УПП

Цитата момента



Нравитесь вы кому-то или нет - неважно. Главное - чтобы люди нравились вам.
Вы мне нравитесь!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Наблюдение за детьми в моей школе совершенно убедило меня в правильности точки зрения – непристойности детей есть следствие ханжества взрослых.

Бертран Рассел. «Брак и мораль»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4469/
Весенний Всесинтоновский Слет-2010

КУКЛА

- Во что переодеть Джонни?

Багаж матери и дочери продуман до мелочей. В самолет было разрешено взять всего по пятнадцати килограммов на человека. Самый большой чемодан наполнен шерстяными изделиями шведских женщин, подарками для ленинградских детей. В другом чемодане самые необходимые вещи для Елизаветы Карповны и Антошки.

- Мамочка! Ну чего мы сидим и раздумываем, когда для Джонни едет с нами такой роскошный гардероб! Ведь шведки подарили это детям, потерявшим родителей. Джонни тоже потерял родителей. Ведь это будет честно? Правда?

Мама покачала головой.

- Нет, дочка, на это мы не имеем права. Джонни - наш, и одеть его должны мы сами. Подарки трогать не будем.

Елизавета Карповна порылась в чемодане и решила распустить свой запасной свитер из голубой шерсти - хватит с нее и одного - и связать теплый костюм малышу.

- Но ведь Джонни прежде всего нужны штанишки, он еще такой глупенький, - улыбнулась Антошка, - сколько ему надо штанишек на день.

- Я думаю, на пароходе найдутся какие-нибудь старые тельняшки, из которых мы сделаем отличный гардероб для нашего Джонни.

- Мамочка, ты умница, - чмокнула Антошка мать в щеку, - надо будет поговорить с мистером Мэтью.

После обеда Антошка подошла к стюарду:

- Мистер Мэтью, у меня к вам просьба. Не найдется ли у вас на складе старья, из которого можно сшить штанишки для моего Джонни. - Антошка с гордостью произнесла "для моего".

Стюард развел руками:

- Если бы вы видели, мисс, что это за старье, рваное и грязное. Но каждую вещь я должен сдать по акту в интендантскую контору по возвращении.

Антошка помрачнела.

- У, жадина, - по-русски сказала она, зная, что стюард ее не поймет.

- Я понимаю, что вы ругаетесь, - догадался Мэтью по злым глазам Антошки, - давайте спросим боцмана; он старший за хозяйство.

Антошка побежала разыскивать боцмана, ее швыряло от переборки к переборке, а стюард шел за ней размеренным шагом, переваливаясь с ноги на ногу, не позволяя волне играть с ним.

Боцман решил вопрос сразу.

- Выдайте то, что отберет мисс, составьте акт и скрепите его подписями.

Мистер Мэтью оказался прав. Тельняшки были так грязны, что на них только угадывались синие полоски, все в дырах и масляных пятнах. Но хорошо, что у человека есть спина, на которой меньше всего снашивается и пачкается одежда.

Антошка отобрала кучу тельняшек.

Мистер Мэтью долго выписывал квитанцию - видно, редко держал он карандаш в старых, негнущихся пальцах. Он внимательно пересчитал тряпье, словно это были драгоценные реликвии, и дал расписаться.

Антошка прочитала, что она, мисс Анточка, получила для своего ребенка, подобранного в море, девять старых, пришедших в негодность моряцких тельняшек.

И закипела работа. Сначала Антошка стирала тельняшки в ванне, стараясь смыть масляные пятна, пока Улаф не посоветовал ей отрезать все непригодное и стирать одни спинки. Потом мама сделала из жесткой упаковочной бумаги выкройки, и Антошка принялась шить.

Не так-то легко шить, когда под тобой зыбкая палуба и иголка вдруг убегает в сторону вместе с рукой. Не легко шить, когда Джонни с одной стороны, а Пикквик - с другой тянут полосатые куски себе в рот.

- У Джонни режутся зубки, - сказала Елизавета Карповна. - Ему хорошо бы дать погрызть валерьяновый корень, но где ею возьмешь?

- Значит, у мистера Пикквика тоже режутся зубы, - сказала Антошка.

Щенок грыз все, что попадалось ему на глаза: ножки кресел, лыжные башмаки, изорвал в клочья ленточку из косы Антошки, и теперь вместо двух ей пришлось заплетать одну косу.

