УПП

Цитата момента



Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается.
И всем            спокойно.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как перестать злиться - совет мальчикам: злоба – это всегда бой, всегда поединок. Если хочешь перестать злобствовать, говори себе, что ты уже победил. Заранее.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как жить, когда тебе двенадцать? Взрослые разговоры с подростками»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4469/
Весенний Всесинтоновский Слет-2010

ЧЕРНЫЙ ПЕТУХ

щелкните, и изображение увеличится Ну, кто бы мог подумать, что за один день — да что я говорю, за какой-нибудь час! — весь порядок на нашем дворе полетит вверх ногами? И из-за кого, главное? Из-за обыкновенного петуха!

Да, это было для всех нас полной неожиданностью.

Однако факт остается фактом.

Пошел я как-то на рынок. День был базарный. Но, честное слово, я не собирался ничего покупать. Я просто хотел поглядеть, что люди привезли на базар.

Вот хожу я вдоль прилавков: чем полюбуюсь, что потрогаю, то с тем, то с другим продавцом перекинусь словом.

И вдруг натыкаюсь на коренастую даму в плоской, как блин, шляпе. Она держит под мышкой черного петуха.

Петушище ростом с доброго индюка, а глаза у него красные, как кровь. Посмотрел он на меня внимательно и, сказал бы я, даже умно. Понравился мне этот взгляд. Я потрепал петуха осторожно по щеке. Он – раз! – и клюнул меня в руку.

‑‑ Купите кочетка! – предлагает мне дама в блиноподобной шляпе.

Я отговариваюсь тем, что у меня дома уже есть петух, второй мне, мол, не к чему.

Дама делает вид, что не слышит. Начинает расхваливать своего петуха на все лады. Тычет мне его прямо в глаза, дует ему в перья, чтобы показать, какой он жирный…

Надо признаться, умела эта тетя зубы заговаривать. Мастерица была!

Не успел я оглянуться, как петух уже оказался у меня под мышкой.

Бегу я с ним домой. Бегу что есть духу, потому что покупка моя рвется как ошалелая. Бьет меня крыльями, клюется! А уж кричит, а уж кудахчет — прохожие останавливаются и оборачиваются.

Дотащил я его наконец до своей калитки и пустил во двор. 

Черный петух взмахнул крыльями и кукарекнул. Голос у него оказался звучный — сущая труба. Он пропел еще раз. Поскреб ногой землю — раз, другой. И важно, не спеша, двинулся по двору. Удивительно красивый, переливающийся всеми цветами радуги хвост волочился задним по земле.

Посреди двора черный остановился, снова помахал крыльями, осмотрелся, коротко кукарекнул: «Вот и я!» — доведя тем самым до всеобщего сведения, что отныне начинается его правление.

Началось все с нашего петуха Беляша. Я и ахнуть не успел, как он уже лежал распластанный на земле. Черный сидел на нем и учил его уму-разуму. Соскочил. Взялся за селезня. Так отколошматил беднягу, что тот едва мог пошевельнуться. Тут подвернулась Имка, кошка. Петух – к ней. Кошка – наутек! Петух – за кошкой. Они понеслись по двору. Имка вскочила на забор. И петух – на забор. Имка – на крышу сарая. И он – на сарай. Еле-еле успела кошка протиснуться в узенькую щель между досками. Петух заглянул в щелку, потом сердито забормотал, как индюк:

«Помни, что я тут главный!» - соскочил с сарая.

В мгновение ока Чапа – Фокс и Тупи – большая дворняга спрятались в конуру, и лишь изредка выглядывал оттуда чей-нибудь побелевший от ужаса глаз.

Милый петушок оглядел весь двор – он был пуст, словно кто его хорошо подмел, и в третий раз взмахнул крыльями. В третий раз кукарекнул и направился прямо ко мне.

«А ты кто такой?» - спросил он, исподлобья глядя на меня своими красными бусинами.

И вдруг как прыгнет мне на голову!..

Стыдно признаваться, но улепетывал я в дом не хуже, чем мой Тупи в свою конуру.

С этого дня целых две недели никто из нас не выходил во двор без старого зонтика над головой. Катерина однажды осмелилась пренебречь этой предосторожностью, и пришлось ей целый час просидеть в прачечной. А черный петух – мы назвали его Разбойником – расхаживал взад и вперед перед дверью прачечной мерными шагами, как часовой.

Уйти, снять осаду – этого у него и в мыслях не было. Бедной Катерине пришлось в конце концов надеть на голову бельевую корзину. В этом шлеме она помчалась в кухню.

