойдемте.

- Библиотека - это не каждый объект! - немедленно возразил Изя. - Это первая библиотека за весь маршрут… Слушай, на тебе лица нет. Что случилось в конце концов?!

Андрей все никак не мог решиться рассказать. Не знал - как.

- Пошли, - буркнул он, повернулся и зашагал по книгам к выходу.

Изя догнал его и, взявши под руку, пошел рядом. Немой в дверях посторонился, пропуская их. Андрей все не знал, как начать. Все начала и все слова были дурацкими. Потом он вспомнил про дневник.

- Ты мне вчера дневник читал… - проговорил он. Они уже спускались по лестнице. - Ну, этого… который повесился…

- Да?

- Вот тебе и да!

Изя остановился.

- Рябь?

- Неужели вы ничего не слышали? - сказал Андрей с отчаянием.

Изя замотал бородой, а Пак ответил негромко:

- Вероятно, мы увлеклись. Мы спорили.

- Маньяки… - сказал Андрей. Он судорожно поревел дух, оглянулся на Немого и выговорил наконец: - Статуя. Пришла и ушла… Шляются, понимаешь, по городу, как живые…

Он замолчал.

- Ну? - нетерпеливо сказал Изя.

- Что - ну? Все!

Напряженное лицо Изи изобразило огромное разочарование.

- Ну и что? - сказал он. - Ну, статуя… Ночью тоже шлялась одна, ну и что?

Андрей открыл и снова закрыл рот.

- Железноголовые, - подал голос Пак. - По-видимому, эта легенда возникла именно здесь…

Андрей, не в силах произнести ни слова, переводил взгляд с Изи на Пака и обратно. Изя сочувственно - дошло до него, наконец-то! - тянул губы дудкой и все порывался потрепать Андрея по руке, а Пак, полагая, очевидно, что все необходимые разъяснения даны, украдкой поглядывал через плечо на дверь в библиотеку.

- Т-так… - выдавил, наконец, Андрей. - Очень мило. Значит, вы сразу в это поверили?..

- Слушай, ты успокойся, - сказал Изя, ухватив его все-таки за рукав. - Конечно, поверили, а почему не поверить? Эксперимент, он все-таки и есть

Эксперимент. За всеми этими нашими поносами и склоками мы о нем забыли, но на самом-то деле… Елки-палки, да что тут такого? Ну, статуи, ну, ходят… А здесь у нас библиотека! И знаешь, какая любопытная картина выясняется: люди, которые здесь жили, - наши современники, двадцатый век…

- Понятно, - сказал Андрей. - Пусти рукав.

Ему уже было совершенно ясно, что он свалял дурака. Впрочем, эта парочка еще не видела статуй по-настоящему. Посмотрим, как они запоют, когда увидят. Правда, Немой тоже как-то странно…

- Нечего меня уговаривать, - сказал он. - Сейчас на эту библиотеку времени у нас нет. Будем проходить мимо тракторами - навалите хоть целую волокушу. А сейчас пошли. Я обещал вернуться к отбою.

- Ну, хорошо, - успокаивающе сказал Изя. - Ну, пошли. Пошли.

Н-да, думал Андрей торопливо сбегая по лестнице. Как же это я, с неловкостью думал он, распахивая двери подъезда и выходя на улицу первым, чтобы никто не мог видеть его лица. И ведь не солдат, не шоферюга какой-нибудь, думал он, шагая по раскаленному булыжнику. Это все Фриц, думал он со злостью. Объявил, понимаешь, что нет больше никакого Эксперимента, а я и поверил… то есть, не поверил, конечно, а просто принял новую идеологию - из лояльности и по долгу службы… Нет, ребята, все эти новые идеологии - это для дураков, для массы… Но ведь и то сказать: четыре годика жили - ни о каком Эксперименте и не вспоминали, других дел было по горло… Карьерку делали, ядовито подумал он. Ковры доставали, экспонатики для личных коллекций…

На перекрестке он приостановился, искоса глянул в переулок. Статуя была там - грозила полуметровым черным пальцем, неприятно ухмылялась жабьей пастью. Я, мол, вас, сук-киных котов!..

- Эта, что ли? - спросил Изя небрежно.

Андрей кивнул и пошел дальше.

Они шли и шли, постепенно дурея от жары и слепящего света, наступая на собственные короткие уродливые тени, пот соляной коркой застывал на лбу и на висках, и даже Изя перестал уже трепаться о крушении каких-то там своих стройных гипотез, и даже неутомимый Пак уже приволакивал ногу - подошва оторвалась, а Немой время от времени широко разевал черный рот и, высунув страшный обрубок языка, принимался часто-часто, как собака, дышать… И ничего больше не происходило, только один раз Андрей, не успев совладать с собой, вздрогнул, когда подняв случайно глаза, увидел в распахнутом окне четвертого этажа огромное позеленевшее лицо, уставившееся на него слепыми выпученными глазами. Что ж, зрелище и в самом деле было жуткое - четвертый этаж и пятнистая зеленая харя во все окно.

Потом они вышли на площадь.

Таких площадей они еще не встречали. Она была похожа на вырубленный диковинный лес. Как пни были понатыканы на ней постаменты - круглые, кубические, шестигранные, звездообразные, в виде каких-то абстрактных ежей, артиллерийских башен, мифических зверей - каменные, чугунные, из песчаника, из мрамора, из нержавеющей стали, даже, кажется, из золота… И все эти постаменты были пусты, только в полусотне метров впереди голову крылатого льва попирала обломанная выше колена голая нога в человеческий рост, босая, с необычайно мускулистой икрой.

Площадь была огромная, противоположного конца ее видно не было за мутным маревом, а справа, под самой Желтой Стеной, виднелись искаженные потоками горячего воздуха очертания длинного приземистого строения с фасадом из тесно поставленных колонн.

- Ну и ну! - непроизвольно вырвалось у Андрея.

А Изя проговорил непонятно:

- То он в бронзе, а то он в мраморе, то он с трубкой, а то без трубки… - и спросил: - А куда они, собственно, все подевались?

Никто ему не ответил. Все смотрели и не могли насмотреться, даже, кажется, Немой. Потом Пак сказал:

- Нам, по-видимому, надо вон туда…

- Это и есть ваш Пантеон? - спросил Андрей, чтобы что-нибудь сказать, а Изя произнес с каким-то возмущением:

- Я не понимаю! Что же это они - все по городу шляются? Почему же мы их тогда почти не видели? Их же здесь должны быть тысячи, тысячи!..

- Город Тысячи Статуй, - сказал Пак.

Изя живо повернулся к нему.

- Что, и такая легенда существует?

- Нет. Но я так бы его назвал.

- Трам-тарарам! - сказал Андрей, которого осенила неожиданная мысль. - Как же мы здесь пойдем с нашими тягачами? Тут же никакой взрывчатки не

хватит - эти надолбы подрывать…

- Я думаю, должна быть дорога вокруг площади, - сказал Пак. - Над обрывом.

- Пошли? - сказал Изя. Ему уже не терпелось.

И они двинулись напрямик к пантеону, шагая между постаментами, по булыжнику, который был здесь разбит и искрошен в мелкий щебень, в белую пыль, ярко мерцавшую на солнце. Время от времени они приостанавливались и то пригибались, то становились на цыпочки, чтобы прочесть надписи на постаментах, и надписи эти были странными до того, что от них брала оторопь.

«На девятый день от улыбки, благословение мускулюс глотеус твоего спасло малых сих. Взвилося солнце, и погасла заря любви, но.» И даже просто: «Когда!». Изя хохотал и гукал, бил кулаком в ладонь, Пак улыбался, качая головой, а Андрею было неловко, он чувствовал неуместность этого веселья, даже неприличие какое-то, но ощущения его были неуловимы, и он только нетерпеливо торопил: «Ну хватит, хватит, - повторял он. - Пошли. Ну, какого черта? Опаздываем же, неудобно…»

Зло брало глядеть на этих идиотов - нашли, понимаете, место и время развлекаться. А они все задерживались и задерживались, водили грязными своими пальцами по выбитым строчкам, зубоскалили, ерничали, и он махнул на них рукой и почувствовал большое облегчение, когда обнаружил, что голоса их остались далеко позади и слов разобрать нельзя.

Так оно и лучше, подумал он с удовольствием. Без этой дурацкой свиты. В конце концов, я что-то не помню, а приглашали ли их? Что-то там было сказано про них, но что именно? То ли просили быть в парадной форме, то ли просили наоборот не быть вообще… Ах, какое это теперь имеет значение? Ну, в крайнем случае, посидят внизу. Пак еще туда-сюда, а Изя вдруг начнет придираться к слогу, не дай бог, еще сам полезет говорить… Нет-нет, без них лучше, правда, Немой? Ты держись у меня за спиной, вот здесь, справа, да поглядывай хорошенько! Тут, брат, хлопать ушами не приходится. Не забывай: мы здесь в стане настоящих оппонентов, это тебе не Кехада и не Хнойпек, на вот, возьми автомат, мне нужна свобода движений, и вообще лезть с автоматом на кафедру - я ведь, слава богу, не Гейгер… Позволь, а где же мои тезисы? Вот тебе и на! Как же я без тезисов?..

Пантеон высился перед ним и над ним всеми своими колоннами, разбитыми выщербленными ступенями, оскалившимися ржавой арматурой, из-за колонн несло ледяным холодом, там было темно, оттуда пахло ожиданием и тленом, а гигантские золоченые створки были уже отворены, и оставалось только войти. Он зашагал со ступеньки на ступеньку, внимательно следя за собой, чтобы - упаси бог! - не споткнуться, не растянуться здесь, на глазах у всех, он все ощупывал свои карманы, но тезисов нигде не было, потому что они, конечно, остались в железном ящике… нет, в новом костюме, я ведь хотел надеть новый костюм, а потом решил, что так будет эффектнее…

…Черт побери, как же я буду без тезисов? - подумал он, вступая в темный вестибюль. Что же там у меня было, в моих тезисах? - думал он, осторожно ступая по скользкому полу черного мрамора. Кажется, во-первых, про величие, весь напрягаясь вспоминал он, чувствуя, как ледяной холод заползает ему под рубашку. Здесь было очень холодно, в этом вестибюле, могли бы предупредить, все-таки лето на дворе, песком могли бы, между прочим, посыпать, руки бы не отвалились, а то того и гляди затылком здесь навернешься…

…Ну, куда у вас тут? Вправо, влево? Ах да, пардон… Значит, так. Во-первых, о величии, думал он, устремляясь в совсем уже темный коридор. Вот это другое дело - ковер. Догадались! А факельщиков, конечно, поставить не сообразили. Всегда у них здесь так: либо поставят факельщиков или даже юпитера, либо - вот как сейчас… Таким образом: величие.

…Говоря о величии, мы вспоминаем так называемые великие имена. Архимед. Очень хорошо! Сиракузы, эврика, бани… в смысле, ванны. Голый. Дальше. Атилла! Дож венецианский. То есть я прошу прощения: это Отелло - дож венецианский. Атилла - гуннов царь. Едет. Нем и мрачен, как могила… Да чего там далеко ходить за примерами? Петр! Величие. Великий. Петр Великий. Первый. Петр Второй и Петр Третий не были великими. Очень может быть потому, что не были первыми. Великий и первый чрезвычайно часто выступают как синонимы. Хотя-а-а… Екатерина Вторая, Великая. Вторая, но, тем не менее, великая. Это исключение важно отметить. Мы часто будем иметь дело с исключениями такого рода, которые, так сказать, только подтверждают правило…

Он крепко сцепил руки за спиной, упер подбородок в грудь и, втянув нижнюю губу, несколько раз прошелся взад и вперед, каждый раз изящно огибая свой табурет. Потом он отодвинул табурет ногой, уперся напряженными пальцами в стол и, сдвинув брови, поглядел поверх слушателей.

Стол был совершенно пустой, обитый серым цинком и тянулся перед ним как шоссе. Дальнего конца его не было видно, в желтоватом тумане мигали там колеблемые сквозняком огоньки свечей, и Андрей с мимолетной досадой подумал, что это, черт возьми, непорядочно, что уж кто-кто, а он-то должен был бы иметь возможность видеть, кто там - на том конце стола. Видеть его гораздо более важно, чем этих… Впрочем, это не моя забота…

Рассеянно и снисходительно он оглядел ряды этих. Они смирно восседали по обе стороны стола, повернув к нему внимательные лица - каменные, чугунные, медные, золотые, бронзовые, гипсовые, яшмовые… и какие там еще бывают у них лица. Например, серебряные. Или, скажем, - нефритовые… Слепые глаза их были неприятны, да и вообще, что там могло быть приятного в этих громоздких тушах, колени которых торчали на метр, а то и на два выше поверхности стола. Хорошо было уже то, что они молчали и не шевелились. Всякое движение сейчас было бы невыносимым. Андрей с наслаждением, даже с каким-то сладострастием прислушивался, как истекают последние капли превосходно задуманной паузы.