Весь день Антошка сидела на койке, шила и напевала песенки. А к обеду принесла Джонни в кают-компанию. Сняла с него шубку, которая после пребывания в воде высохла, заскорузла, и Джонни старался от нее поскорее освободиться.

Маленький полосатый мальчик оглядывал всех веселыми глазами и, выпячивая нижнюю губу, пускал пузыри, весело смеялся.

И все смеялись, и все рассказывали о своих детях. Оказывается, все дети в этом возрасте пускают пузыри, все тащат в рот что попало, и снова были извлечены из нагрудных карманов фотографии и в который уже раз обходили по кругу, и снова все хвастались своими самыми умными детьми и самыми красивыми женами.

- У Джонни режутся зубки, ему нужен валерьяновый корень, - со знанием дела сказала Антошка.

- А не может ли валерьяновая настойка заменить корень? - поинтересовался доктор Чарльз.

Все громко рассмеялись, а Джонни решил, что смеются над ним, долго вытягивал нижнюю губу и расплакался.

Антошка вытащила из кармана свитера картонного плясуна, и у Джонни сразу высохли слезы. Украинский хлопчик, в вышитой рубашке и в смушковой папахе набекрень, в сапогах, лихо отплясывал и поразил воображение не только Джонни, но вызвал настоящее восхищение всей кают-компании.

Антошка немножко возгордилась и милостиво обещала сделать, если позволит время, каждому на память такого плясуна.

- А позавчера было любопытное происшествие, - сказан капитан. - Я был на мостике и получил от впередсмотрящего сигнал: "Человек за бортом". Схватился за бинокль и вижу, на волне качается ребенок. Вот, думаю, везет нам на детей. Пригляделся, а это была большая кукла.

Антошка схватила мать за руку.

- Скажите, эта кукла была в голубом платье и белых башмаках? - срывающимся от волнения голосом спросила Антошка.

- Вот этого я не разглядел. Кукла то исчезала, то появлялась на гребне волны.

Антошка сидела с широко открытыми глазами; она видела эту куклу, мягкую, теплую, резиновую, которую купил Василий Сергеевич для своей Ленки. Кукла раскинула руки, и волны то подминали ее под себя, то вышвыривали наверх, и тогда с огромных открытых глаз скатывалась, как слезы, вода… А Алексей Антонович, Василий Сергеевич?

Антошка схватила Джонни, натянула на него шубку и бросилась вон из каюты.

- Что случилось? - спросил капитан. - Девочка обиделась, что я не велел поднять на борт эту куклу?

- Нет, нет, - ответила Елизавета Карповна и, извинившись, пошла вслед за дочерью.

Антошка лежала на койке и, обхватив Джонни, плакала. Малыш тоже ревел во все горло.

- Мама, ты понимаешь, чья это кукла?

- Да, Антошка, да, - гладила Елизавета Карповна руки дочери.

- Как страшно… Мама, они погибли? Да? А кукла осталась?

- Вещи всегда переживают людей, - с грустью сказала Елизавета Карповна. Она взяла на руки ребенка, который, всхлипывая, припал к теплой груди и скоро заснул.

Елизавета Карповна уложила его, укрыла и принялась за вязанье. Сидела, низко опустив голову. Молчала.

Антошка смотрела в иллюминатор. Где-то в безбрежном море покачивается на волнах кукла, раскинув руки, глядя в небо большими круглыми глазами, и где-то в Куйбышеве живет маленькая девочка Лена, а ее папа и Алексей Антонович…

- Нет, нет! - с отчаянием вскрикнула Антошка.

- Ты что, девочка?

- Так…

- Это война, это война, - тихо сказала мать.

МЕЧТА

- Сегодня мы устроим стирку, - сказала утром Антошка, расчесывая реденькие волосы Джонни. - Ты пойдешь со мной в ванную и будешь там спокойно сидеть. Да?

Джонни с Антошкой готов куда угодно, с ней всегда интересно, весело.

- Дог ту? - высказывался Джонни, прижимаясь щекой к руке девочки.

- Да, да, я буду стирать, ты будешь пускать мыльные пузыри, а мистер Пикквик будет нас караулить.