Чтобы кто-нибудь чужой показался у нас на нашем дворе, об этом и думать не приходилось. Все дела мы улаживали либо на улице, либо в саду, и то как можно дальше от подворья. Ведь Разбойник, стоило ему услышать незнакомый голос, вскакивал на забор. И никогда нельзя было предвидеть, на кого и когда он накинется.

Ни минуты покоя он нам не давал. Разбойник.

Я даже, по правде говоря, не очень удивлялся, когда Катерина все чаще, все настойчивее заговаривала о бульоне с рисом. В этом бульоне, по ее мнению, Разбойнику было самое подходящее место. Не отрицаю, мне было жалко петуха, но жить у себя в доме в вечном страхе – это тоже не особенное удовольствие. Так что я уже готов был примириться с неизбежностью…

Так обстояли дела, когда пришла к нам Эдитка, дочка пана Межвы, сапожника, в чьем ведении находилась обувь обитателей нашего дома.

Я очень любил эту маленькую Эдитку, Личико у нее было круглое, как яблочка, на щеках – ямочки. А веселая она была, как щегленок!

Надо же, чтобы я заметил Эдитку, когда она была уже на середине двора! А там Разбойник как раз вел на водопой куриное стадо и бедного Беляша в том числе…Плелся наш Беляш, низвергнутый куриный владыка, позади всех кур, и вид у него был смиренный и запуганный, как у самой забитой квочки…

‑‑ Эдитка, берегись петуха! – крикнул я в окно.

А сам схватил зонтик, на ходу открыл его и помчался Эдитке на выручку.

Гляжу, Разбойник, по своему обыкновению, уже взмахнул крыльями, кукарекнул и большими шагами двинулся к девочке.

Я обмер: думаю, того и гляди выклюет ей глаза, пока добегу.

‑‑ Эдитка, беги! – кричу.

А она, вместо того, чтобы бежать, преспокойно присела на корточки. Глядит на петуха и смеется во все горло. Смех у нее звонкий-звонкий, как колокольчик, и такой заразительный, что хочешь не хочешь, а засмеешься вместе с ней.

Смотрю, петух остановился. Поглядел на нее одним кровавым глазом, потом другим и как закричит:

«Кукареку!»

Но в этом крике не было угрозы, скорее — удивление. Потом Разбойник закудахтал глухо, словно кто пустую бочку по мосту покатил, и снова приглядывается к девочке. А Эдитка накрошила немного хлеба — в руках у нее была краюшка — и протягивает ладошку к петуху. Разбойник покосился на нее, поглядел на ее протянутую руку и склюнул крошку с ладони. Одну, вторую, третью…

Вид у меня был, должно быть, довольно глупый, потому что Эдитка, взглянув на меня, расхохоталась.

— Я никаких зверей и птиц не боюсь, — говорит. — Бояться — это хуже всего. А если не боишься, самый дикий зверь не тронет! Пойди-ка сюда, Разбойник, я тебе еще хлебца дам, — обращается она к петуху, который тем временем уже отошел к своим курам.

И что вы скажете?

щелкните, и изображение увеличится Разбойник не только послушался Эдитки, но и позволил ей погладить себя по перьям.

Я сбегал домой, захватил там горсть крупы. Присаживаюсь на корточки возле Эдитки и протягиваю руку Разбойнику. Пришлось подождать, пока он наконец смилостивился и поклевал крупы. Но зато с этой минуты у меня с ним установились приличные отношения. Удалось даже помирить с Разбойником Катерину. Отныне, само собой разумеется, в нашем доме прекратились разговоры о курином бульоне с рисом.

Не думайте, однако, что Разбойник полюбил нас. Увы! Он просто позволял нам жить, терпел нас, но и только. Во дворе по-прежнему хозяйничал как хотел. Чужих не допускал ни на шаг. Для одной только Эдитки делал исключение.

Ее он любил и ждал. Иногда вечерами он бывал уже таким сонным, что качался взад и вперед, тыкался носом в землю. Но стоило ему услышать звонкий смех Щегленка, он кукарекал хриплым спросонья голосом и бежал во всю прыть к калитке или даже на улицу, чтобы поскорее увидеть свою приятельницу. Я думаю, он любил и уважал ее за смелость. Разбойник, что о нем ни говори, был петух рыцарского нрава и умел ценить мужество.