- Но каково правило? В чем оно состоит? В чем его субстанциональная сущность, имманентная только ему и никакому другому предикату?.. И здесь мне, боюсь, придется говорить вещи, не совсем привычные и далеко не приятные для вашего слуха… Величие! Ах, как иного о нем сказано, нарисовано, сплясано и спето! Что был бы человеческий род без категории величия? Банда голых обезьян, по сравнению с которыми даже рядовой Хнойпек показался бы нам венцом высокой цивилизации. Не правда ли?.. Ведь каждый отдельный Хнойпек не имеет меры вещей. От природы он научен только пищеварить и размножаться. Всякое иное действие упомянутого Хнойпека не может быть оценено им самостоятельно ни как хорошее, ни как плохое, ни как полезное, ни как напрасное или вредное, - и именно вследствие такого вот положения вещей каждый отдельный Хнойпек при прочих равных условиях рано или поздно, но с неизбежностью попадает под военно-полевой суд, каковой суд уже и решает, как с ним поступить… Таким образом, отсутствие суда внутреннего закономерно и, я бы сказал, фатально восполняется наличием суда внешнего, например, военно-полевого… Однако господа, общество, состоящее из Хнойпеков и, без всякого сомнения, из Мымр, просто не способно было уделять такого огромного внимания суду внешнему - неважно, военно ли это полевой суд или суд присяжных, тайный суд инквизиции или суд Линча, суд Фемы или суд так называемой чести. Я не говорю уже о товарищеских и прочих судах… Надлежало найти такую форму организации хаоса, состоящего из половых и пищеварительных органов как Хнойпеков, так и Мымр, такую форму этого вселенского кабака, чтобы хоть часть функций упомянутых внешних судов была бы передана суду внутреннему. Вот, вот когда понадобилась и пригодилась категория величия! А дело в том, господа, что в огромной и совершенно аморфной толпе Хнойпеков, в огромной и еще более аморфной толпе Мымр время от времени появляются личности, для которых смысл жизни отнюдь не сводится к пищеварительным и половым отправлениям по преимуществу. Если угодно - третья потребность! Ему, понимаете, мало чего-нибудь там переварить и попользоваться чьими-нибудь прелестями. Ему понимаете, хочется еще сотворить что-нибудь такое-этакое, чего раньше, до него, не было. Например инстанционную или, скажем, иерархическую структуру, Козерога какого-нибудь на стене. С яйцами. Иди сочинить миф про Афродиту… На кой хрен ему это все сдалось - он и сам толком не знает. И на самом деле, ну зачем Хнойпеку Афродита Пеннорожденная или тот же самый козерог. С яйцами. Есть, конечно, гипотезы, есть, и не одна! Козерог ведь, как-никак, - это очень много мяса. Об Афродите я уже и не говорю… Впрочем, если говорить честно и откровенно, происхождение этой третьей потребности для нашей материалистической науки остается пока загадкой. Но в настоящий момент это и не должно нас интересовать. В настоящий момент нам важно, друзья мои, что? Что в общей серой толпе вдруг появляется личность, которая не удовлетворяется, пакость такая, овсяной кашей или грязной Мымрой, каковая имеет все ноги в цыпках, не удовлетворяется, значит, широко доступным реализмом, а начинает идеализировать, абстрагироваться, зараза, начинает - мысленно обращает овсяную кашу в сочного козерога под чесночным соусом, а Мымру - в роскошную особу с бедрами и хорошо помытую - из океана она у него. Из воды… Да мать моя мамочка! Да ведь такому человеку цены нет! Такого человека надо поставить на высокое место и водить к нему Хнойпеков и Мымр побатальонно, чтобы учились они, паразиты, понимать свое место. Вот вы, задрипы, умеете так, как он? Вот ты, ты, рыжий, вшивый, умеешь котлету нарисовать, да такую, чтобы сразу же жрать захотелось? Или анекдотец хотя бы сочинить? Не умеешь? Так куда же ты, говно, лезешь с ним равняться? Пахать иди, пахать! Рыбу удить, ракушки промышлять!..

Андрей оттолкнулся от стола и, восторженно потирая руки, снова прошелся взад и вперед. Очень здорово все получалось. Великолепно! И без никаких там тезисов. И все эти долдоны слушали, затаив дыхание. Хоть бы один пошевелился… Да уж, я - такой. Я, разумеется, не Кацман, я больше помалкиваю, но уж если меня доведут, если меня, черт побери, спросят… Правда, на том, невидимом конце стола тоже, кажется, принялся кто-то говорить. Еврей какой-то. Может быть, Кацман пробрался? Ну, это мы еще посмотрим - кто кого.

- Итак, величие, как категория, возникла из творчества, ибо велик лишь тот, кто творит, то бишь создает новое, небывалое. Но спросим себя, государи мои, кто же тогда будет их мордой в дерьмо тыкать? Кто им скажет: куда, тварюга, лезешь, куда прешь? Кто сделается, так сказать, жрецом творца - я не боюсь этого слова? А сделается им тот, сударики мои, кто рисовать упомянутую котлету или, скажем, Афродиту не умеет, но и ракушки промышлять тоже ни в какую не хочет - творец-организатор, творец-выстраиватель-в-колонны, творец, дары вымогающий и оные же и распределяющий!.. И вот тут мы вплотную подходим к вопросу о роли бога и дьявола в истории. К вопросу, прямо скажем, запутанному, архисложному, к вопросу, в котором, на наш взгляд, все заврались… Ведь даже неверующему младенцу ясно, что бог - это хороший человек, а дьявол, наоборот, плохой. Но ведь это же, господа, козлиный бред! Что мы про них на самом деле знаем? Что бог взял хаос в свои руки и организовал его, в то время как дьявол, наоборот, ежедневно и ежечасно норовит эту организацию, эту структуру разрушить, вернуть к хаосу. Верно ведь? Но, с другой стороны, вея история учит нас, что человек, как отдельная личность, стремится именно к хаосу. Он хочет быть сам по себе. Он хочет делать только то, что ему делать хочется. Он постоянно галдит, что от природы свободен. Что там далеко за примерами ходить - возьмите все того же пресловутого Хнойпека!.. Вы понимаете, надеюсь, к чему я клоню? Ведь чем, спрошу я вас, занимались на протяжении всей истории самые лютые тираны? Они же как раз стремились указанный хаос, присущий человеку, эту самую хаотическую аморфную хнойпекомымренность надлежащим образом упорядочить, организовать, оформить, выстроить - желательно, в одну колонну, - нацелить в одну точку и вообще уконтрапупить. Или, говоря проще, упупить. И, между прочим, это им, как правило, удавалось! Хотя, правда, лишь на небольшое время и лишь ценой большой крови… Так теперь я вас спрашиваю: кто же на самом деле хороший человек? Тот, кто стремится реализовать хаос - он же свобода, равенство и братство - или тот, кто стремится эту хнойпекомымренность (читай: социальную энтропию!) понизить до минимума? Кто? Вот то-то и оно!

Прекрасный получился период. Сухой, точный и, в то же время, не лишенный страстности… Ну что это он там бубнит - на том конце? Надо же, хамло какое! И работать мешает, и вообще…

С очень неприятным чувством Андрей вдруг обнаружил в ровных рядах внимательных слушателей несколько повернутых к нему затылков. Он присмотрелся. Сомнений не было - затылки. Раз, два… шесть затылков! Он изо всех сил откашлялся и строго постучал костяшками пальцев по оцинкованной поверхности. Это не помогло. Ну, погодите, подумал он с угрозой. Я вас сейчас! Как это будет по-латыни?..

- Куос эго! - рявкнул он. - Вы, кажется, вообразили себе, будто вы что-то там значите? Мы, мол, большие, а вы-де все копошитесь там внизу? Мы, мол, каменные, а вы - плоть гниющая? Мы, дескать, во веки веков, а вы

- прах, однодневки? Вот вам! - он показал им дулю. - Да кто вас помнит-то? Понавозводили вас каким-то давно забытым охломонам… Архимед - подумаешь! Ну, был такой, знаю, голый по улицам бегал безо всякого стыда… Ну и что? При надлежащем уровне цивилизации ему бы яйца за это дело оторвали. Чтобы не бегал. Эврика ему, понимаешь… Или тот же Петр Великий. Ну ладно, царь там, император всей Руси… Видали мы таких. А вот как была его фамилия? А? Не знаете? А памятников-то понаставили! Сочинений понаписали! А студента на экзамене спроси - дай бог, если один из десяти сообразит, какая у него была фамилия. Вот тебе и великий!.. И ведь со всеми с вами так! Либо никто вас вообще не помнит, только глаза лупят, либо, скажем, имя помнят, а фамилию - нет. И наоборот; фамилию помнят - например, премия Каллинги, - а имя… да что там имя! Кто он такой был-то? То ли писатель он был, то ли вообще спекулянт шерстью… Да и кому это надо, сами вы посудите? Ведь если всех вас запоминать, так забудешь, сколько водка стоит.

Теперь он видел перед собой больше десяти затылков. Это было обидно. А Кацман на том конце стола бубнил все громче, все напористей, но все так же неразборчиво.

- Приманка! - заорал Андрей изо всех сил. - Вот что такое ваше хваленое величие! Приманка! Глядит на вас Хнойпек и думает: это надо же, какие люди бывали! Вот я теперь пить брошу, курить брошу, Мымру свою по кустам валять перестану, в библиотеку пойду запишусь и тоже всего этого достигну… То есть это предполагается, что он так должен думать! Но думает-то он, на вас глядючи, совсем не то. И ежели караула вокруг вас не выставить, в загородку вас не взять, так он понавалит вокруг, мелом напишет да и пойдет обратно к своей Мымре, очень довольный. Вот вам и воспитательная функция! Вот вам и память человечества!.. Да на кой хрен, в самом деле, Хнойпеку память? На кой хрен ему вас помнить, скажите вы мне на милость? То есть, конечно, были такие времена, когда помнить вас всех считалось хорошим тоном. Деваться было некуда, запоминали. Александр, мол, Македонский, родился тогда-то, помер тогда-то. Завоеватель. Буцефал. «Графиня, ваш Буцефал притомился, а кстати, не хотите ли вы со мной переспать?» Культурно, образно, по-светски… Теперь, конечно, в школах тоже приходится зубрить. Родился тогда-то, помер тогда-то представитель олигархической верхушки. Эксплуататор. Здесь уж совсем непонятно, кому это нужно. Экзамены, бывало, сдашь - и с плеч долой. «Александр Македонский тоже был великий полководец, но зачем же табуретки ломать?» Фильм был такой, «Чапаев». Смотрели? «Брат умирает - Митька, ухи просит…» Вот и все применения вашему Александру Македонскому…

Андрей замолчал. Все эти разговоры были ни к чему. Никто его не слушал. Перед ним были только затылки - чугунные, каменные, железные, нефритовые… бритые, лысые, курчавые, с косицей, с выщерблинами, а то и вовсе скрытые за кольчугами, шлемами, треуголками… Не нравится, горько подумал он. Правда глаза колет. К песнопениям привыкли, к одам. Егзеги монументум… А что я такого вам сказал? Ну, не врал, конечно, не подличал перед вами - что думал, то и сказал. Я ведь не против величия. Пушкин, Ленин, Эйнштейн… Я идолопоклонства не люблю. Делам надо поклоняться, а не статуям. А может быть, даже и делам поклоняться не надо. Потому что каждый делает, что в его силах. Один - революцию, другой - свистульку. У меня, может, сил только на одну свистульку и хватает, так что же я - говно теперь?..

А голос за желтым туманом знай бубнил свое, и уже были слышны отдельные слова: «…невиданное и необычайное… из катастрофического положения… только вы… заслужило вечной благодарности и вечной славы…» Вот этого я особенно не терплю, подумал Андрей. Особенно я ненавижу, когда вечностями швыряются. Братья навек. Вечная дружба. Навеки вместе. Вечная слава… Откуда они все это берут? Что они видят вечного?

- Хватит врать! - крикнул он через стол. - Совесть надо иметь!

Никто не обратил на него внимания, он повернулся и побрел обратно, чувствуя, как сквозняк пробирает его до костей, вонючий сквозняк, пропитанный испарениями склепа, ржавчины, окислившейся меди… А ведь это не Изя там болтал, вяло подумал он. Изя таких слов сроду не произносил. Зря я на него… Зря я сюда пришел. Зачем меня, собственно, сюда принесло? Наверное, мне показалось, будто я что-то понял. Все-таки мне уже за тридцать, пора разбираться, что к чему. Что за дикая идея - убеждать памятники, что они никому не нужны? Это же все равно, что убеждать людей, что они никому не нужны… Оно, может быть, так и есть, да кто в это поверит?..