В огромной ванне, заросшей толстым слоем ржавчины, плескалась вода. С подволока свисали крупные капли, и, когда пароход переваливался с одного бока на другой, капли сбегались и шлепались вниз, часто попадая на голову Джонни, на спину Пикквика. Джонни подставлял ладони, громко смеялся. Пикквик, как только ему на спину падала капля, сердито огрызался, стараясь схватить каплю зубами.

Потом Джонни надоело ловить капли, он подошел к Антошке и заглянул в ванну. Пикквик тоже поднялся на задние лапы, оперся передними о край ванны и наблюдал, как быстро мелькают руки девочки.

Антошка отжала последнюю рубашку и вытащила толстую пробку, чтобы спустить воду.

- Ну, а теперь давайте пускать мыльные пузыри. - Антошка настругала мыло в стакан с пресной водой, поболтала и, осторожно обмакнув в стакан соломинку, стала выдувать мыльный пузырь.

Из соломинки сначала показалась белая мутная шляпка, похожая на опенок, шляпка растягивалась, дрожала, становилась круглой, прозрачной, переливаясь цветами радуги. Джонни зачарованно смотрел на красивую игрушку, и Пикквик, присев на задние лапы, тоже зорко следил за диковинным живым существом, дрожавшим на конце соломинки. От удивления у Пикквика оба уха встали, как у взрослой собаки. Он не вытерпел искушения, прыгнул, лязгнул зубами - волшебный мяч исчез, на бакенбардах у щенка повисло несколько мутных капель. Джонни отчаянно закричал, заглядывая в пасть Пикквику; тот брезгливо отряхнулся.

- Ну, не плачь, мы сейчас сделаем еще.

Антошка, не выпуская соломинки изо рта, выдула целую гроздь пузырей. Джонни очень хотелось подержать их в руках, но, едва он касался пальцами, волшебные мячики исчезали.

- А теперь попробуй сам, - предложила Антошка малышу.

Джонни отчаянно дул в соломинку, но из нее вылетали только брызги. Пикквику надоело смотреть на это занятие, он выхватил у мальчишки соломинку и перегрыз ее.

Джонни замахнулся на Пикквика рукой; щенок не понял этого жеста - его еще никогда не шлепали, - принял это за призыв помириться и лизнул малыша прямо в губы.

- Ну, вот молодцы, помирились. Теперь посидите несколько минут смирно, а я выполоскаю белье.

Джонни сидел на трубе, макал соломинку в стакан, надувал щеки и, когда возникал пузырь, проворно вытаскивал трубочку изо рта и радостно смеялся, а шар тем временем втягивался в тоненькую трубочку и исчезал.

Антошка выполоскала бельишко, которое от морской воды стало жестким, уложила в ведро, взяла Джонни за руку, и они поднялись наверх. Пикквик стоял внизу перед трапом и жалобно скулил. Он не привык ходить по лестнице, но ему было так страшно остаться одному, что он поставил передние лапы на ступеньку, подтянул задние и так доскакал до ноги Антошки.

- А теперь малыши будут есть кашу и спать…

Антошка поднялась в камбуз.

Улаф, ругаясь по-норвежски, размахивал полотенцем. По стенам и столам разбегались рыжие тараканы.

- Боже мой! - взвизгнула Антошка. - Тараканы, какой ужас! - Она захлопнула дверь.

Улаф вышел к ней.

- Ну это же обыкновенные тараканы. Чего ты испугалась?

- Боюсь. Больше всего на свете боюсь тараканов и лягушек. И откуда в море эти страшилища? Они ведь бывают только в деревне за печкой, и то если хозяйка нечистоплотная.

Улаф был задет за живое.

- Когда я пришел на пароход, их было здесь еще больше. Я не могу с ними справиться.

- Теперь я понимаю, почему у ломтей консервированной колбасы такие зазубренные края - ее объедают тараканы? - спросила Антошка.

- Ну да, - простодушно ответил Улаф, - но я стараюсь обравнивать края.

- Давай кашу для Джонни, я покормлю его, уложу спать и тогда научу тебя, как вывести тараканов. А ты тем временем приготовь кипяток, да побольше.

Улаф вынес кашу.

Антошка кормила Джонни и внимательно просматривала кашу, и Джонни тоже смотрел в кастрюльку и не мог понять, что это ищет там его кормилица. Накормив и уложив Джонни, Антошка на цыпочках пошла из каюты, а Пикквик прыгнул на койку, устроился у ног Джонни. Антошка погрозила ему пальцем, но щенок закрыл глаза и притворился, что уже спит.