Вы, наверно, догадались, что в конце концов я преподнес Разбойника Эдитке. Как он вел себя на новом месте, не знаю. Знаю только, что он время от времени удостаивал нас своими посещениями, видимо решив не оставлять нас совсем без присмотра.

Он всегда появлялся неожиданно. Кукарекал и начинал наводить порядок. Продолжалось это до тех пор, пока не приходила за ним Эдитка. Тут он сразу затихал и покорялся. Маленькая Эдитка делала с Разбойником все, что хотела.

Да кто, впрочем, мог бы не подчиниться девочке, у которой было такое мужественное сердце! Девочке, встречавшей опасность смехом, звонким, как серебряный колокольчик…

ПАН КУБЯК

Я считал, что я уже совсем большой, хотя пестрый фартук нашей Моники закрывал меня всего — от плеч до пяток. В этом торжественном облачении я устраивал богослужение. Пел, звонил мамиными ключами. Кадил привязанным на трех шнурках старым подстаканником с обломанной ручкой перед табуретом, на котором стояла коробка от конфет, оклеенная золотой бумагой.

Когда пришла весна, запахло солнцем и свежестью молодых трав, в нашем доме появился Кубяк. Он поместился на веранде. И стал там заменять трухлявые доски пола новыми, золотистыми и пахнущими смолой.

Пан Кубяк был человек всесторонне одаренный. Сегодня он без труда справлялся со стариковским упрямством часов, висевших в столовой и отказавшихся бить. Завтра ловко подшивал новые подметки к туфлям Моники, сколачивал бочки для капусты или прививал яблони. И, что значительно важнее, он умел ножичком выстругивать сабли, поразительно похожие на настоящие.

Такой вот сабле, выструганной паном Кубяком, я и обязан тем, что без всякой жалости изменил духовному сословию. Я стал повстанцем. Удалось это мне тем легче, что пан Кубяк сам когда-то участвовал в восстании. Он рассказывал о нем охотно, с такой захватывающей живостью, что слушатель пробирался вместе с ним сквозь лесную чащу, совершал смелые рейды в тыл врага и был готов биться с неприятелем до последней капли крови, хотя и без надежды на победу…

В своих рассказах пан Кубяк вовсе не выглядел героем. Он был солдатом — и только. Все, что он пережил, казалось ему столь же простым и ясным, как и то, что трухлявые доски пола нужно поменять на новые. Даже раны, которых у него было множество, он считал вполне естественным, неизбежным последствием войны. Был он всегда веселым, радостным. Смеялся, улыбался солнцу, небу, деревьям, всему живому, улыбался самой жизни.

— Ты погляди, Янушек, как белый свет хорош! — скажет он мне бывало. — И как хорошо на свете жить!

И ласково заговаривал с ласточками, у которых было гнездо на веранде. Или делал выговор индюку, за то что тот ни с того ни с сего надувается и важничает. Пан Кубяк был своим среди зверей и птиц. Он знал, о чем думает утка, шлепающая по грязи, и что снится старому гончаку Рексу, когда тот во сне вздыхает и слабо перебирает лапами. Понимал, почему злится петух, который бросался на . всех во дворе, угадывал, о чем воет Верная, большая дворовая собака, которая всегда сидела под кустами сирени и заливалась горькими слезами. Умел он ласковой речью смягчить горе коровы Матейки, оплакивавшей потерю теленка. Да, пан Кубяк понимал душу животных! Знал зверей так, как знают человека, с которым постоянно встречаются.

Однажды пан Кубяк ушел. Солнце словно померкло. Трава стала не такой зеленой. И онемевший мир, в котором не было слышно веселого его голоса, стал чужим, ненужным и пустым. Говорили, что пан Кубяк заболел.

С тех пор я его больше не видел…

Был я уже взрослым, когда навестил пана Кубяка там, куда привел его последний путь. Я нашел забытую могилу на тихом кладбище маленького городка. На поросшем травой холмике звонко щебетала коноплянка. Несомненно, пришла она рассказать пану Кубяку на своем языке, который он, конечно, понимал, что мир прекрасен. И жить на свете стоит. Хотя бы для того, чтобы с радостью в сердце выполнять свой обычный, привычный, солдатский долг…

Нет, он не забыт, пан Кубяк, не забыт! И когда я рассказываю вам, мои дорогие, о животных, я всегда стараюсь рассказать о них так, как сделал бы это пан Кубяк.

Удается ли мне это?

Не знаю. Не могу, к сожалению, спросить у самого пана Кубяка, как ему нравятся мои рассказы.