Что-то со мной сделалось за последние годы, подумал он. Что-то я утратил… Цель я утратил, вот что. Каких-нибудь пять лет назад я точно знал, зачем нужны те или иные мои действия. А теперь вот - не знаю. Знаю, что Хнойпека следует поставить к стенке. А зачем это - непонятно. То есть, понятно, что тогда мне станет гораздо легче работать, но зачем это нужно - чтобы мне было легче работать? Это ведь только мне одному и нужно. Для себя. Сколько лет я уже живу для себя… Это, наверное, правильно: за меня для меня никто жить не станет, самому приходится позаботиться. Но ведь скучно это, тоскливо, сил нет… И выбора нет, подумал он. Вот что я понял. Ничего человек не может и не умеет. Одно он может и умеет - жить для себя. Он даже зубами скрипнул от безнадежной ясности и определенности этой мысли.

Он вышел из склепа в тень колонн и зажмурился. Желтая раскаленная площадь, утыканная пустыми постаментами, лежала перед ним. Оттуда волнами накатывал жар, как из печи. Жар, жажда, изнурение… Это был мир, в котором надлежало жить и, следовательно, действовать.

Изя спал, уткнувшись лбом в раскрытый томик, вытянувшись на каменных плитах в тени. На штанах сзади у него зияла прореха, ноги в стоптанных башмаках были неестественно вывернуты. Потом от него разило за версту. Немой был тут же - сидел на корточках с закрытыми глазами, привалившись спиной к колонне, на коленях у него лежал автомат.

- Подъем, - сказал Андрей устало.

Немой раскрыл глаза и встал. Изя приподнял голову и поглядел на Андрея сквозь заплывшие веки.

- Где Пак? - спросил Андрей, озираясь.

Изя сел, вцепился скрюченными пальцами в пыльную шевелюру и принялся ожесточенно чесаться.

- Ч-черт… - пробормотал он невнятно. - Слушай, жрать же хочется невыносимо… Сколько можно?

- Сейчас пойдем, - сказал ему Андрей. Он все озирался. - Где Пак?

- Поше-ауэтекуу, - ответил Изя, неистово зевая. - Ф-фу, разморило совершенно к чертям…

- Куда пошел?

- В библиотеку пошел, - Изя вскочил, подобрал свой томик и принялся запихивать его в мешок. - Мы решили, что он пока отберет книги… Сколько это сейчас времени? У меня, вроде, остановились…

Андрей взглянул на часы.

- Три, - сказал он. - Пошли.

- Может, пожрем сначала? - предложил Изя нерешительно.

- На ходу, - сказал Андрей.

Он испытывал какое-то смутное беспокойство. Что-то ему не нравилось. Что-то было не так. Он взял у Немого автомат и, заранее щурясь, шагнул на раскаленные ступеньки.

- Ну вот… - ворчал позади Изя. - Теперь - жрать на ходу… Я его как честный человек дожидался, а он толком пожрать не дает… Немой, дай-ка сюда мешок…

Андрей, не оглядываясь, быстро шел между постаментами. Ему тоже хотелось есть, внутри так и сосало, но что-то толкало его идти и идти быстро. Он поудобнее пристроил ремень автомата на плечо и снова мельком посмотрел на часы. Было все те же три часа без одной минуты. Он поднес запястье к уху. Часы стояли.

- Эй, господин советник! - позвал его Изя. - Держи.

Андрей приостановился и принял у него две галеты, проложенные жирной консервированной свининой. Изя уже смачно хрумкал и причмокивал. Рассматривая на ходу сандвич - откуда половчее кусать, - Андрей спросил:

- Когда Пак ушел?

- Да почти сразу же и ушел, - сказал Изя с набитым ртом. - Мы с ним осмотрели этот пантеон, ничего интересного не обнаружили, вот он и отправился.

- Зря, - сказал Андрей. Он понял, что его беспокоило.

- Что - зря?

Андрей не ответил.

Никакого Пака в библиотеке не оказалось. Он, конечно, сюда и не думал заходить. Книги валялись грудой, как и раньше.

- Странно… - сказал Изя, растерянно вертя головой. - Он же сказал, что отберет все по социологии…

- «Он сказал, он сказал…» - сквозь зубы проговорил Андрей. Он пнул носком башмака подвернувшийся под ноги пухлый том, повернулся и сбежал по лестнице. Обвел все-таки, в конце концов. Обвел косоглазый. Еврей дальневосточный… Он сам толком не понимал, в чем заключается хитрость дальневосточного еврея, но всеми фибрами души чувствовал: обвел!

Теперь они шли, прижимаясь к стенам, - Андрей по правой стороне улицы, Немой, который тоже понял, что дело дрянь, - по левой. Изя полез было на середину, но Андрей так на него гаркнул, что архивариус опрометью вернулся к нему и пошел след в след, возмущенно сопя и презрительно фыркая. Видимость была - метров пятьдесят, а дальше улица представлялась словно бы в аквариуме - все там мутно дрожало, отсвечивало, поблескивало, и даже вроде бы какие-то водоросли струились над мостовой.

Когда они поравнялись с кинотеатром, Немой вдруг остановился. Андрей, следивший за ним краем глаза, остановился тоже. Немой стоял неподвижно, он словно к чему-то прислушивался, держа обнаженный тесак в опущенной руке.

- Гарью несет… - тихонько проговорил сзади Изя.

И Андрей сейчас же почувствовал запах гари. Вот оно, подумал он, стискивая зубы.

Немой поднял руку с тесаком, махнул вдоль улицы и двинулся дальше. Они прошли еще метров двести со всей возможной осторожностью. Запах гари усиливался. Запах горячего металла, тлеющего тряпья, солярки и еще какие-то сладковатые, почти вкусные запахи. Что же там произошло? - думал Андрей, стискивая зубы до хруста в висках. Что он там учинил? - твердил он в тоске. Что там горит? Это же там горит, несомненно… И тут он увидел Пака.

Он сразу подумал, что это Пак, потому что на трупе была знакомая куртка из выцветшей голубой саржи. Ни у кого в лагере больше не было такой куртки. Кореец лежал на углу, разбросав ноги, уронивши голову на самодельный короткоствольный автомат. Ствол автомата был направлен вдоль улицы в сторону лагеря. Пак был какой-то непривычно толстый, словно раздутый, и кисти рук у него были черно-синие и лоснились.

Андрей еще не успел как следует понять, что же он на самом деле видит, как Изя с каким-то карканьем оттолкнул его, бросился, отдавив ему ногу, через перекресток и упал рядом с трупом на колени. Андрей сглотнул и посмотрел в сторону Немого. Немой энергично кивал и показывал тесаком куда-то вперед, и Андрей увидел там, на самой граница видимости, еще одно тело. Кто-то там лежал еще посередине улицы, тоже толстый и черный, а сквозь марево видно было теперь, как поднимается над крышами искаженный рефракцией столб серого дыма.

Опустив автомат, Андрей пересек перекресток. Изя уже поднялся с колен, и, подойдя, Андрей сразу понял - почему: от трупа в голубой сарже невыносимо тянуло сладким и тошным.

- Боже мой… - проговорил Изя, поворачивая к Андрею залитое потом помертвевшее лицо. - Они же его убили, подонки… Они же все вместе его одного не стоят…

Андрей мельком взглянул под ноги, на страшную раздутую куклу с черной язвой вместо затылка. Солнце тускло отсвечивало на россыпи медных гильз. Андрей обошел Изю и, больше уже не прячась, не пригибаясь, зашагал наискосок через улицу к следующей раздутой кукле, над которой уже сидел на корточках Немой.

Этот лежал на спине, и хотя лицо у него было чудовищно вспухшее и черное, Андрей узнал его: это был один из геологов, заместитель Кехады по съемке - Тэд Камински. Особенно страшно было, что он в одних трусах и почему-то в ватнике, какие носили водители. Видимо, ему попало в спину, и очередь прошила его насквозь - на груди телогрейка была вся в дырах, и из дыр торчали клочья серой ваты. Шагах в пяти валялся автомат без обоймы.

Немой тронул Андрея за плечо и указал вперед. Там, приткнувшись к стене на правой стороне улицы, скорчился еще один труп. Оказалось, это был Пермяк. Его убило, видимо, на середине улицы, там еще оставалось на булыжнике высохшее черное пятно, но он, мучаясь, пополз к стене, оставляя за собой густой черный след, и там, у стены, мучаясь, умер, подвернув голову и изо всех сил обхватив руками разорванный пулями живот.

Они здесь убивали друг друга в приступе неистовой ярости, как взбесившиеся хищники, как остервеневшие тарантулы, как обезумевшие от голода крысы. Как люди.

Поперек ближайшего к лагерю немощеного переулка на засохших нечистотах валялся Тевосян. Он гнался за трактором, который свернул в этот переулок и уходил к обрыву, коверкая спекшуюся землю торопливыми гусеницами. Тевосян гнался за ним от самого лагеря, стреляя на ходу, а с трактора стреляли по нему и здесь, на перекрестке, где в ту ночь стояла статуя с жабьей харей, в него попали, и он остался лежать, оскалив желтые зубы, в своем испачканном пылью, нечистотами и кровью солдатском мундирчике. Но перед смертью, а может быть, и после смерти, он попал тоже: на полпути к обрыву, вцепившись скрюченными пальцами в раскрошенную гусеницами землю, вздутой горой громоздился сержант Фогель, и дальше трактор шел уже без него - до самого обрыва и вниз, в пропасть.

В лагере лениво догорала волокуша. По исковерканным простреленным бочкам, иссиня-черным от жара, еще бегали чадные язычки оранжевого пламени, и медленно поднимались в тусклое небо клубы жирного дыма. Из черной спекшейся кучи на волокуше торчали чьи-то горелые ноги, и тянуло том самым вкусным запахом, от которого теперь тошнило.

Из окна комнаты картографов свисал голый труп Рулье - длинные волосатые руки его почти касались тротуара, а на тротуаре валялся автомат. Вокруг окна вся стена была избита и исковеркана пулями, а на противоположной стороне улицы лежали друг на друге скошенные одной очередью Василенко и Палотти. Оружия возле них не было, а на усохшем лице Василенко сохранилось выражение безмерного изумления и испуга.

Второго геолога, второго картографа и зампотеха Эллизауэра расстреляли, поставив к той же стене. Так они и лежали рядком под пробитой пулями дверью - Эллизауэр в кальсонах, остальные - голые.

А в самом центре этой смердящей гекатомбы, прямо посередине улицы, на длинном столе с алюминиевыми ножками, покрытый британским флагом спокойно лежал, сложивши руки на груди, полковник Сент-Джеймс, в парадном мундире, при всех орденах, все такой же сухой, невозмутимый и даже иронически улыбающийся. Рядом, привалившись к ножке стола, уткнувшись седой головой в мостовую, лежал Даган - тоже в парадном мундире - и в руке у него была зажата сломанная трость полковника.

И это было все. Шестеро солдат, в том число и Хнойпек, инженер Кехада, приблудная девка Мымра и второй трактор со второй волокушей - исчезли. Остались трупы, осталось сваленное горой геологическое оборудование, осталось несколько автоматов в пирамиде. И смрад. И жирная копоть. И удушающая вонь жареного мяса от догорающей волокуши. Андрей ввалился в свою комнату, упал в кресло и со стоном уронил голову на руки. Все было кончено. Навсегда. И не было спасения от боли, и не было спасения от стыда, и не было спасения от смерти.

…Я привел их сюда. Я. Я их бросил здесь одних, трус, подонок. Отдохнуть захотелось. От рыл ихних отдохнуть захотелось вонючке, чистоплюю, слизняку… Полковник, ах, полковник! Нельзя было умирать, нельзя!.. Если бы я не ушел, он бы не умер. Если бы он не умер, никто бы здесь и пикнуть не посмел. Звери, звери… Гиены! Стрелять надо было, стрелять!..

Он снова протяжно застонал и заерзал мокрой щекой по рукаву. В библиотеках прохлаждался… речи статуям произносил… раздолбай, трепло, все прогадил, все растерял… Ну и подыхай теперь, сволочь! Никто не заплачет. На кой хрен ты такой кому нужен?.. Но страшно ведь, страшно… Гонялись друг за другом, стреляли - в лежащих стреляли, в мертвых стреляли, к стенке ставили с руганью, с мордобоем… До чего же вы дошли, ребята, а? До чего я вас довел?.. И зачем? Зачем?!

Он ударил по столешнице стиснутыми кулаками, выпрямился, обтер лицо ладонью. Было слышно, как за окном невнятно и страшно вскрикивает Изя, и Немой успокаивающе курлыкает, словно голубь. Не хочу жить, подумал Андрей. Не хочу. К черту все это… Он поднялся из-за стола - туда, к Изе, к людям

- и вдруг увидел перед собой раскрытый журнал экспедиции. Он с отвращением оттолкнул его от себя, но тут же заметил, что последняя страница исписана не его рукой. Он снова сел и стал читать.

Кехада писал:

«День 31-й. Вчера, утром 30-го дня экспедиции, советник Воронин с архивариусом Кацманом и эмигрантом Паком отправились на рекогносцировку с расчетом возвратиться в лагерь к отбою, но не возвратились. Сегодня в 14 часов 30 минут скоропостижно, от сердечного приступа, скончался временно исполняющий обязанности начальника экспедиции полковник Сент-Джеймс. Поскольку советник Воронин до сих пор из рекогносцировки не возвратился, принимаю командование экспедицией на себя. Подпись: заместитель начальника экспедиции по науке Д. Кехада, 31-й день экспедиции, 15 часов 45 мин.».