Улаф вскипятил большую кастрюлю воды.

Антошка опасливо перешагнула порог в камбуз. Тараканы черными полчищами устроились в углах, под столом, возле плиты.

- Вынь все продукты из шкафа, - приказала Антошка.

- Из рундука, - поправил Улаф, послушно выполняя приказ.

- Теперь набери в кружку кипящей воды и ошпарь рундук внутри. Кстати, как называются по-морскому тараканы?

- Такого слова в морском словаре нет.

Антошка зачерпнула кружкой кипяток и с замиранием сердца заглянула внутрь рундука.

Он зарос тараканами, как мехом. Плеснула кипяток. Вода выливалась коричневыми потоками.

- Кошмар! - восклицала Антошка. - Папа всегда говорил, что в доме должно быть чисто, как на корабле, а здесь? Фу!

В камбузе стоял пар, как в бане. Улаф собирал совком тараканов в ведро. Из рундука, где хранился хлеб, извлекли целый совок продолговатых белых яиц, из которых еще не успели вылупиться новые.

- Ты знаешь, под твоим командованием мы, кажется, уничтожили всю эту нечисть, - сказал Улаф.

- Вот бы уничтожить всю нечисть на земле, - отозвалась Антошка.

- Если бы это было так легко, как шпарить тараканов… - сказал Улаф, вынося ведро, полное тараканов.

Вскоре камбуз блестел чистотой. Улаф и Антошка заглянули во все пазы, во все щели.

- А теперь одевайся, пойдем на палубу повесим Джоннино белье. Я не знаю, на какие веревочки там можно вешать.

- Антошка, на корабле нет веревочек, есть концы, тросы, канаты, в общем, такелаж.

- Ну ладно, мне, кстати, надо с тобой посоветоваться.

Улаф надвинул шапку с длинными ушами, надел меховую куртку и взял ведро с бельем.

Был серый день. Тучи низко висели над морем. Ветер гнал с моря ледяную крупу.

Антошка встряхивала белье, от которого шел пар, и развешивала на реях комбинезончики, рубашки, штанишки; они моментально застывали и превращались в твердые полосатые флажки.

На пароходе жизнь словно замерла. Но это только казалось. На мостике грот-мачты сигнальщик не отрывал бинокля от глаз. Мерно работали машины. Море было пустынно и казалось очень мирным и очень скучным, серым, без признаков жизни, только время от времени возникали айсберги, то сияющие на солнце, то черные в ночи, а то похожие на серые каменные пирамиды.

- Ты знаешь, Улаф, завтра мамин день рождения. Я всегда что-нибудь дарила ей или пекла пирог, а сейчас… просто не придумаю, чем ее порадовать. А у нее круглая дата.

- Какая? - спросил Улаф.

- Только, тсс, никому, - приложила палец к губам Антошка. - Мама не любит считать свои годы. Ей завтра будет сорок лет. Это много. Но она все равно красивая и молодая. Правда ведь, Улаф, правда?

- Да, очень красивая, - согласился Улаф. - И ты на нее очень похожа. Но ведь и тебе когда-нибудь будет сорок лет и мне тоже.

- О, - воскликнула Антошка, - это будет очень, очень не скоро, через четверть века! Мне будет сорок в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. Интересно, какая будет тогда жизнь и какими будем мы?

- А мне будет сорок в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Я думаю, жизнь будет тогда красивая.

- Уж тогда-то женщинам будет разрешено и плавать, и служить на военных кораблях, - сказала Антошка.

Улаф свистнул.

- Ого! Какие там военные корабли? Что ты говоришь, Антошка? Тогда все оружие будет сдано в музеи, никаких войн не будет.

- Да, ты прав, - засмеялась Антошка. - Четверть века! Мир будет совсем иным. Если люди будут спорить и воевать, то это будет на ученых кафедрах, и самый главный вопрос будет, как сделать всех людей счастливыми. Тогда о войнах будут говорить так, как мы сейчас говорим о людоедах, нет, даже хуже… Хотя я сама себя буду считать самым несчастным человеком в мире, если мне не доведется убить ни одного фашиста. Всю жизнь буду попрекать себя за то, что во время войны уничтожала только тараканов.