Но если, читая мои книжки, вы, дорогие ребята, научитесь видеть в животных существа, которые можно не только любить, но и уважать, то я уверен, что душа славного пана Кубяка улыбнется мне и скажет:

■ —- Смотри-ка, Янушек, как прекрасен белый свет! И как хорошо жить на свете! Хоть и приходится тебе выполнять только самый простой и самый обычный человеческий долг.

Какой?

Ну, расширить немножко ребячьи сердца! Чтобы нашлось в сердцах детей место и для тех зверюшек, которые делят с человеком и радость и горе…

СОВЕРШЕННО РУЧНОЙ ЧЕЛОВЕК

1

щелкните, и изображение увеличится Все началось с того, что молодым воробьям не хотелось летать. До поля, мол, чересчур далеко.

Напрасно убеждали их старые, мудрые воробьи:

«Летите с нами в поле! Люди только вчера скосили рожь и свезли ее в амбары. На жнивье полно зерна! Наклонись и клюй сколько душе угодно! Даже искать не надо. Чир, чир, чир!»

«Ну да еще! Охота была лететь в такую даль! Зачем это нам? Пусть туда галки летают или скворцы. Это их дело слоняться по жнивью! Чир, чир, чир, чир, чир, чир!» —'отвечали хором молодые.

«А вы разве не знаете, что по двору ходит человек? А у него под мышкой огненная палка? И как он дунет из этой огненной палки, то и бежать поздно? Чир, чир, чир!»

«Ха, ха, ха! — смеялись молодые воробьи. — Человек с огненной палкой! Чир, чир, чир! Кто это видал человека с огненной палкой? Ха, ха, ха!»

«Моя любимая женушка, Просоежка, погибла от такой палки!» — пропищал какой-то старый воробей.

«Ха, ха, ха! Чир, чир, чир, чир! — смеялись молодые воробушки. — Что за небылицы этот старик плетет! Ха, ха, ха! Огненная палка! Совсем из ума выжил старина. Чир, чир, чир!»

А один молоденький воробушек выскочил на самый кончик ветки тополя, на котором происходило совещание, и закричал:

«Что вы нас пугаете огненной палкой, которой никто не видел! Вот ястребы — другое дело! Я сам видел, как один кружил над полем. Ястреб нас всех до единого перетаскает на вашем хваленом жнивье!»

«Чир, чир чир!» — грянули в один голос молодые воробушки, и это означало, что они безоговорочно согласны с оратором.

«Поле серое, воробей серый — ястребу трудно его заметить издали!» — уговаривали старые.

А один из них — старый воробей, которого, как говорится, на мякине не проведешь, — махнул два раза хвостиком, где оставалось только два перышка, и те по бокам, и чирикнул:

«Разве в поле кустов нет? А груши на меже? Разве нельзя спрятаться?»

Но попробуй втолкуй им! Старики — свое, а молодые — свое. Препирались так целый час, а то и больше. И такой писк стоял на тополе, такой крик и шум, такой гвалт, что прохожие затыкали уши.

Наконец наговорились до хрипоты. И замолчали. Никто уже не мог даже пискнуть.

Все ждали, что же скажет самый старый воробей. Он все это время сидел нахохлившись на самом высоком сучке и молчал.

«Пусть каждый поступает как знает, — наконец чирикнул он басом. — Молодой до тех пор не поумнеет, пока не пожалеет о тех глупостях, которые натворил. Чир! Я все сказал! Закрываю заседание».

И вот на заре старые воробьи полетели на жнивье, а молодые — в ригу.

Солнце клонилось уже к закату, когда старые воробьи вернулись с поля. Смотрят, а на тополе полным-полно молодых. И такой писк стоит, такое чириканье, что старики сразу смекнули — случилось что-то недоброе.

Спрашивают — что и как.

А молодые воробьи кричат:

«Это же разбой! Убийство! Злодейство! Неслыханное преступление! Чир, чир, чир, чир, чир!»

И давай наперебой рассказывать, что, едва они забрались в ригу на ток, где пересыпали зерно из мешков в сусеки, едва принялись как следует за еду, вдруг: пиф! паф! бах! Конец!

«Не меньше дюжины наших там полегло!»

«Разве мы вас не предупреждали? Чир, чир, чир!» — отвечали старики.

Поднялся такой гомон, что казалось, будто целый воз стекла разом разбился вдребезги. И вдруг один молодой воробей — из молодых да ранний — пискнул:

«Цыц!»

А когда стало немного потише, начал:

«Грустные события, имевшие недавно место, вынудили нас принять новое решение. По этому вопросу выступит коллега Ячменёк»..