Далее следовала обычная муть о расходе продовольствия и воды, о температуре, о ветре, а также приказ о назначении сержанта Фогеля начальником по военной части, выговор зампотеху Эллизауэру за медлительность и приказ ему же - максимально форсировать ремонт второго трактора. Дальше Кехада писал:

«Я намерен завтра провести торжественные похороны безвременно усопшего полковника Сент-Джеймса и сразу же после церемонии выслать хорошо вооруженный отряд на поиски рекогносцировочной группы советника Воронина. Буде исчезнувшая группа не обнаружится, я намерен отдать приказ о возвращении, поскольку считаю дальнейшее продвижение вперед еще более бессмысленным, нежели раньше».

«День 32-й. Рекогносцировочная группа не вернулась. За безобразную драку, учиненную минувшей ночью, картографа Рули и рядовых Хнойпека и Тевосяна предупреждаю в последний раз и лишаю на день водного пайка…»

Дальше на бумаге шел чернильный зигзаг с брызгами, и записи на этом кончались. Видимо, на улице поднялась стрельба, Кехада выскочил и больше уже не возвращался.

Андрей перечитал записи дважды. Да, Кехада, ты этого хотел. Чего хотел, то и получил. А я все на Пака грешил, царство ему небесное… Он, прикусив губу, зажмурился, когда перед глазами его снова встала раздутая кукла в синей выцветшей куртке, и вдруг до него дошло: тридцать второй день. Как - тридцать второй? Тридцатый! Вчера я записывал за двадцать восьмой… Он торопливо перебросил страницу. Да. Двадцать восьмой… И трупы эти раздутые - они же лежат уже несколько суток… Господи, да что же это?.. Один, два… Какое же сегодня число? Ведь мы же сегодня утром ушли!

И он вспомнил жаркую, уставленную пустыми постаментами площадь, и ледяную тьму пантеона, и слепые статуи за бесконечно длинным столом… Это было давно. Это было очень давно. Да-а… Закрутила, значит, завертела гадская сила, заморочила, одурманила меня… Я же мог в тот же день вернуться, полковника живого бы застал, не допустил бы…

Дверь распахнулась, и в комнату шагнул не похожий на себя Изя - весь словно высохший, с вытянутым костистым лицом, угрюмый, озлобленный, точно и не он только что как женщина вскрикивал под окнами. Он швырнул в угол полупустой мешок, сел в кресло напротив Андрея и сказал:

- Трупы лежат не меньше трех дней. Что происходит, ты понимаешь?

Андрей молча толкнул ему через стол журнал. Изя жадно схватил, разом проглотил записи, поднял на Андрея красные глаза.

Андрей сказал, криво усмехаясь:

- Эксперимент есть Эксперимент.

- Дрянь корявая, паршивая… - сказал Изя с ненавистью и отвращением. Он еще раз проглядел записи и бросил журнал на стол. - С-суки!

- По-моему, это нас на площади скрутило, - сказал Андрей. - Где постаменты…

Изя кивнул, откинулся в кресле и, задрав бороду, закрыл глаза.

- Ну, что будем делать, советник? - спросил он.

Андрей молчал.

- Ты мне только стреляться не вздумай! - сказал Изя. - Знаю я тебя… Комсомольца… Орленка…

Андрей снова криво усмехнулся и потянул себя за воротник.

- Слушай, - проговорил он. - Пойдем отсюда куда-нибудь…

Изя открыл глаза и уставился на него.

- Смрад из окна… - сказал Андрей с трудом. - Не могу…

- Пошли ко мне, - сказал Изя.

В коридоре Немой поднялся им навстречу. Андрей взял его за голую мускулистую руку и потянул за собой. Все вместе они вошли в Изину комнату. Окна здесь глядели на другую улицу. За окнами, над низкими крышами уходила ввысь Желтая Стена. Здесь совсем не было смрада, и было почему-то даже прохладно, только вот сесть было негде - весь пол и все сплошняком было завалено бумагой и книгами.

- На пол, на пол садись, - сказал Изя, а сам повалился на свою развороченную грязную постель. - Давай думать, - сказал он. - Я подыхать не собираюсь. У меня здесь еще куча дел.

- А чего думать? - сказал Андрей угрюмо. - Все равно… Воды нет, увезли, а жратва вся сгорела. Дороги назад нет - через пустыню нам не пройти… Даже если мы этих гадов догоним… Да нет - где нам их догнать, несколько дней прошло… - он помолчал. - Если бы воду найти… Далеко до этой твоей водокачки?

- Километров двадцать, - сказал Изя. - Или тридцать.

- Если ночью идти, по холодку…

- Ночью идти нельзя, - сказал Изя. - Темно. И волки.

- Здесь нет волков, - возразил Андрей.

- Откуда ты знаешь?

- Ну, тогда давай стреляться к чертовой матери, - сказал Андрей.

Он уже знал, что не будет стреляться. Он хотел жить. Никогда раньше он не знал, что можно так сильно хотеть жить.

- Ну ладно, - сказал Изя. - А если серьезно?

- А если серьезно, то я хочу жить. И я выживу. Мне теперь на все наплевать. Мы теперь с тобой вдвоем, понял? Мы теперь с тобой должны выжить, и все. И провались они все к чертовой матери. Просто найдем воду и будем около нее жить.

- Правильно, - сказал Изя. Он сел на кровати, запустил руку под рубаху и принялся скрестись. - Днем будем пить воду, а по ночам я буду тебя поя…ть.

Андрей посмотрел на него, не понимая.

- Ты можешь еще что-нибудь предложить? - спросил он.

- Пока нет. Все правильно - сначала надо найти воду. Без воды нам карачун. А что дальше - там посмотрим… Я вот что сейчас думаю. По всему видно, что они драпали отсюда опрометью, сразу после бойни. Страшно стало. Повалились на волокушу и - газу! Надо бы в доме пошарить - наверняка здесь и вода, и жратва найдутся…

Он хотел еще что-то сказать, но остановился с разинутым ртом. Глаза его выкатились.

- Гляди, гляди! - сказал он испуганным шепотом.

Андрей стремительно повернулся к окну.

Сначала он ничего особенного не заметил, он только услышал - какое-то отдаленное громыхание, словно обвал, словно где-то камни сыпались… Потом глаза его уловили некое движение на желтом вертикальном склоне над крышами.

Сверху, из голубоватой белесой мглы, куда уходил мир, быстро катилось острием вниз странное треугольное облако. Оно двигалось с неимоверной высоты и было еще очень далеко от подножья стены, но уже можно было различить, что на острие бешено крутится, налетая на невидимые выступы и подскакивая, какое-то тяжелое тело мучительно знакомых очертаний. При каждом ударе от этого тела отлетали куски и продолжали падать рядом, веером летело каменное крошево, и вспухали клубы светлой пыли, втягиваясь в облако, образуя его, расходясь углом, как бурун за кормой быстроходного катера, а отдаленный громыхающий гул стал громче и распался на отдельные удары, пробный треск обломков о монолит, грозное шуршание гигантского оползня…

- Трактор! - перехваченным голосом произнес Изя.

Андрей понял его только в самую последнюю секунду, когда изувеченная, истерзанная машина стремительно нырнула за крыши, пол под ногами дрогнул от страшного удара, столбом взвилась кирпичная пыль, взлетели на воздух обломки, клочья жести - через мгновение все это скрылось под лавиной желтого обвала.

Они еще долго молчали, прислушиваясь, как там гремит, трещит, хрустит, перекатывается, и пол под ногами все вздрагивал, а над крышами уже ничего не было видно за неподвижным желтым облаком.

- Ничего себе! - сказал Изя. - Как их туда занесло?

- Кого? - тупо спросил Андрей.

- Это же наш трактор, балда!

- Какой наш трактор? Который удрал?

Изя помолчал, изо всех сил сандаля нос грязными пальцами.

- Не знаю, - сказал он. - Не понимаю ничего… А ты понимаешь? - спросил он вдруг, повернувшись к Немому.

Тот равнодушно кивнул. Изя с досадой ударил себя по коленям, но тут Немой сделал странный жест: протянул перед собой указательный палец, круто опустил его к полу, а затем поднял выше головы, описавши в воздухе вытянутое кольцо.

- Ну? - жадно сказал Изя. - Ну?

Немой пожал плечами и повторил тот же жест. И Андрей вдруг вспомнил - вспомнил и сразу все понял.

- «Падающие Звезды»! - сказал он. - Это ж надо же!.. - Он горько рассмеялся. - Надо же, когда я это понял!..

- Что ты понял? - заорал Изя. - Какие звезды?

Андрей, все еще смеясь, махнул рукой.

- Плевать, - сказал он. - Плевать, плевать и плевать! Какое нам теперь до этого дело? Хватит болтать, Кацман! Нам выжить надо, понимаешь ты? Выжить! В этом гнусном неправдоподобном мире! Нам вода нужна, Кацман!..

- Подожди, подожди… - пробормотал Изя.

- Я ничего больше не хочу! - заорал Андрей, тряся сжатыми кулаками. - Я не желаю больше ничего понимать! Не желаю ничего узнавать!.. Ведь там трупы валяются, Кацман! Трупы!.. Они ведь тоже жить хотели, Кацман! А теперь просто вздулись и гниют!

Изя, выпятив бороду, слез с кровати, схватил Андрея за куртку и с силой посадил на пол.

- Тихо! - сказал он, страшно сопя. - По морде тебе дать? Сейчас дам. Баба!

Андрей скрипнул зубами и замолчал. Изя отдуваясь вернулся на койку и снова принялся скрестись.

- Трупов он не видал… - ворчал он. - Мира этого он не видал… Баба.

Андрей, уткнувшись лицом в ладони, давил и затаптывал в себе бессмысленный отвратительный вой. Но краем сознания он уже понимал, что с ним сейчас происходит, и это помогало. Очень страшно было: быть здесь, среди мертвецов, еще вроде бы живым, но на самом-то деле уже мертвым… Изя говорил что-то, но он не слушал. Потом его отпустило.

- Что ты говоришь? - спросил он, отнимая руки от лица.

- Я говорю, что пойду пошарю у солдатни, а ты пошарь у интеллигенции. И в комнате у Кехады пошарь - у него там где-то геологический эн-зэ должен храниться… Не дрейфь, перезимуем…

В этот момент погасло солнце.

- М-мать! Вот некстати! - сказал Изя. - Теперь фонарь надо искать… Подожди-ка, ведь твой фонарь у меня должен быть…

- Часы, - сказал Андрей с трудом. - Часы надо поставить…

Он поднес запястье к глазам, разглядел фосфоресцирующие стрелки и поставил их на двенадцать ноль-ноль. Изя, ругаясь сквозь зубы, возился в темноте, двигал зачем-то койку, шуршал бумагой. Потом чиркнула и разгорелась спичка. Изя стоял посредине комнаты на карачках и водил спичкой из стороны в сторону.

- Ну чего вы расселись, мать вашу!.. - заорал он. - Фонарь ищите! Живее, а то у меня спичек всего три штуки!..

Андрей нехотя поднялся, но Немой уже нашел фонарь, поднял стекло и передал Изе. Стало светлее. Изя, сосредоточенно шевеля бородой, регулировал горелку. Руки у него были крюки, горелка не желала регулироваться. Немой, весь лоснящийся от пота, вернулся в угол, сел на корточки и оттуда жалобно и преданно глядел на Андрея распахнутыми глазами ребенка. Воинство. Огрызки битой армии…

- Дай сюда фонарь, - сказал Андрей.

Он отобрал у Изи фонарь, наладил горелку и приказал:

- Пошли.

Он толкнул дверь в комнату полковника. Окна здесь были плотно закрыты, стекла целы, и поэтому смрада совсем не чувствовалось. Пахло табаком и одеколоном. Полковником.

Все было аккуратно прибрано, два упакованных чемодана отсвечивали добротной кожей, походная раскладная койка застелена была без единой морщинки, в головах на гвозде висела портупея с кобурой и фуражка с громадным козырьком. На громоздком комоде в углу стоял на войлочном кружке газовый фонарь, рядом - коробок спичек, стопка книг, футляр с биноклем…

Андрей поставил свой фонарь на стол и еще раз огляделся. Поднос с флягой и перевернутыми стаканчиками оказался на полке пустого стеллажа.

- Подай, - сказал он Немому.

Немой кинулся, схватил и поставил поднос на стол, рядом с фонарем. Андрей разлил коньяк по стаканчикам. Стаканчиков было всего два, и для себя он наполнил колпачок фляжки.

- Берите, - сказал он. - За жизнь.

Изя одобрительно посмотрел на него, взял стаканчик, понюхал с видом знатока.

- Это вещь! - сказал он. - За жизнь, значит?.. Да разве это жизнь? - он хихикнул, чокнулся с Немым и выпил. Глаза его увлажнились. - Хорошо-о… - слегка осипшим голосом проговорил он.