- Я сам часто думаю о том, как могут люди убивать друг друга…

- Как страшно, Улаф, что мы слушаем, читаем, даже видим, как гибнут тысячи людей, как их сжигают в печах, вешаю, пытают, и после этого мы можем спать, пить, есть и даже смеяться. А когда я была маленькая, я увидела однажды, как мальчишки вспарывали голубя. Убили они его или нашли мертвым, не знаю. Я шла с бабушкой, увидела все это и закричала. Бабушка принялась стыдить мальчишек, а они ответили: "Это нам нужно для науки, мы проходим птиц по зоологии". Я не спала всю ночь я плакала, у меня даже температура повысилась. Тогда была жалость к голубю. А сейчас у меня такая ненависть к убийцам… Если я не убью ни одного фашиста, я не знаю, как буду жить дальше.

По трапу зацокали подкованные башмаки, и из люка высунулась голова радиста Гарри.

- Хэлло, мисс, - закричал он радостно, - у меня хорошие вести! Английское радио только сейчас передало сообщение, что…

- Открыли второй фронт? - вскочила на ноги Антошка.

- Нет, второй фронт еще не открыли, мисс, но вы и так побеждаете. Ваша армия освободила сорок населенных пунктов, немцы потеряли пять тысяч солдат и офицеров только за последние три дня. Радиодиктор поздравил советский народ с выдающейся победой, и я поздравляю вас, мисс.

- Спасибо! - Антошка внутренне сжалась. Неужели война закончится, а она так и не примет участия в ней

Гарри присел на сверток канатов и закурил. От его трубки шел едкий желтый дым. Гарри закашлялся.

- Ну и табак, от него акулы дохнут.

- А зачем курить такую гадость? - наивно спросила Антошка.

- Глупая привычка. Когда кончится война, я брошу курить. Дал себе слово. Теперь уже скоро. Я распрощаюсь с этим ненавистным пароходом, с этим серым, мрачным морем и заживу так, как мне хочется.

- А как вам хочется, Гарри? Что вы будете делать после войны? - спросила Антошка.

Гарри мечтательно выпустил рыжие кольца дыма.

- Я женюсь - это раз. Возьму свою долю от отца и открою лавку колониальных товаров - это два.

- А что такое колониальные товары? - поинтересовалась Антошка.

- Товары, которые мы получаем из наших колоний и доминионов - Индии, Австралии, африканских стран. Куплю себе машину - это три. Каждый год буду путешествовать, но только не по морю. Когда я слушаю по радио о ваших победах, я понимаю, что счастье близко. Мне хочется кричать вашим солдатам давайте, давайте, молодцы, нажмите еще, и счастье улыбнется всем нам!

- А что такое, по-вашему, счастье?

Гарри удивленно посмотрел на девчонку.

- Я же сказал вам - мир, семья, богатство. Я часто мечтаю о том, как это будет. Утром жена еще спит и дети спят. Я беру связку ключей и иду открывать свою лавочку. У меня будет настоящий магазин с большой зеркальной витриной. За стеклом огромный веселый мясник из папье-маше в белом фартуке и колпаке. Я включаю автомат - сверху сползает бесконечная гирлянда сосисок прямо в рот мяснику; он только лязгает зубами, а перед ним на столе дымится большая чашка золотистого индийского чая и свежие бисквиты. С одной стороны разложены горки ананасов из Африки, бананов из Индии, винограда, а с другой - колбасы, бекон, тяжелые сочные окорока, и все это утопает в зелени петрушки и пырея. Это манит, привлекает свежестью, красками. Эту рекламу я давно уже придумал.

Антошке очень захотелось отрезать от окорока толстый, сочный кусок или, на крайний случай, съесть пару сосисок. И Улаф не выдержал.

- Ох как вкусно! - почти простонал он. - Сюда еще бы норвежскую лососину, знаешь, розовую, нарезанную прозрачными ломтиками и завернутую в трубочку, а к ветчине кислую капусту с тмином.

- Ой, хватит, - завопила Антошка, - не дразните! Ну, а дальше что? - спросила она заинтересованно Гарри, пытаясь понять ход его мыслей.