Тут вышел один воробейка и, запинаясь, начал рассказывать, что еще перед собранием они беседовали с аистом, с тем, у которого гнездо как раз возле риги, на халупе Курасей. Он им сказал, что завтра утром забирает жену и детей и улетает в теплые края, где всего сколько хочешь.

«Мы его спешивали, есть ли в этих теплых странах человек. А он говорит, что всю зиму в глаза людей не увидит».

«И что? И что?» — допытывались старики.

«Мы не хотим больше жить в стране, где живет кровожадный человек! Долой человека! Долой, долой, долой!» — кричали молодые воробьи.

И так они кипели от злости, так вопили, кричали, галдели, что сова, которая жила на колокольне, проснулась, открыла один глаз, пошевелила ушами и пробурчала сердито:

«И зачем только эти глупые воробьи живут на свете? Неужели для того, чтобы совы спать не могли?»

Старые воробьи ничего не говорили, а только переглядывались. Хотел было один из них — тот, с выщипанным хвостом, — что-то объяснить молодым, но старейший воробей раскрыл клюв, кашлянул, вздохнул и сказал:

«Пусть каждый поступает как знает, чир, чир, чир! Дурак до тех пор не поумнеет, пока сам в своей глупости не убедится!»

2

На рассвете молодые воробьи собрались на лугу. Там готовились к отлету аисты. Они долго совещались, наконец выбрали себе вожака, построились в два ряда, вожак встал впереди, крикнул:

«Внимание! В путь!»

И стая аистов огромным треугольником поплыла в небе.

За аистами кинулись воробьишки. Машут крылышками, трепыхаются. Но куда им там до аистов! Пока аисты кружили над лугом, еще ничего. Но вот аисты забрались в самое поднебесье и поплыли в недосягаемой вышине, совершая прощальный круг над деревушкой. Тут воробьи не выдержали. Они уже не слышали, как аисты сверху кричали: «До будущей весны! До новой встречи, милая деревушка!» Они один за другим, как камушки, летели вниз…

И только над самой землей воробушки кое-как ухитрялись выровняться, чтобы не разбиться вдребезги о засохшую землю.

Посыпались эти молодые воробьи на поле. Как раз на то место, где старые воробьи подбирали зерна. Были они такие усталые и голодные, что, едва придя в себя, набросились на еду.

Старики их спрашивают:

«Уже вернулись из теплых стран? Чир, чир, чир!»

А молодые — ни гугу, знай клюют зерно.

«А знаете ли вы, — говорит воробей с выщипанным хвостом, — кто трудился, не жалея сил, чтобы вырос в поле хлеб? Чир, чир, чир!»

Молодые воробьи — ни слова. Молчат. Только клювы мелькают — так они торопятся. Когда немного подкрепились, отвечают: «Хлеб сам родился!» «Всю весну и пол-лета ты в гнезде просидел, что ты можешь знать? — говорит бесхвостый воробей. — Поглядел бы ты, сколько человеку пришлось поработать, чтобы созрели эти зернышки! А ведь клевать не стесняешься! Чир, чир, чир!»

Молодые воробьи промолчали.

И с тех пор на вечерних

собраниях на тополе что-то не было речи об отлете в теплые края. Зато много говорили о том, что хлеб уже везут на мельницу и там всегда можно кое-что найти. И о том, не пошарить ли в саду — там есть сливы, а то и груши.

Молодые выслушивали ораторов, не противореча. Даже тогда, когда один из стариков сказал, что с человеком можно ужиться, если не воровать у него на глазах и уметь вовремя спрятаться на заборе или на дереве; Все было тихо и мирно.

Вдруг ни с того ни с сего — скандал!

Когда старики прилетели на тополь, молодые сообщили им, что завтра летят в лес. Они, мол, решили теперь поселиться в лесу и питаться лесными ягодами или, на худой конец, мошками.

«Зачем? Зачем? Чир, чир, чир!» — недоумевали старые воробьи.

«С человеком можно жить, — чирикнул вертлявый воробейка, который верховодил у молодых, — но сейчас на поля и в огороды вышли какие-то страшные твари. Туловище у них из жердей, на голове старые шляпы, а пальцы из соломы! А мы узнали от вороны, что в лесу таких чудовищ нет. Летим в лес!»

«В лес! В лес! В лес!» — надрывалась вся молодежь.

И снова поднялся такой тарарам, что старая сова выглянула с колокольни и крикнула:

«Тихо! Цыц! Что такое? Кугу! Ну, попадись мне только кто-нибудь из вас! Век меня не забудет!»