Немой тоже выпил - как воду, без всякого интереса. А Андрей все еще стоял с полным колпачком и пить не торопился. Что-то ему еще хотелось сказать, он и сам не знал толком - что. Какой-то очередной большой этап заканчивался и начинался новый. И хотя ничего хорошего от завтрашнего дня ожидать не приходилось, завтрашний день все-таки был реальностью - особенно ощутимой потому, что это будет, может быть, один из очень и очень немногих оставшихся дней. Это было совсем не знакомое Андрею и очень острое ощущение.

Но он так и не придумал, что еще сказать, - только повторил: «За жизнь» - и выпил.

Потом он зажег газовый фонарь полковника и вручил его Изе, пообещав:

- Если и этот раскокаешь, борода безрукая, надаю по шее…

Изя, оскорбленно ворча, удалился, а Андрей все медлил уходить, рассеянно оглядывая комнату. Следовало бы, конечно, пошарить здесь - наверняка у Дагана хранилась для полковника какая-нибудь заначка, - но шарить именно здесь почему-то казалось… стыдным, что ли?

- Не стесняйтесь, Андрей, не стесняйтесь, - услыхал он вдруг знакомый голос. - Мертвым ничего не нужно.

Немой сидел на краю стола, болтая ногой, и это уже был не Немой, точнее - не совсем Немой. Он по-прежнему был в одних штанах и с тесаком на широком поясе, но кожа его стала теперь сухой и матовой, лицо округлилось, на щеках проступил здоровый персиковый румянец. Это был Наставник - собственной персоной, - и Андрей впервые при виде него не ощутил ни радости, ни надежды, ни подъема. Он ощутил досаду и неловкость.

- Опять вы… - проворчал он, поворачиваясь к Наставнику спиной. - Давненько не видались…

Он подошел к окну и, прижавшись лбом к теплому стеклу, стал смотреть во тьму, слабо озаряемую огоньками догорающей волокуши.

- А мы тут, как видите, помирать собрались…

- Зачем же помирать? - бодро произнес Наставник. - Надо жить! Умереть, знаете ли, никогда не поздно и всегда рано, не так ли?

- А если мы не найдем воды?

- Вы ее найдете. Всегда находили и теперь найдете.

- Хорошо. Найдем. Жить около нее всю жизнь? Зачем же тогда жить?

- А зачем вообще жить?

- Вот и я все думаю: а зачем жить? Глупую я прожил жизнь, Наставник. Дурацкую какую-то… Болтался все время как дерьмо в проруби - ни вверх, ни вниз. Сначала за идеи какие-то сражался, потом - за дефицитные ковры, а потом совсем уже ополоумел… Людей вот погубил…

- Ну-ну-ну, это несерьезно, - сказал Наставник. - Люди всегда гибнут. При чем же тут вы?.. Вы начинаете новый этап, Андрей, и на мой взгляд - решающий этап. В известном смысле даже хорошо, что все получилось именно так. Рано или поздно все это с неизбежностью должно было произойти. Ведь экспедиция была обречена. Но вы могли бы погибнуть, так и не перейдя этого важного рубежа…

- Что же это за рубеж, интересно? - произнес Андрей, усмехаясь. Он повернулся к Наставнику лицом. - Идеи уже были - всякая там возня вокруг общественного блага и прочая муть для молокососов… Карьеру я уже делал, хватит, спасибо, посидел в начальниках… Так что же еще может со мной случиться?

- Понимание! - сказал Наставник, чуть повысив голос.

- Что - понимание? Понимание чего?

- Понимание, - повторил Наставник. - Вот чего у вас еще никогда не было - понимания!

- Понимания этого вашего у меня теперь вот сколько! - Андрей постукал себя ребром ладони по кадыку. - Все на свете я теперь понимаю. Тридцать лет до этого понимания доходил и вот теперь дошел. Никому я не нужен, и никто никому не нужен. Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване - никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться - лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно - ваше понимание, и больше понимать мне нечего… Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать?..

Наставник кивал.

- Именно, - сказал он. - Это и есть последний рубеж: что делать с пониманием? Как с ним жить? Жить-то ведь все равно надо!

- Жить надо, когда понимания нет! - с тихой яростью сказал Андрей. - А с пониманием надо умирать! И если бы я не был таким трусом… если бы не вопила так во мне проклятая протоплазма, я бы знал, что делать. Я бы веревку выбрал - покрепче…

Он замолчал.

Наставник взял флягу, осторожно наполнил один стаканчик, другой и задумчиво завинтил колпачок.

- Ну, начнем с того, что вы не трус, - сказал он. - И веревкой вы не воспользовались вовсе не потому, что вам страшно… Где-то в подсознании, и не так уж глубоко, уверяю вас, сидит в вас надежда - более того, уверенность, - что можно жить и с пониманием. И неплохо жить. Интересно. - Он ногтем стал двигать к Андрею по столу один из стаканчиков. - Вспомните-ка, как отец заставлял вас прочесть «Войну миров» - как вы не хотели, как вы злились, как вы засовывали проклятую книжку под диван, чтобы вернуться к иллюстрированному «Барону Мюнхгаузену»… Вам было скучно от Уэллса, вам было от него тошно, вы не знали, на кой ляд он вам сдался, вы хотели без него… А потом вы прочли эту книжку двенадцать раз, выучили наизусть, рисовали к ней иллюстрации и пытались даже писать продолжение…

- Ну и что? - угрюмо сказал Андрей.

- И такое было с вами не однажды! - сказал Наставник. - И будет еще не раз. В вас только что вбили понимание, и вам от него тошно, вы не знаете, на кой оно вам ляд, вы хотите без него… - Он взял свой стаканчик. - За продолжение! - сказал он.

И Андрей шагнул к столу, и взял свою рюмку, и поднес ее к губам, с привычным облегчением чувствуя, как снова рассеиваются все угрюмые сомнения и уже брезжит что-то впереди, в непроницаемой, казалось бы, тьме, и сейчас надо выпить, и бодро стукнуть пустой рюмкой по столу, и сказать что-нибудь энергичное, бодрое, и взяться за дело, но в этот момент кто-то третий, кто до сих пор всегда молчал, все тридцать лет молчал - то ли спал, то ли пьяный лежал, то ли наплевать ему было - вдруг хихикнул и произнес одно бессмысленное слово: «Ти-ли-ли, ти-ли-ли!..»

Андрей выплеснул коньяк на пол, бросил стаканчик на поднос и сказал, засунув руки в карманы:

- А ведь я еще кое-что понял, Наставник… Пейте, пейте на здоровье, мне не хочется, - не мог он больше смотреть на это румяное лицо. Он повернулся к нему спиной и снова отошел к окну. - Поддакиваете много, господин Наставник. Слишком уж вы беспардонно поддакиваете мне, господин Воронин-второй, совесть моя желтая, резиновая, пользованный ты презерватив… Все тебе, Воронин, ладно, все тебе, родимый, хорошо. Главное, чтобы все мы были здоровы, а они нехай все подохнут. Жратвы вот не хватит, Кацмана пристрелю, а? Милое дело!..

Дверь у него за спиной скрипнула. Он обернулся. Комната была пуста. И стаканчики были пусты, и фляга была пуста, и в груди было как-то пусто, словно вырезали оттуда что-то большое и привычное. То ли опухоль. То ли сердце…

И уже привыкая к этому новому ощущению, Андрей подошел к койке полковника, снял с гвоздя ремень с пистолетом, изо всех сил запоясался и передвинул кобуру на живот.

- На память, - громко сказал он белоснежной подушке.

Часть шестая. Исход

Солнце было в зените. Медный от пыли диск висел в центре белесого, нечистого неба, ублюдочная тень корчилась и топорщилась под самыми подошвами, то серая и размытая, то вдруг словно оживающая, обретающая резкость очертаний, наливающаяся чернотой и тогда особенно уродливая. Никакой дороги здесь и в помине не было - была бугристая серо-желтая сухая глина, растрескавшаяся, убитая, твердая, как камень, и до того голая, что совершенно не понятно было, откуда здесь берется такая масса пыли.

Ветер, слава богу, дул в спину. Где-то далеко позади он засасывал в себя неисчислимые тонны гнусной раскаленной пороши и с тупым упорством волочил ее вдоль выжженного солнцем выступа, зажатого между пропастью и Желтой стеной, то выбрасывая ее крутящимся протуберанцем до самого неба, то скручивая туго в гибкие, почти кокетливые, лебединые шеи смерчей, то просто катил клубящимся валом, а потом, вдруг остервенев, швырял колючую муку в спины, в волосы, хлестал, зверея, по мокрому от пота затылку, стегал по рукам, по ушам, набивал карманы, сыпал за шиворот…

Ничего здесь не было, давно уже ничего не было. А может быть, и никогда. Солнце, глина, ветер. Только иногда пронесется, крутясь и подпрыгивая кривляющимся скоморохом, колючий скелет куста, выдранного с корнем бог знает где позади. Ни капли воды, никаких признаков жизни. И только пыль, пыль, пыль, пыль…

Время от времени глина под ногами куда-то пропадала, и начиналось сплошное каменное крошево. Здесь все было раскалено, как в аду. То справа, то слева начинали выглядывать из клубов несущейся пыли гигантские обломки скал - седые, словно мукой припорошенные. Ветер и жара придавали им самые странные и неожиданные очертания, и было страшно, что они вот так - то появляются, то вновь исчезают, как призраки, словно играют в свои каменные прятки. А щебень под ногами становился все крупнее, и вдруг россыпь кончалась, и снова под ногами звенела глина.

Камни вели себя очень плохо. Они выворачивались из-под ноги, они норовили поглубже вонзиться в подошву, проткнуть ее, добраться до живого тела. Глина вела себя поприличнее, но и она делала все, что могла. Она вдруг вспучивалась плешивыми холмами, она устраивала ни с того ни с сего дурацкие косогоры, она расступалась в глубокие крутые овраги, где на дне невозможно было дышать от застоявшейся тысячелетней жары… Она тоже играла в свою игру, в свое глиняное «замри-отомри», учиняла метаморфозы в меру своей скудной глиняной фантазии. Все здесь играло в свои игры. И все

- в одни ворота…

- Эй, Андрей! - сипло позвал Изя. - Андрюха-а!..

- Чего тебе? - через плечо спросил Андрей и остановился.

Тележка, вихляясь на разболтанных колесиках, по инерции накатила на него и ударила под коленки.

- Смотри!..

Изя стоял шагах в десяти позади и показывал что-то в протянутой руке.

- Что это? - спросил Андрей без особого интереса.

Изя налег на постромки и, не опуская руки, подкатил свою тележку к Андрею. Андрей смотрел, как он идет, - страшный, в бороде по грудь, со вставшей дыбом, серой от пыли шевелюрой, в неимоверно драной куртке, сквозь дыры которой проглядывало волосатое мокрое тело. Бахрома его порток едва прикрывала колени, а правый башмак вопиял о каше, выставляя на свет грязные пальцы со сломанными черными ногтями… Корифей духа. Жрец и апостол вечного храма культуры…

- Расческа! - торжественно провозгласил Изя, приблизившись.

Расческа была из самых дешевых - пластмассовая, со сломанными зубьями, - не расческа даже, а обломок расчески, и у места облома можно было еще разобрать какой-то ГОСТ, но пластмасса была выбелена многими десятилетиями солнечного жара и жестоко изъедена пылевой коростой.

- Ну вот, - сказал Андрей. - А ты все галдишь: никто до нас, никто до нас.

- И совсем я не так галдю, - сказал Изя миролюбиво. - Давай посидим, а?

- Ну, посидим, - согласился Андрей без всякого энтузиазма, и Изя тут же, не снимая постромок, плюхнулся задом прямо на землю и принялся засовывать обломок расчески в нагрудный карман.

Андрей поставил свою тележку поперек ветра, сбросил постромки и уселся, прислонившись спиной и затылком к горячим канистрам. Ветра сразу же стало заметно меньше, но зато теперь голая глина немилосердно жгла ягодицы сквозь ветхую ткань.

- Где же твой резервуар? - сказал он с презрением. - Трепло.

- Иш-щи, иш-щи! - откликнулся Изя. - Должон быть!

- Это еще что такое?

- А это такой анекдот, про купца, - объяснил Изя с охотой. - Пошел один купец в публичный дом…

- Ну, поехали! - сказал Андрей. - Все об ей? Угомона на тебя нет, Кацман, ей-богу!..

- Я угомона себе позволить не могу, - объявил Изя. - Я должен быть готов при первой же возможности.

- Сдохнем мы тут с тобой, - сказал Андрей.

- Ни боже мой! И не думай, и не мысли!

- Да я и не думаю, - сказал Андрей.

