УПП

Цитата момента



Между взрослыми людьми мягкие привязанности — радость!
Радуйтесь!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Чтобы женщина вызвала у мужчины настоящую любовь, она должна, во-первых, быть достаточно некрасивой, во-вторых, обладать необходимым количеством комплексов.

Марина Комисарова

Читайте далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4103/
Китай

НОЧНОЙ ДИКТАНТ

Недели шли за неделями. Прошло уже три месяца, а война все не кончалась. Советское радио каждый день сообщало одно и то же: "Ожесточенные бои с противником идут на всех фронтах". А где эти фронты? Некоторые шведские газеты не раз сдавали немцам и Москву и Ленинград. Этому, конечно, никто не верил. Сегодня Совинформбюро сообщило, что "бои идут под Киевом". Вот куда уже фрицы докатились! Все не так просто, как говорил пионервожатый Костя. Анатолий Васильевич уходил каждый день на работу, но через два-три часа хмурый возвращался обратно. Торговля со Швецией прекратилась, колонки, продававшие советские нефтепродукты, закрывались одна за другой.

Антошка осаждала отца вопросами: почему Гитлер побеждает, почему наши не дадут им как следует, почему не восстают германские рабочие?

Отец терпеливо объяснял: немцы напали на нашу сарану внезапно, у них больше оружия - они захватили все европейские страны, военные заводы всей Европы работают на гитлеровскую армию. Швеция хотя и не воюет, но вся ее руда идет тоже в Германию. У фашистской Германии есть союзники: Италия, Финляндия, Венгрия, Румыния, Испания. Гитлер распоряжается солдатами этих стран, как своими собственными. У нас, по совести говоря, нет еще настоящих союзников - государств, которые бы с оружием в руках сражались против фашизма. Самые верные и надежные союзники - это трудовые люди во всех странах. Они поднимаются на борьбу, но нужно время, чтобы они сорганизовались, вооружились. Мы ведем борьбу в одиночку, своими силами. А кто поднимет германских рабочих на борьбу? Товарищ Тельман, большинство коммунистов заключены фашистами в тюрьмы.

Анатолий Васильевич теперь уже не насвистывал "Мы кузнецы" и даже в плохом настроении не напевал "Кирпичики". Он о чем-то все время усиленно думал, шагая из угла в угол по комнате, потирая виски. По ночам просиживал за статистическими справочниками, что-то высчитывал, составлял таблицы. "Чем заняты все время твои мысли?" - спросила его как-то Елизавета Карповна. "Подсчитываю возможные запасы нефтепродуктов гитлеровцев", - ответил он и объяснил, что у Германии нет своей собственной нефти, а награбленные и накопленные накануне войны запасы не пополняются, а истощаются. Нефть - это самый слабый участок германской военной машины, и каждый взорванный склад нефтепродуктов наносил бы чувствительный удар по боеспособности гитлеровцев. "Уж я-то знаю, как обнаружить нефтехранилища, как к ним подобраться. А партия, Лизонька, призывает, чтобы у гитлеровцев земля горела под ногами. И она будет гореть. Будет!" Елизавета Карповна знала характер своего мужа и понимала, чего он добивается, посылая в Москву телеграмму за телеграммой с просьбой разрешить ему выехать.

Однажды он явился домой оживленный. Обнял одной рукой Антошку, другой маму и сказал, что ему наконец-то разрешили вылететь в Москву.

- А мы? - в отчаянии воскликнула Антошка.

- Вы с мамой пока останетесь здесь. Место на самолете получить очень сложно. При первой возможности вы тоже отправитесь в Москву…

Отец улетел темной ночью, улетел в Англию, а как он будет добираться до Москвы - никто не знал, и Елизавета Карповна с Антошкой жили в постоянной тревоге. Учеба в школе продолжалась, но Антошка учила уроки скрепя сердце, учила только для того, чтобы не огорчать маму, которая в ожидании известий от отца осунулась, побледнела. Наконец в октябре от Анатолия Васильевича была получена коротенькая телеграмма из Москвы: "Прибыл благополучно. Целую". И все.