Старейший воробей, когда старики спросили его, что он обо всем этом думает, не отвечал ничего, а прямо полетел на чердак, где у него была уютная квартирка.

С первыми лучами солнца молодые воробьи отправились в лес. Смотрят — а горлицы целыми стаями кружат над верхушками сосен. Спрашивают воробьи:

«Что у вас стряслось?» •

«Нет больше нашего любимого корма, — отвечает им одна. — И погода вот-вот испортится. На морозе ворковать не станешь. Мы улетаем! Для горлицы родина там, где всего вдоволь и тепло!»

«Летим в теплые края! — закричали остальные горлицы. — Хотите с нами?»

«Нет, спасибо! — отвечали воробушки. — Нам это не подходит. Мы остаемся в лесу».

«Тут ласки! Берегитесь ласок!» — проворковали горлицы, а больше ничего не сказали, потому что им было некогда.

Молодой вожак заметил на можжевельнике ягоды. Он чирикнул об этом своим. Воробьи облепили можжевельник. Клюют ягоды. Аж клювы у них сводит — до того противно! Но едят похваливают. Как же им признаться, что от этих лесных ягод, от такого деликатеса у них все нутро наизнанку выворачивает!

И вдруг — писк! Запищал один, второй, третий воробьишка.

«Ой, пустите! Караул! спасите!»

Воробьи поднялись и наутек. Полетели в огород. Поглядели — и глазам своим не поверили. На тех самых чудищах, от которых они убежали, сидят старые воробьи и как ни в чем не бывало почесывают носами крылышки.

Старый воробей — тот самый, с выщипанным хвостом, — спрашивает:

«Ну что, вернулись уже из лесу? Как вам понравились ягоды, чир, чир, чир? Видно, не всем они впрок пошли, чир, чир, чир!»

Молодым и крыть нечем. Больше они в лес уже не летали.

3

Как-то полетели воробьи на мельницу клевать рассыпанное зерно. Что-то их спугнуло. Они взлетели и спрятались у мельника в саду. Рос в этом саду старый ясень. На нем было гнездо скворца. В такой деревянной будочке, прибитой к дереву. На дощечке перед скворечником сидел скворец. Он вертел хвостом и сам вертелся, как полагается скворцу. Заметил воробьев и начал напевать:

«Чижик-пы… где ты бы… Чижик-пы… где ты бы?..»

Хоть он и старательно подслушивал, что люди поют, но всю песенку выучить не сумел.

«Воображала! Думает, наверно, что похож на человека! Похож, как же!» — чирикнул какой-то дерзкий воробушек.

Но скворец, очевидно, не услышал. Он снова повертел хвостом и говорит:

«Этот сырой климат мне вреден! У меня же голос, понимаете? Боюсь потерять свой дивный голос. И вообще пребывание в этой стране для птицы моего круга и с моим талантом… Я уезжаю! В Италию! Ах, Италия!.. Может быть, весной вернусь. Прошу посторожить мой дом. Чижик-пы.,. где ты бы… гм! Так и есть — уже охрип. До свидания!»— крикнул он, вспорхнул — и только его и видели.

«Лети куда угодно, паяц расфуфыренный! А мы тут останемся!» — крикнули вслед ему воробьи.

А бесхвостый воробей чирикнул:

«Когда вернешься, найдешь в своем доме два-три приличных воробьиных семейства».

И в тот же вечер на совещании бесхвостый воробей спросил молодых:

«Ну как, собираетесь покидать родную землю?»

«Никогда! Тут нам надо жить и умирать!» - дружно отвечала молодежь.

А один крикнул:

«А с человеком можно поладить?»

«Его даже приручить можно!» - пробормотал бесхвостый воробей и одним глазом покосился на воробьиного патриарха.

Но старейший воробей и на этот раз ничего не сказал и сразу же закрыл собрание, потому что дождь лил не на шутку. А у старика был ревматизм, и в ненастье у него всегда ломило в правом крыле. Только по дороге на чердак он шепнул Белохвостому:

«Набрались ума, ребятишки! Порядочные воробьи выросли чир, чир, чир!»

«А когда мы им покажем ручного человека?» - спросил Белохвостый.

«Когда настанет время, чир! – осадил его старец. – Ох, и замучил меня этот ревматизм!» - простонал он и зарылся головой в солому, которой было полно на чердаке.



Страница сформирована за 0.67 сек
SQL запросов: 172