Это была правда. Мысль о неизбежной, конечно, смерти очень редко теперь приходила ему в голову. Черт его знает, в чем тут было дело. То ли острота этого ощущения обреченности уже совсем притупилась, то ли плоть уже настолько высохла и изнемогла, что перестала орать и вопить и только еле-еле сипела где-то на пороге слышимости… А может быть, количество перешло, наконец, в качество, и начало действовать постоянное присутствие Изи с его почти неестественным равнодушием к смерти, которая все ходила около них кругами, то приближаясь почти вплотную, то вдруг снова удаляясь, но никогда не упуская их из виду… Так или иначе, но вот уже много дней Андрей если и заговаривал о неизбежном конце, то только для того, чтобы снова и снова убедиться в своем растущем равнодушии к нему.

- Что ты говоришь? - переспросил он.

- Я говорю: ты, главное, не бойся здесь подохнуть…

- Да ты мне это уже сто раз говорил. Я уже давным-давно не боюсь, а ты все знай долдонишь свое…

- Ну и хорошо, - мирно сказал Изя. Он вытянул ноги. - Чем бы это мне подошву подвязать? - осведомился он глубокомысленно. - Отвалится ведь в ближайший же кол времени…

- А вон конец от постромок отрежь и подвяжи… Дать тебе ножик?

Некоторое время Изя молча созерцал торчащие пальцы.

- Ладно, - сказал он наконец. - Совсем отвалится - тогда… Может, хлебнем по глотку?

- Ручки зябнуть, ножки зябнуть? - сказал Андрей и сразу вспомнил дядю Юру. Дядя Юра вспоминался теперь с трудом. Он был из другой жизни.

- Не пора ли нам дерябнуть? - с живостью подхватил Изя, искательно заглядывая Андрею в глаза.

- Фигу тебе! - сказал Андрей с удовольствием. - Знаешь, какой водицы хлебни? Которую ты где-то там вычитал. Наврал ведь мне про резервуар, да?

Как он и ожидал, Изя немедленно взбеленился.

- Иди ты на хер! Что я тебе - гувернантка?

- Ну, значит, рукопись твоя наврала…

- Дурак, - сказал Изя с прозрением. - Рукописи не врут. Это тебе не книги. Надо только уметь их читать…

- Ну, значит, читать ты не умеешь…

Изя только посмотрел на него и сейчас же завозился, поднимаясь.

- Всякое говно здесь будет… - бормотал он. - А ну вставай! Резервуар хочешь? Тогда нечего рассиживаться… Вставай, говорю!

Ветер, ликуя, хлестнул колючками по ушам и радостно, как веселый пес, запылил кругами над плешивой глиной, а глина с натугой двинулась навстречу и некоторое время вела себя смирно, словно собиралась с силами, а потом начала опрокидываться косогором…

Понять бы все-таки до конца, куда меня несет черт, подумал Андрей. Всю жизнь меня куда-то несет - не сидится мне на месте, дураку… Главное, ведь смысла никакого уже нет. Раньше все-таки всегда бывал какой-то смысл. Ну, пусть даже самый мизерный, пусть даже завиральный, но все-таки, когда меня били, скажем, по морде, я всегда мог сказать себе: это ничего, это - во имя, это - борьба…

…Всему на свете цена - дерьмо, сказал Изя. (Это было в Хрустальном Дворце, они только что поели курятины, жаренной под давлением, и теперь лежали на ярких синтетических матрасиках на краю бассейна с прозрачной подсвеченной водой.) Всему на свете цена - дерьмо, сказал Изя, ковыряя в зубах хорошо отмытым пальцем. Всем этим вашим пахарям, всем этим токарям, всем вашим блюмингам, крекингам, ветвистым пшеницам, лазерам и мазерам. Все это - дерьмо, удобрения. Все это проходит. Либо просто проходит без следа и навсегда, либо проходит потому, что превращается. Все это кажется важным только потому, что большинство считает это важным. А большинство считает это важным потому, что стремится набить брюхо и усладить свою плоть ценой наименьших усилий. Но если подумать, кому какое дело до большинства? Я лично против него ничего не имею, я сам в известном смысле большинство. Но меня большинство не интересует. История большинства имеет начало и конец. Вначале большинство жрет то, что ему дают. А в конце оно всю свою жизнь занимается проблемой выбора, что бы такое выбрать пожрать этакое? Еще не жратое?.. Ну, до этого пока еще далековато, сказал Андрей. Не так далеко, как ты воображаешь, возразил Изя. А если даже и далеко, то не в этом дело. Важно, что есть начало и есть конец… Все, что имеет начало, имеет и конец, сказал Андрей. Правильно, правильно, сказал Изя нетерпеливо. Но я ведь говорю о масштабах истории, а не о масштабах Вселенной. История большинства имеет конец, а вот история меньшинства закончится только вместе со Вселенной… Элитарист ты паршивый, лениво сказал ему Андрей, поднялся со своего коврика и бухнулся в бассейн. Он долго плавал, фыркал в прохладной воде и, ныряя на самое дно, где вода была ледяная, жадно глотал ее там, как рыба…

…Нет, конечно, не глотал. Это я бы сейчас глотал. Господи, как бы я глотал! Я бы весь бассейн выглотал, Изе бы не оставил - пусть резервуар ищет…

Справа, из-за серо-желтых клубов, выглянули какие-то руины - полуобвалившаяся глухая стена, щетинистая от пыльных растений, остатки неуклюжей четвероугольной башни.

- Ну вот, пожалуйста, - сказал Андрей, останавливаясь. - А ты говоришь: никто до нас…

- Да не говорил я этого никогда, балда стоеросовая! - просипел Изя. - Я говорил…

- Слушай, а может, резервуар - здесь?

- Очень может быть, - сказал Изя.

- Пойдем посмотрим.

Они сбросили постромки и побрели к развалинам.

- Хо! - сказал Изя. - Норманнская крепость! Девятый век…

- Воду, воду ищи, - сказал Андрей.

- Иди ты со своей водой! - сказал Изя с сердцем. Глаза его округлились, выкатились, давно забытым жестом он полез под бороду искать свою бородавку. - Норманны… - бормотал он. - Надо же… Интересно, чем их сюда заманили?

Цепляясь лохмотьями за колючки, они преодолели пролом в стене и оказались в затишье. На четырехугольной гладкой площади возвышалось низкое строение с рухнувшей крышей.

- Союз меча и гнева… - бормотал Изя, торопливо устремляясь к дверному проему. - То-то же я ни хрена не понимал, что это за союз… откуда здесь меч какой-то… Так разве сообразишь такое?..

В доме было полное запустение, полное и древнее. Вековое. Провалившиеся стропила перемещались с обломками сгнивших досок - остатков длинного, во всю длину дома, стола. Все было пыльное, трухлявое, истлевшее, а вдоль стены слева тянулись такие же пыльные трухлявые скамьи. Не переставая бормотать, Изя полез копаться в этой груде тлена, а Андрей выбрался наружу и пошел вокруг дома.

Очень скоро он наткнулся на то, что было когда-то резервуаром - огромная круглая яма, выложенная каменными плитами. Сейчас камни эти были сухие, как сама пустыня, но когда-то вода здесь, без сомнения, была: глина на краю ямы, твердая как цемент, сохранила глубокие отпечатки обутых ног и собачьих лап. Худо дело, подумал Андрей. Былой ужас взял его за сердце и сейчас же отпустил: на противоположном конце ямы звездой распластались по глине широкие лохматые листья «женьшеня». Андрей трусцой побежал к ним вокруг ямы, на бегу нашаривая в кармане нож.

Несколько минут, пыхтя, обливаясь потом, он неистово ковырял ножом и ногтями окаменелую глину, отгребал крошки и снова ковырял, а потом, ухватившись обеими руками за толстое основание корня - холодное, сырое, мощное, - потянул сильно, но осторожно, так, чтобы, упаси бог, не обломилось бы где-нибудь посередине.

Корень был из больших - сантиметров семьдесят длиной, а толщиной в кулак - белый, чистый, лоснящийся. Прижав его к щеке обоими руками, Андрей пошел к Изе, но по дороге не удержался - вгрызся в сочную хрусткую плоть, с наслаждением принялся жевать, стараясь не торопиться, стараясь разжевывать как можно тщательнее, чтобы не потерять зря ни единой капли этой восхитительной мятной горечи, от которой во рту и во всем теле становится свежо и прохладно, как в утреннем лесу, а голова делается ясной, и больше ничего не страшно, и можно сдвинуть горы…

Потом они сидели на пороге дома и радостно вгрызались, и хрустели, и чавкали, весело подмигивая друг другу с набитыми ртами, а ветер разочарованно выл у них над головами и не мог достать до них. Снова они его обманули - не дали поиграть костями на плешивой глине. Теперь снова можно было помериться силами.

Они выпили по два глотка из горячей канистры, впряглись в свои тележки и зашагали дальше. И идти теперь было легко, Изя не отставал больше, а вышагивал рядом, - шлепая полуоторванной подметкой.

- Я там, между прочим, еще один кустик приметил, - сказал Андрей. - Маленький. На обратном пути…

- Зря, - сказал Изя. - Надо было сожрать.

- Мало тебе?

- А чего добру пропадать?

- Не пропадет, - сказал Андрей. - На обратном пути пригодится.

- Да не будет никакого обратного пути!

- Этого, брат, никто не знает, - сказал Андрей. - Ты мне лучше вот что скажи: вода еще будет?

Изя задрал голову и посмотрел на солнце.

- В зените, - сообщил он. - Или почти в зените. Ты как полагаешь, господин астроном?

- Похоже.

- Скоро начнется самое интересное, - сказал Изя.

- Да что тут такого интересного может быть? Ну, перевалим мы через нулевую точку. Ну, пойдем к Антигороду…

- Откуда ты знаешь?

- Об Антигороде?

- Нет. Почему ты думаешь, что мы вот так просто перевалим и пойдем?

- Да ни хрена я об этом не думаю, - сказал Андрей. - Я о воде думаю.

- Господи, твоя воля! В нулевой точке - начало мира, ты понимаешь? А он - о воде!..

Андрей не ответил. Начался подъем на очередной бугор, идти стало трудно, постромки врезались в плечи. Хорошая штука «женьшень», подумал Андрей. Откуда мы о нем знаем?.. Пак рассказывал? Кажется… А, нет! Мымра как-то притащила в лагерь несколько корней и принялась поедать, а солдаты отобрали у нее и сами попробовали. Да. Все они потом ходили гоголем, а Мымру валяли всю ночь до утра… А Пак уже потом рассказывал, что этот «женьшень», как и настоящий женьшень, попадается очень редко. Он растет в тех местах, где когда-то была вода, и очень хорош при упадке сил. Только вот хранить его нельзя, есть надо немедленно, потому что через час или даже меньше корень вянет и становится чуть ли не ядовитым… Около Павильона было много этого «женьшеня», целый огород… Вот там мы его наелись от пуза, и все язвы у Изи прошли за одну ночь. Хорошо было у Павильона. А Изя все разглагольствовал там насчет здания культуры…

…Все прочее - это только строительные леса у стен храма, говорил он. Все лучшее, что придумало человечество за сто тысяч лет, все главное, что оно поняло и до чего додумалось, идет на этот храм. Через тысячелетия своей истории, воюя, голодая, впадая в рабство и восставая, жря и совокупляясь, несет человечество, само об этом по подозревая, этот храм на мутном гребне своей волны. Случается, оно вдруг замечает на себе этот храм, спохватывается и тогда либо принимается разносить этот храм по кирпичикам, либо судорожно поклоняться ему, либо строить другой храм, по соседству и в поношение, но никогда оно толком не понимает, с чем имеет дело, и, отчаявшись как-то применить храм тем или иным манером, очень скоро отвлекается на свои, так называемые насущные нужды: начинает что-нибудь уже тридцать три раза деленное делить заново, кого-нибудь распинать, кого-нибудь превозносить - а храм знай себе все растет и растет из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, и ни разрушить его, ни окончательно унизить невозможно… Самое забавное, говорил Изя, что каждый кирпичик этого храма, каждая вечная книга, каждая вечная мелодия, каждый неповторимый архитектурный силуэт несут в себе спрессованный опыт этого самого человечества, мысли его и мысли о нем, идеи о целях и противоречиях его существования; что каким бы он ни казался отдельным от всех сиюминутных интересов этого стада самоедных свиней, он, в то же время и всегда, неотделим от этого стада и немыслим без него… И еще забавно, говорил Изя, что храм этот никто, собственно, не строит сознательно. Его нельзя спланировать заранее на бумаге или в некоем гениальном мозгу, он растет сам собою, безошибочно вбирая в себя все лучшее, что порождает человеческая история… Ты, может быть, думаешь, спрашивал Изя язвительно, что сами непосредственные строители этого храма - не свиньи? Господи, да еще какие свиньи иногда! Вор и подлец Бенвенуто Челлини, беспробудный пьяница Хемингуэй, педераст Чайковский, шизофреник и черносотенец Достоевский, домушник и висельник Франсуа Вийон… Господи, да порядочные люди среди них скорее редкость! Но они, как коралловые полипы, не ведают, что творят. И все человечество - так же. Поколение за поколением жрут, наслаждаются, хищничают, убивают, дохнут - ан, глядишь, - целый коралловый атолл вырос, да какой прекрасный! Да какой прочный!.. Ну ладно, сказал ему Андрей. Ну - храм. Единственная непреходящая ценность. Ладно. А мы все тогда при чем? Я-то тогда здесь при чем?..