Письма и газеты из Советского Союза перестали прибывать с первых же дней войны. Московское радио заглушалось немецкими трещотками, и слушать его можно было только глубокой ночью. А советским людям позарез нужно было знать правду, как обстоят дела на фронте, как живет и борется родная страна.

Ночью в советском пресс-бюро включались два радиоприемника, и члены советской колонии, дежуря по очереди, ловили вести из Москвы, записывали сводки Совинформбюро. Сводки перепечатывались на машинке, вывешивались во всех служебных помещениях. Потом стали выпускать бюллетень советских новостей и печатали его на ротаторе. Не только советские люди, пусть и шведы знают правду о нашей стране, знают из советских источников, а не по немецким лживым сообщениям. Советское полпредство стало выпускать бюллетень на шведском языке и на английском.

А источник информации один - радио.

Сегодня у Антошки ночная вахта. Она дежурит напарником с военным атташе Николаем Петровичем. Они будут сидеть в разных комнатах и записывать одну и ту же передачу, а потом сверять.

Николай Петрович шагает по комнате, курит одну папиросу за другой. Как всегда, молчаливый, непроницаемый, и Антошка его побаивается.

Николай Петрович представляет в Швеции Красную Армию, поэтому его должность и называется военный атташе. Обычно он ходит в штатском костюме, но иногда появляется в полной форме полковника Красной Армии с орденом Боевого Красного Знамени на груди. Этим орденом он награжден за геройские подвиги в гражданской войне. Надевает он военную форму только тогда, когда едет по делам в шведское министерство обороны, на военный парад или на маневры шведской армии. Когда Советский Союз закупает военные материалы, то переговоры о закупке ведет военный атташе, и он же наблюдает за тем, как выполняются эти заказы. Николай Петрович читает шведскую военную литературу, газеты и журналы, изучает жизнь шведской армии. Коллонтай советуется с ним по всем военным вопросам, и, наверно, это Николай Петрович подсчитал, что гитлеровцам понадобится по меньшей мере тридцать дивизий, чтобы оккупировать Швецию.

Живет Николай Петрович один, его семья осталась в Ленинграде. Антошке кажется, что строгий он только с виду. Она не раз замечала, как он останавливался возле советской школы и предлагал ребятам, у кого нет велосипедов, подвезти на машине до дому. У Антошки нет велосипеда, и Николай Петрович часто завозит ее домой, но в машине сидит всегда молча и ни о чем не спрашивает.

В окна колотит крупными каплями дождь, осенний, октябрьский. На большом письменном столе стоит радиоприемник, рядом лампа под зеленым абажуром.

Антошка сидит, ждет команды и боится обернуться. Позади нее шагает Николай Петрович и курит папиросы - одну за другой!

- Ну давай настраиваться на московскую волну, - говорит он, садится рядом с Антошкой и подкручивает ручки приемника.

И вдруг в комнату словно врывается сонмище колдунов и ведьм из страшных сказок: завизжали, застонали, залязгали железными зубами, топают, гогочут. Это германские трещотки заглушают голос Москвы.

- Вот так, - говорит Николай Петрович, - постарайся не слышать этих глушителей, а слушай только Москву. После боя кремлевских курантов начнется передача для районных и областных газет. Если что не разберешь, не останавливайся, записывай дальше. Потом мы соединим обе наши записи - что-нибудь получится. Понятно?

- Да, понятно, - говорит Антошка, вовсе не уверенная в том, что она что-нибудь сумеет расслышать.

Николай Петрович ушел в другую комнату, сел за свой радиоприемник и закрыл дверь.

Антошка осталась одна среди хаоса звуков, визга и грохота.

Сейчас будут бить кремлевские куранты. Двенадцать часов по московскому времени.

Бой кремлевских курантов!

Живя в Москве, их даже не слышишь и о них не думаешь. Но вдали от Родины, на чужбине, в какой бы точке земного шара ни находился советский человек, всегда, когда московское время приближается к двенадцати, он включает радиоприемник и с большим волнением ждет этого размеренного и спокойного сигнала Родины. Прижмет человек наушники покрепче к ушам и слышит стук сердца матери-родины и знает, что это тебе она подает сигнал, напоминает о том, что ты сын великой страны, что Родина помнит о тебе, верит и знает, что ты выполнишь свой священный долг.