- Каждый мой покупатель будет собирать оплаченные чеки и в конце года принесет эти чеки ко мне и получит на один процент от закупленных товаров бесплатно все, что он захочет. - Глаза у Гарри блестели, и блаженная улыбка озаряла его лицо. - Покупатель, который закупит в моей лавочке больше других, получит от меня к рождеству бесплатно жареного гуся и корзину с фруктами. Я найму себе Санта-Клауса, который будет в сочельник разносить детям моих покупателей маленькие сюрпризы. Тоже бесплатно.

- Это принесет им большую радость, - согласилась Антошка. - Но для этого надо быть очень богатым.

- Я им буду, - уверенно сказал Гарри. - Отец находит, что такие подарки очень выгодны. Они заинтересовывают покупателя, привязывают его к магазину. И так как товары в нем продаются немножко дороже, то бесплатные подарки в конечном счете окупаются с лихвой. Правда, здорово? У меня все предусмотрено, я умею вести счет деньгам. Вот только бы кончилась эта проклятая война…

- Улаф, а ты тоже откроешь лавочку после войны? - чуть иронизируя, спросила Антошка.

- Нет, я стану морским извозчиком.

- Извозчиком? - удивилась девочка.

- Да. Буду учиться на капитана или штурмана дальнего плавания. Буду водить по морям и океанам пароходы с грузами или пассажирами. Все мои предки были морскими извозчиками. Мне хочется посмотреть на мир после войны.

- О, я буду фрахтовать твой пароход, и ты будешь возить мне товары из наших колоний. Я думаю, по-дружески ты будешь делать для меня это дешевле, - живо отозвался Гарри.

Улаф рассмеялся.

- Нет, я серьезно, - продолжал радист, - мы обменяемся адресами и будем всегда иметь друг друга в виду. - Радист растоптал окурок и зевнул. - Пойду отсыпаться. Через шесть часов мне снова на вахту.

Антошка задумчиво проводила Гарри взглядом.

- Как по-разному люди понимают свое счастье.

- А в чем ты видишь свое счастье? Ты не сказала.

Улаф пытливо смотрел на Антошку. Ветер трепал ее косу и вдувал в волосы ледяные крупинки, и скоро коса покрылась тонким ледяным панцирем; он оттаивал на теплых волосах, становился прозрачным, ресницы тоже отяжелели от инея.

- В самом деле, что же такое счастье? - задумалась Антошка. - По-моему, есть маленькое счастье, когда тебе хорошо и радостно, и есть большое счастье, настоящее… - Антошка пыталась осмыслить глубину и величие этого слова.

Улаф пришел на помощь:

- Большое счастье - это счастье родины, не так ли?

- Да… конечно, счастье родины, но чтобы в это счастье была вложена твоя доля, тогда счастье родины становится и твоим счастьем. По-моему, все люди после войны снова обретут родину и все будут счастливы.

- Ты знаешь, - сказал Улаф, - у нас был замечательный поэт Нурдаль Григ. Он служил в английской армии капитаном, в декабре прошлого года полетел бомбить Берлин и там погиб. Нурдаль написал стихи для нас, молодых. Я всегда их помню.

 Но вы, молодые, живые,

 Стойте на страже мира -

 Того, о котором мечтали

 Мы по соседству со смертью… Вон где-то там, - Улаф протянул руку на юг, - моя Норвегия, самая красивая страна в мире. Нигде нет таких синих фиордов и сиреневого вереска, нигде нет таких лесистых гор и таких ярких цветов. Я люблю ее, мою страну, и не могу там жить. И тысячи норвежцев скрываются в своей стране в лесах или сидят в тюрьмах, и человек не может вырастить у себя в палисаднике красную гвоздику, потому что она красная, потому что этот цветок - символ борьбы и свободы. И все это будет, когда наступит мир.

 Но вы, молодые, живые,

 Стойте на страже мира, - повторил он слова поэта.

И не знал Улаф, и не знала Антошка, что Нурдаль Григ написал еще стихи, которые просил опубликовать только после окончания войны. В них он предостерегал, что после победы над фашизмом найдутся такие люди, которые

 Землю очистят от мертвых,

 Ею снова начнут торговать,

 Все низкое вызовут к жизни

 И объявят "высоким" опять.

 Забудут громкие клятвы,

 Могилы борцов осквернят…

Улаф и Антошка верили только в хорошее, светлое.

Антошка собрала полосатые комбинезончики, из которых ветер высушил воду.

На море было тихо и спокойно. Плавание походило на прогулку.



Страница сформирована за 0.61 сек
SQL запросов: 170