- Стой! - Изя схватил его за постромку. - Подожди. Камни.

Действительно, камни здесь были удобные - округлые, плоские, словно затвердевшие коровьи лепешки.

- Очередной храм возводить? - проговорил Андрей, ухмыляясь.

Он отбросил постромки, шагнул в сторону и подхватил ближайший камень. Камень был именно такой, какой требовался для фундамента, - снизу буграстый, колючий, сверху - гладкий, обточенный пылью и ветром. Андрей уложил его на сравнительно ровную россыпь мелкого щебня, втер его, двигая плечами, поглубже и попрочнее и пошел за следующим.

Выкладывая фундамент, он испытывал что-то вроде удовлетворения: как-никак, это была все-таки работа, не бессмысленные движения ногами, а дело, совершаемое с определенной целью. Можно было оспаривать эту цель, можно было объявить Изю психопатом и маньяком (каковым он, конечно, и был)… А можно было вот так, камень за камнем, выкладывать по возможности ровную площадку для фундамента.

Изя рядом пыхтел и кряхтел, ворочая самые большие камни, спотыкался, совсем отодрал подошву, а когда фундамент был готов, поскакал к своей тележке и извлек очередной экземпляр своего «Путеводителя».

Когда в Хрустальном Дворце они окончательно поняли и почти поверили, что больше никогда и никого не встретят по пути на север, Изя засел за пишмашинку и со сверхъестественной быстротой написал «Путеводитель по бредовому миру». Потом он сам размножил этот «Путеводитель» на диковинном копировальном автомате (в Хрустальном Дворце было до черта самых разнообразных и удивительных автоматов), сам запаял все пятьдесят экземпляров в конверты из странного прозрачного и очень прочного материала под названием «полиэтиленовая пленка» и доверху загрузил свою тележку, едва оставив место для мешка с сухарями… А теперь вот этих конвертов осталось у него всего штук десять, а может быть, и меньше.

- Сколько их у тебя еще осталось? - спросил Андрей.

Изя, пристраивая конверт в центре фундамента, рассеянно ответил:

- А хрен его знает… Мало. Давай камни.

И они снова принялись таскать камни, и скоро над конвертом выросла пирамида метра в полтора высотой. Выглядела она в этой безлюдной пустыне довольно странно, но чтобы она выглядела еще более странно, Изя полил камни ядовито-красной краской из огромного тюбика, который нашел на складе под Башней. Потом он отошел к тележке, уселся и принялся приматывать оторвавшуюся подошву обрывком веревки. При этом он то и дело поглядывал на свою пирамиду, и на лице его сомнение и неуверенность сменялись постепенно удовлетворением и все нарастающей гордостью.

- А?! - сказал он Андрею, совершенно уже раздувшись и напыжась. - Даже полный дурак мимо не пройдет - сообразит, что это не зря…

- Ага, - сказал Андрей, присаживаясь рядом на корточки. - То-то тебе будет много пользы, что дурак эту пирамиду раскопает.

- Ничего, ничего, - проворчал Изя. - Дурак - тоже существо разумное. Сам не поймет - другим расскажет… - Он вдруг оживился. - Возьми, например, мифы! Как известно, дураков - подавляющее большинство, а это значит, что всякому интересному событию свидетелем был, как правило, именно дурак. Зрю: миф есть описание действительного события в восприятии дурака и в обработке поэта. А?!

Андрей не ответил. Он смотрел на пирамиду. Ветер осторожно подбирался к ней, неуверенно пылил вокруг, слабо посвистывал в щелях между камнями, и Андрей вдруг очень ясно представил себе бесконечные километры, оставшиеся позади, и протянувшийся по этим километрам реденький пунктир таких вот пирамид, отданных ветру и времени… И еще он представил себе, как к этой вот пирамиде подползает на карачках иссушенный, словно мумия, путник, подыхающий от голода и жажды… как он неистово, обламывая ногти, ворочает и расталкивает эти камни, а воспаленное воображение уже рисует ему там, под камнями, тайник с едой и водой… У Андрея вырвался истерический смешок. Вот уж тут бы я обязательно застрелился. Невозможно такое перенести…

- Ты чего? - подозрительно спросил Изя.

- Ничего, ничего, все в порядке, - сказал Андрей и поднялся.

Изя тоже встал и некоторое время критически смотрел на пирамиду.

- Ничего смешного здесь нет! - объявил он. Он потопал ногой, обмотанной лохматой веревкой. - На первое время сойдет, - сообщил он. - Пошли?

- Пошли.

Андрей впрягся в тележку, а Изя все-таки не удержался и еще раз обошел вокруг своей пирамиды. Он явно тоже что-то представлял себе сейчас, какие-то картины, и картины эти льстили его натуре, он украдкой улыбался, потирал руки и шумно пыхтел в усы.

- Ну и вид у тебя! - сказал Андрей, не удержавшись. - Ну прямо, как у жабы. Навалил икры и теперь от гордости опомниться не можешь. Или как у кеты.

- Но-но! - сказал Изя, продевая руки в постромки. - Кета после этого дела подыхает…

- Вот именно, - сказал Андрей.

- Но-но! - грозно сказал Изя, и они двинулись дальше.

Потом Изя вдруг спросил:

- А ты кету едал?

- Навалом, - сказал Андрей. - Под водку, знаешь, как идет? Или бутерброды к чаю… А что?

- Так… - сказал Изя. - А вот мои дочки ее уже не пробовали.

- Дочки? - удивился Андрей. - У тебя есть дочки?

- Целых три, - сказал Изя. - И ни одна не знает, что такое кета. Я им объяснил, что кета и осетрина - это такие вымершие рыбы. Наподобие ихтиозавров. А они будут то же самое рассказывать своим детям про селедку…

Он говорил еще что-то, но Андрей, пораженный, его не слушал. Вот тебе и на! Три дочки! У Изи! Шесть лет я его знаю, и мне даже в голову не приходило ничего подобного. Как же он тогда решился - сюда? Ай да Изя… Черт знает, какие люди на свете бывают… Нет, ребята, подумал он. Все правильно и все верно: никакой нормальный человек до этой пирамиды не доберется. Нормальный человек, как до Хрустального Дворца дойдет, так там на всю жизнь и останется. Видел я их там - нормальных людей… Хари от задницы не отличишь… Нет, ребята, если сюда кто и доберется, так только какой-нибудь Изя-номер-два… И как он раскопает эту пирамиду, как разорвет конверт, так сразу про все и забудет - так и умрет здесь, читаючи… Хотя, с другой стороны, меня ведь сюда занесло?.. Чего для? На Башне было хорошо. В Павильоне - и того лучше. А уж в Хрустальном Дворце… Как в Хрустальном Дворце, я никогда еще не жил и жить больше не буду… Ну хорошо - Изя. У него шило в ж…, ему на одном месте не сидится. А если бы не было со мной Изи - ушел бы я оттуда или остался? Вопрос!..

…Почему мы должны идти вперед? - спрашивал Изя на Плантации, а черномазые девчонки, гладкие, титястые, сидели рядом и смирно слушали нас. Почему мы все-таки и несмотря ни на что должны идти вперед? - разглагольствовал Изя, рассеянно поглаживая ближайшую по атласному колену. А потому, что позади у нас - либо смерть, либо скука, которая тоже есть смерть. Неужели тебе мало этого простого рассуждения? Ведь мы же первые, понимаешь ты это? Ведь ни один человек еще не прошел этого мира из конца в конец: от джунглей и болот - до самого нуля… А может быть, вообще вся эта затея только для того и затеяна, чтобы нашелся такой человек?.. Чтобы прошел он от и до?.. Зачем? - угрюмо спрашивал Андрей. Откуда я знаю - зачем? - возмущался Изя. А зачем строится храм? Ясно, что храм - это единственная видимая цель, а зачем - это некорректный вопрос. У человека должна быть цель, он без цели не умеет, на то ему и разум дан. Если цели у него нет, он ее придумывает… Вот и ты придумал, сказал Андрей, непременно тебе нужно пройти от и до. Подумаешь - цель!.. Я ее не придумывал, сказал Изя, она у меня одна-единственная. Мне выбирать не из чего. Либо цель, либо бесцельность - вот как у нас с тобой дела обстоят… А чего же ты мне голову забиваешь своим храмом, сказал Андрей, храм-то твой здесь при чем?.. Очень даже при чем, с удовольствием, словно только того и ждал, парировал Изя, храм, дорогой ты мой Андрюшечка, это не только вечные книги, не только вечная музыка. Этак у нас получится, что храм начали строить только после Гуттенберга или, как вас учили, после Ивана Федорова. Нет, голубчик, храм строится еще и из поступков. Если угодно, храм поступками цементируется, держится ими, стоит на них. С поступков все началось. Сначала поступок, потом - легенда, а уже только потом - все остальное. Натурально, имеется в виду поступок необыкновенный, не лезущий в рамки, необъяснимый, если угодно. Вот ведь с чего храм-то начинался - с нетривиального поступка!.. С героического, короче говоря, заметил Андрей, презрительно усмехаясь. Ну, пусть так, пусть с героического, снисходительно согласился Изя. То есть ты у нас получаешься герой, сказал Андрей, в герои, значит, рвешься. Синдбад-Мореход и могучий Улисс… А ты дурачок, сказал Изя. Ласково сказал, без всякого намерения оскорбить. Уверяю тебя, дружок, что Улисс не рвался в герои. Он просто был героем - натура у него была такая, не мог он иначе. Ты вот не можешь говно есть - тошнит, а ему тошно было сидеть царьком в занюханной своей Итаке. Я ведь вижу, ты меня жалеешь - маньяк, мол, психованный… Вижу, вижу. А тебе жалеть меня не надо. Тебе завидовать мне надо. Потому что я знаю совершенно точно: что храм строится, что ничего серьезного, кроме этого, в истории не происходит, что в жизни у меня только одна задача - храм этот оберегать и богатства его приумножать. Я, конечно, не Гомер и не Пушкин - кирпич в стену мне не заложить. Но я - Кацман! И храм этот - во мне, а значит, и я - часть храма, значит, с моим осознанием себя храм увеличился еще на одну человеческую душу. И это уже прекрасно. Пусть я даже ни крошки не вложу в стену… Хотя я, конечно, постараюсь вложить, уж будь уверен. Это будет наверняка очень маленькая крупинка, хуже того - крупинка эта со временем, может быть, просто отвалится, не пригодится для храма, но в любом случае я знаю: храм во мне был и был крепок и мною тоже… Ничего я этого не понимаю, сказал Андрей. Путано излагаешь. Религия какая-то: храм, дух… Ну еще бы, сказал Изя, раз это не бутылка водки и не полуторный матрас, значит, это обязательно религия. Что ты ерепенишься? Ты же сам мне все уши прогундел, что потерял вот почву под ногами, что висишь в безвоздушном пространстве… Правильно, висишь. Так и должно было с тобой случиться. Со всяким мало-мальски мыслящим человеком это в конце концов, случается… Так вот я и даю тебе почву. Самую твердую, какая только может быть. Хочешь - становись обеими ногами, не хочешь - иди к херам! Но уж тогда не гунди!.. Ты мне не почву подсовываешь, сказал Андрей, ты мне облако какое-то бесформенное подсовываешь! Ну ладно. Ну, пусть я все понял про твой храм. Только мне-то что от этого? В строители твоего храма я не гожусь - тоже, прямо скажем, не Гомер… Но у тебя-то храм хоть в душе есть, ты без него не можешь - я же вижу, как ты по миру бегаешь, что твой молодой щенок, ко всему жадно принюхиваешься, что ни попадется - облизываешь или пробуешь на зуб! Я вот вижу, как ты читаешь. Ты можешь двадцать четыре часа в сутки читать… и, между прочим, все при этом запоминаешь… А я ничего этого не могу. Читать - люблю, но в меру все-таки. Музыку слушать - пожалуйста. Очень люблю слушать музыку. Но тоже не двадцать же четыре часа! И память у меня самая обыкновенная - не могу я ее обогатить всеми сокровищами, которые накопило человечество… Даже если бы я только этим и занимался - все равно не могу. В одно ухо у меня залетает, из другого выскакивает. Так что мне теперь от твоего храма?.. Ну правильно, ну верно, сказал Изя. Я же не спорю. Храм - это же не всякому дано… Я же не спорю, что это достояние меньшинства, дело натуры человеческой… Но ты послушай. Я тебе сейчас расскажу, как мне это представляется. У храма есть, Изя принялся загибать пальцы, строители. Это те, кто его возводит. Затем, скажем, м-м-м… тьфу, черт, слово не подберу, лезет все религиозная терминология… Ну ладно, пускай - жрецы. Это те, кто носит его в себе. Те, через души которых он растет и в душах которых существует… И есть потребители - те, кто, так сказать, вкушает от него… Так вот Пушкин - это строитель. Я - это жрец. А ты - потребитель… И не кривись, дурак! Это же очень здорово! Ведь храм без потребителя был бы вообще лишен человеческого смысла. Ты, балда, подумай, как тебе повезло! Ведь это же нужны годы и годы специальной обработки, промывания мозгов, хитроумнейшие системы обмана, чтобы подвигнуть тебя, потребителя, на разрушение храма… А уж такого, каким ты стал теперь, и вообще нельзя на такое дело толкнуть, разве что под угрозой смерти!.. Ты подумай, сундук ты с клопами, ведь такие, как ты, - это же тоже малейшее меньшинство! Большинству ведь только мигни, разреши только - с гиком пойдут крушить ломами, факелами пойдут жечь… было уже такое, неоднократно было! И будет, наверное, еще не раз!.. А ты жалуешься! Да ведь если вообще можно поставить вопрос: для чего храм? - ответ будет один-единственный: для тебя!..