Антошка ждет, напрягает слух.

Московская волна! Она катит к ней, к Антошке, смывает на пути грязные потоки лжи и клеветы и сейчас чистой струей забьет в радиоприемник.

Вот он, стук большого сильного сердца… Гудки автомобилей… Нежный перезвон курантов… Тишина… И, уверенный, спокойный, разносится над планетой бой кремлевских часов. Плывет над землей величественный, крепнущий с каждым ударом звон курантов.

Антошка замерла. После двенадцатого удара сквозь вой трещоток прорывается голос усталого, но сильного человека - мягкий баритон московского диктора.

"Здравствуйте, товарищи!" - слышит Антошка.

- Здравствуйте, товарищ диктор! - радостно откликается она.

"Приготовьтесь записывать".

- Готова! - отвечает Антошка, подвигает поближе бумагу, выравнивает отточенные карандаши.

"В течение семнадцатого октября продолжались упорные бои с противником на всем фронте… Немецко-фашистские войска продолжали вводить в бой новые части… Храбро и мужественно сражаются советские летчики против озверелого фашизма. Под Москвой сбито шестнадцать немецких самолетов…"

Антошка пытается представить себе картину воздушного боя под Москвой, а в памяти возникает воздушный парад на Тушинском аэродроме, куда она каждый год ходила с папой и мамой. Кувыркаются под солнцем, как воздушные гимнасты, серебряные самолеты, выделывая фигуры высшего пилотажа - "бочка", "штопор", "мертвая петля"… Медленно плывут тяжелые самолеты. Разноцветные парашюты плавно опускаются на зеленый луг, и из них, как Дюймовочки, возникают парашютисты и парашютистки в голубых комбинезонах. А как все это происходит на войне? Как сбивают самолеты?

"Образцы мужества и героизма показывают артиллеристы, танкисты…" - записывает Антошка.

И ей представляется парад на Красной площади. Прошли слушатели военных академий, боевые марши сменил вальс, прогарцевали кавалеристы. На площади наступает торжественная пауза, и вдруг тишину разрывают грохочущие, дымящие, украшенные флажками танки, за ними катят зеленые пушки, площадь заполняется чадом, но его быстро разгоняет майский ветер.

На войне все не так. Антошка это понимает. Но как? Как загораются эти бронированные чудовища - танки? Как стреляют нарядные зеленые пушки? Этого Антошка не знает.

"Эвакуация советских войск из Одессы закончилась в срок и в полном порядке…"

- Раз в срок и в порядке, значит, хорошо, - облегченно вздыхает Антошка.

"Ожесточенные бои в направлении…"

Диктор передает название города по буквам: "Мария, Ольга, Женя, Анна, Иван Краткий…" Антошка улыбается. "Иван Краткий" - это буква "й", и Антошка представляет себе этого "Ивана Краткого" добродушным и рослым красноармейцем, добрым и улыбчивым, но беспощадным в бою с врагом.

Вой и скрежет заглушают московскую передачу.

"Успешно действуют партизанские отряды… - снова выбрался из хаоса звуков голос диктора. - Рабочие предприятий переходят работать с одного на несколько станков, заменяют товарищей, ушедших на фронт… Учащиеся ремесленных училищ помогают нашей промышленности выполнять заказы фронта. Отличник учебы Ваня Шарафьев выполняет две с половиной нормы…"

"Молодец Ваня, - думает Антошка, - молодцы ребята, а я вот ничем похвастаться не могу".

"…Народный артист Глиэр написал марш "Красная Армия", композитор Хачатурян создал песню о капитане Гастелло…"

Все ради победы.

"Женщины овладевают мужскими профессиями…"

Ради победы.

Антошка записывает новости с Родины, завтра о них узнают тысячи шведов.

Ни один диктант в жизни Антошка не писала так старательно и с таким волнением, как этот ночной диктант из Москвы. Диктор закончил. В опустевшем эфире воют глушители.

Подошел Николай Петрович и выключил радио.

- Давай сверять, у меня есть пропуски.

Скрипнула дверь, и послышался звонкий голос Александры Михайловны:

- Ну как, записали?

- Да, Александра Михайловна, вот сейчас сверим.