- Андрюх! - позвал Изя знакомым противным тоном. - А может, хватанем?

Они были на самой верхушке здоровенного бугра. Слева, где обрыв, все было затянуто сплошной мутной пеленой бешено несущейся пыли, а справа почему-то прояснело, и видна была Желтая Стена - не ровная и гладкая, как в пределах Города, а вся в могучих складках и морщинах, словно кора чудовищного дерева. Внизу впереди начиналось ровное, как стол, белое каменное поле - не щебенка, а цельный камень, сплошной монолит - и тянулось это поле, насколько хватал глаз, и покачивались над ним в полукилометре от бугра два тощих смерча - один желтый, другой черный…

- Это что-то новенькое, - сказал Андрей, прищурившись. - Смотри-ка - сплошной камень…

- А? Да, пожалуй… Слушай, давай по стаканчику - четыре часа уже…

- Давай, - согласился Андрей. - Только спустимся сначала.

Они спустились с бугра, освободились от постромок, и Андрей потащил из своей коляски раскаленную канистру. Канистра зацепилась за ремень автомата, потом за мешок с остатками сухарной крошки, но Андрей все-таки выволок ее и, зажав между колен, откупорил. Изя приплясывал рядом, держа наготове две пластмассовые кружки.

- Соль достань, - сказал Андрей.

Изя сразу перестал плясать.

- Да брось ты… - заныл он. - Зачем? Давай так дернем…

- Без соли не получишь, - сказал Андрей утомленно.

- Тогда давай так, - сказал Изя, осененный новой мыслью. Он уже поставил кружки на камень и рылся в своей коляске. - Тогда давай я свою соль просто так съем, а потом водой запью…

- Господи, - сказал пораженный Андрей. - Ну, ладно, давай так.

Он разлил по половине кружки горячей, пахнущей железом воды, принял у Изи пакетик с солью и сказал:

- Давай язык.

Он высыпал щепотку соли на толстый обложенный Изин язык и смотрел, как Изя морщится, давится, жадно протягивая руку к кружке, а потом подсолил свою воду и стал ее пить маленькими скупыми глотками, не испытывая никакого удовольствия, как лекарство.

- Хорошо! - сказал Изя, крякнув. - Только мало. А?

Андрей кивнул. Выпитая вода сразу же выступила потом, и во рту осталось все, как было, без малейшего облегчения. Он приподнял канистру, прикидывая. На пару дней, наверное, еще хватит, а потом… А потом еще что-нибудь найдется, сказал он себе со злостью. Эксперимент есть Эксперимент. Жить не дадут, но и подохнуть - тоже… Он бросил взгляд на белое, пышущее жаром плато, расстилавшееся впереди, покусал сухую губу и принялся устанавливать канистру обратно в коляску. Изя снова присел и опять перебинтовывал свою подошву.

- А ты знаешь, - пропыхтел он, - и в самом дело какое-то странное место… Что-то я такого даже и не припомню… - Он поглядел на солнце, прикрывшись ладонью. - В зените, - сказал он. - Ей-богу, в зените. Что-то будет… Да выброси ты к черту эту железяку, что ты с ней возишься?!

Андрей аккуратно пристраивал автомат около канистры.

- Без этой железяки мы бы за Павильоном костей бы с тобой не собрали, - напомнил он.

- Так то - за Павильоном! - возразил Изя. - С тех пор мы с тобой уже пятую неделю идем, и даже мух не видно…

- Ладно, - сказал Андрей. - Не тебе тащить… Пошли.

Каменное плато оказалось на удивление гладким. Коляски катились по нему как по асфальту - только колесики повизгивали. Но жара стала еще страшнее. Белый камень швырял солнце обратно, и глазам теперь не было никакого спасения. Пятки жгло, будто башмаков не было вовсе, а вот пыли, как это ни странно, нисколько не уменьшилось. Если уж мы здесь не загнемся, думал Андрей, тогда - жить нам вечно… Он шел сильно сощурившись, а потом закрыл глаза совсем. Стало немного легче. Так вот я и пойду, подумал он. А глаза буду открывать через каждые, скажем, двадцать шагов. Или через тридцать… Гляну - и дальше…

Из очень похожего белого камня был выложен подвал Башни. Только там было прохладно и полутемно, а вдоль стен стояли во множестве ящики толстого картона, набитые почему-то разным скобяным товаром. Здесь были гвозди, шурупы, болты любых размеров, банки с клеями и красками, бутыли с разноцветными лаками, столярный и слесарный инструмент, завернутые в промасленную бумагу шарикоподшипники… Съестного не нашлось ничего, но в углу из обрезка ржавой трубы, торчащего в стене, текла и уходила под землю тонкая струйка холодной и невероятно вкусной воды…

…Все в твоей системе хорошо, - сказал Андрей, в двадцатый раз подставляя кружку под струю. - Одно мне не нравится. Не люблю я, когда людей делят на важных и неважных. Неправильно это. Гнусно. Стоит храм, а вокруг него быдло бессмысленное кишит. «Человек есть душонка, обремененная трупом!» Пусть даже оно на самом деле так и есть. Все равно это неправильно. Менять это надо к чертовой матери…

…А я разве говорю, что не надо? - вскинулся Изя. - Конечно, хорошо бы было этот порядочек переменить. Только как? До сих же пор все попытки изменить это положение, сделать человеческое поле ровным, всех поставить на один уровень, чтобы было все правильно и справедливо, все эти попытки кончались уничтожением храма, чтобы не возвышался, да отрубанием торчащих над общим уровнем голов. И все. И над выровненным полем быстро-быстро, как раковая опухоль, начинала расти зловонная пирамида новой политической элиты, еще более омерзительной, чем старая… А других путей, знаешь ли, пока не придумано. Конечно, все эти эксцессы хода истории не меняли и храма полностью уничтожить не могли, но светлых голов было порублено предостаточно.

…Знаю, - сказал Андрей. - Все равно. Все равно мерзко. Всякая элита - это гнусно…

…Ну, извини! - возразил Изя. - Вот если бы ты сказал: всякая элита, владеющая судьбами и жизнями других людей, - это гнусно, - вот тут я бы с тобой согласился. А элита в себе, элита для себя самой - кому она мешает? Она раздражает - до бешенства, до неистовства! - это другое дело, но ведь раздражать - это одна из ее функций… А полное равенство - это же болото, застой. Спасибо надо сказать матушке-природе, что такого быть не может - полного равенства… Ты меня пойми, Андрей, я ведь не предлагаю систему переустройства мира! Я такой системы не знаю, да и не верю, что она существует. Слишком много всяких систем было перепробовано, а все осталось в общем по-прежнему… Я предлагаю всего только цель существования… тьфу, да и не предлагаю даже, запутал ты меня. Я открыл в себе и для себя эту цель - цель моего существования, понимаешь? Моего и мне подобных… Я ведь и говорю-то об этом только с тобой и только теперь, потому что мне жалко стало тебя - вижу, что созрел человек, сжег все, чему поклонялся, а чему теперь поклоняться - не знает. А ты ведь без поклонения не можешь, ты это с молоком матери всосал - необходимость поклонения чему-нибудь или кому-нибудь. Тебе же навсегда вдолбили в голову, что ежели нет идеи, за которую стоит умереть, то тогда и жить не стоит вовсе. А ведь такие, как ты, добравшись до окончательного понимания, на страшные вещи способны. Либо он пустит себе пулю в лоб, либо подлецом сверхъестественным сделается

- убежденным подлецом, принципиальным, бескорыстным подлецом, понимаешь?.. Либо и того хуже: начнет мстить миру за то, что мир таков, каков он есть в действительности, а не согласуется с каким-нибудь там предначертанным идеалом… А идея храма, между прочим, хороша еще и тем, что умирать за нее просто-таки противопоказано. За нее жить надо. Каждый день жить, изо всех сил и на всю катушку…

…Да, наверное, - сказал Андрей. - Наверное, все это так и есть. И все-таки эта идея еще не моя!..

Андрей остановился и крепко взял Изю за рукав. Изя тотчас же открыл глаза и спросил испуганно:

- Что? Что такое?

- Помолчи, - сказал Андрей сквозь зубы.

Что-то там было впереди. Что-то двигалось - не крутилось столбом, не стелилось над самым камнем, а двигалось сквозь все это. Навстречу.

- Люди, - сказал Изя с восторгом. - Слушай, Андрюха, люди!

- Тихо, скотина, - шепотом сказал Андрей.

Он и сам уже понял, что это люди. Или человек… Нет, кажется, двое. Стоят. Наверное, тоже заметили… Опять ни черта не видно за проклятой пылью.

- Ну вот! - сказал Изя торжествующим шепотом. - А ты все стонал - подохнем…

Андрей осторожно сбросил лямки и попятился к своей коляске, не сводя глаз с неразборчивых теней впереди. Ч-черт, сколько их там, все-таки? И сколько до них отсюда? Метров сто, что ли? Или меньше?.. Он ощупью нашарил в коляске автомат, оттянул затвор и сказал Изе:

- Сдвинь тележки, ложись за них. Прикроешь меня, если что…

Он сунул Изе автомат и, не оборачиваясь, медленно пошел вперед, положив руку на кобуру. Видно было отвратительно. Пристрелит он меня, подумал он об Изе. Прямо в затылок засадит…

Теперь можно было различить, что один из тех тоже идет навстречу - смутный долговязый силуэт в крутящейся пыли. Есть у него оружие или нет? Вот тебе и Антигород. Кто бы мог подумать?.. Ох, не нравится мне, как он руку свою держит!.. Андрей осторожно расстегнул кобуру и взялся за рубчатую рукоятку. Большой палец сам лег на предохранитель. Ничего, все обойдется. Должно обойтись. Главное - не делать резких движений…

Он потянул пистолет из кобуры. Пистолет зацепился. Стало страшно. Он дернул сильнее, потом еще сильнее, потом изо всех сил. Он ясно увидел резкое движение того, что шел ему навстречу (рослый, ободранный, изможденный, до глаз заросший нечистой бородой)… Глупо, подумал он, нажимая спусковой крючок. Был выстрел, была вспышка встречного выстрела, был - кажется - крик Изи… И был удар в грудь, от которого разом погасло солнце…

- Ну, вот, Андрей, - произнес с некоторой торжественностью голос Наставника. - Первый круг вами пройден.

Лампа под зеленым стеклянным абажуром была включена, и на столе в круге света лежала свежая «Ленинградская правда» с большой передовой под названием: «Любовь ленинградцев к товарищу Сталину безгранична». Гудел и бормотал приемник на этажерке за спиной. Мама на кухне побрякивала посудой и разговаривала с соседкой. Пахло жареной рыбой. Во дворе-колодце за окном вопили и галдели ребятишки, шла игра в прятки. Через раскрытую форточку тянуло влажным оттепельным воздухом. Еще минуту назад все это было совсем не таким, как сейчас, - гораздо более обыденным и привычным. Оно было без будущего. Вернее - отдельно от будущего…

Андрей бесцельно разгладил газету и сказал:

- Первый? А почему - первый?

- Потому что их еще много впереди, - произнес голос Наставника.

Тогда Андрей, стараясь не смотреть в ту сторону, откуда доносился голос, поднялся и прислонился плечом к шкафу у окна. Черный колодец двора, слабо освещенный желтыми прямоугольниками окон, был под ним и над ним, а где-то далеко наверху, в совсем уже потемневшем небе горела Вега. Совершенно невозможно было покинуть все это снова, и совершенно - еще более! - невозможно было остаться среди всего этого. Теперь. После всего.

- Изя! Изя! - пронзительно прокричал женский голос в колодце. - Изя, иди уже ужинать!.. Дети, вы не видели Изю?

И детские голоса внизу закричали:

- Иська! Кацман! Иди, тебя матка зовет!..

Андрей, весь напрягшись, сунулся лицом к самому стеклу, всматриваясь в темноту. Но он увидел только неразборчивые тени, шныряющие по мокрому черному дну колодца между громоздящимися поленницами дров.



Страница сформирована за 0.76 сек
SQL запросов: 171