- Как дела там? - спросила Коллонтай.

- Очень хорошо! - горячо воскликнула Антошка. - Наши под Москвой сбили шестнадцать самолетов. Одесса эвакуирована в полном порядке.

Александра Михайловна помрачнела и взглянула на военного атташе.

Николай Петрович кивнул головой.

- Да, к сожалению, это правда. Бои идут на подступах к Москве. Наши оставили Одессу. Немцы усилили натиск.

И Антошка поняла, что дела не так уж хороши.

Она видела, что Александра Михайловна и Николай Петрович очень встревожены тем, что Одесса захвачена немцами и что фронт теперь под самой Москвой.

Николай Петрович сказал, что его машина стоит у подъезда и Антошка может ехать домой, а сводку сверит он сам.

Александра Михайловна поблагодарила Антошку и передала привет маме.

Елизавета Карповна ждала Антошку с ужином. Взглянув на дочь, она поняла, что новости плохие. Забыв об ужине и о сне, они всю ночь говорили о Москве.

Рано утром пришел хозяин дома. Это был уже не тот вежливый господин, который раз в месяц заходил и спрашивал, довольны ли жильцы квартирой, достаточно ли хорошо топят и не нужно ли прислать мойщика окон. Он повесил палку на спинку стула, не сняв пальто, сел у стола и положил шляпу на колени. Без всяких предисловии и разговоров о погоде, здоровье он потребовал, чтобы Елизавета Карповна заплатила квартирную плату за полгода вперед.

- Но мы обязаны по договору платить только за месяц вперед, - возразила она.

- А сейчас я требую за полгода вперед.

- Но у меня нет таких денег, я получаю свою зарплату только раз в месяц, - пыталась объяснить Елизавета Карповна.

- Гитлер назначил на седьмое ноября парад своих войск в Москве. Вы скоро перейдете на положение эмигрантов, как эти всякие французы, бельгийцы, поляки. Не могу же я содержать всех эмигрантов! Слишком много их развелось в нашей стране.

Лицо Елизаветы Карповны залила краска гнева.

- Мы оставим вашу квартиру! - сказала она и встала, давая понять, что разговор окончен и хозяин может уходить.

- Вы не дождетесь победы Гитлера, и никакого фашистского парада на Красной площади не будет! - выкрикнула Антошка, глядя злющими глазами на упитанное лицо шведа.

- Мин готт! - вскочил как ужаленный господин Графстрем. - Вы слишком плохо воспитаны, фрекен, вы не умеете разговаривать со старшими.

Антошка взглянула на мать, готовая отразить ее упреки, но Елизавета Карповна подтвердила:

- Господин Графстрем напрасно надеется на победу Гитлера. Моя дочь права…

И через неделю Антошка с мамой переехали на новую квартиру в большом доме, где жило много иностранцев.

Антошке понравилось новое обиталище. Это была почти игрушечная квартира. В комнате помещались диван-кровать, кресло-кровать, стол и несколько стульев. Продолговатая кухня разделялась раздвижной стеклянной перегородкой: в одной части плита, раковина для мытья посуды и стенной шкаф, за перегородкой стол и четыре стула - эта часть заменяла им столовую, или, по-шведски, "матрум". В передней большой стенной шкаф и напротив маленькая душевая комната. Два окна квартиры выходили во двор.

Мама теперь работает с утра до ночи: утром в школе, затем она отправляется на практику в клинику, а вечером - в пресс-бюро. Антошка ведет все домашнее хозяйство и заведует продовольственными карточками. Карточек много, они похожи на крохотные почтовые марки, и их легко потерять. Хлеба выдают двести граммов в день на человека, мяса - четыреста граммов в месяц и на каждое яйцо отдельная карточка, карточки надо беречь, продукты экономить и умудряться каждый день готовить завтрак, обед и ужин.

Продавщицы в магазинах уже не те. Когда продавали без карточек, все были ласковые и очень вежливые, а сейчас уговаривать покупателя не надо: каждый выкупит все продукты по карточкам. И продавщицы перестали улыбаться. А может быть, не улыбаются потому, что боятся войны? Все в Швеции сейчас боятся войны.



Страница сформирована за 0.61 сек
SQL запросов: 170