АСПСП

Цитата момента



В жизни всегда так: хочешь одного, а получаешь совсем другого…
Но уж лучше поздно, чем никому!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как сделать так, чтобы собеседник почувствовал себя легко и непринужденно? Убедив его или ее, что у них все в порядке и что вы оба чем-то похожи и близки друг другу. Когда вам удается это сделать, вы разрушаете стены страха, подозрительности и недоверия.

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Угра 2011

ДВОЮРОДНАЯ СЕСТРА

щелкните, и изображение увеличитсяЛюська — это моя двоюродная сестра. Вот другим так попадают хорошие сестры, и родные и двоюродные. Я знаю. Но только не мне.

Она как придет к нам, так начинает говорить, говорить, я даже слова сказать не успею. И всегда ей надо перерыть все игрушки и переставить по-своему.

Один раз она повесила мой автомат вверх ногами на шею и ходила весь вечер. Говорила, что так он лучше стреляет. Или вот: почему она всегда доктор, когда мы играем, а я больной? Даже на 8-е Марта я был больным. А я хотел поздравить женщин, стихотворение выучил. Пришли к нам гости, все хорошо так было, весело. Двух тетенек я поздравил. Потом вдруг пришла она. Опять говорила, говорила со всеми гостями и стихи, и не стихи им рассказывала. Наконец моя мама сказала:

— Спасибо, Люсенька. Иди теперь с Мишей играй, — и проводила нас в другую комнату.

Тут Люська сразу ко мне:

— Ну ложись, ты больной.

— Почему же, — спрашиваю, — я опять больной? Теперь я доктор.

— Ну что ты — доктор! Ты же командир раненый. Ты кровью затекаешь…

— Да не затекаю, а истекаю.

— Ну истекаешь. Сам же говоришь — истекаешь. Ложись!

— Нет уж. Я в прошлый раз истекал. Теперь — ты.

— Как я? В мой праздник?

Фу ты, тоже женщина! Пришлось лечь на диван. Люська завязала мне голову полотенцем, сунула карандаш под мышку. Потом накрыла байковым одеялом и ушла к гостям. Я полежал, полежал — скучно.

— Люська! — кричу. — Иди, я поправляюсь! Я уже сел.

— Да что ты! — закричала она на всю комнату. — Лежи, лежи! Потом вынула карандаш у меня из-под мышки, посмотрела и говорит испуганно:

— Лежи, у тебя температура красная. Я прямо фыркнул:

— Это карандаш красный, какая тебе температура. Температура не бывает красной.

— Бывает. Что ты споришь? Ты же не доктор.

— Сними, — говорю, — одеяло! Я уж вспотел.

Тут Люська как захохочет:

— Это ты-то вспотел? Тебе хорошо тут лежать. Это я вот вспотела, меня твой папа кувыркал на тахте.

И начала обмахивать лицо своим прозрачным фартуком. Тут я совсем разозлился и сбросил одеяло. Люська ахнула, как будто я разбил чашку.

— А воспаление легких?

— Хватит!

До того уж докувыркалась, даже забыла, что я командир раненый.

— Ну ладно. До половины укройся. Будет воспаление живота.— И завернула меня, как младенца.

Я опять лежал. А за дверью гости смеялись, наверно, это дядя Петя фокусы показывал. Потом раздался звонок — и пришла тетя Шура. Самая родная тетя. Я слышал, что Люська стала ее поздравлять и говорить мое стихотворение, которое я приготовил сам ей сказать. Тут я не вытерпел и вскочил. В это время папа показался в дверях. Я только хотел с ним выйти в столовую, а Люська как закричит :

— Дядя Толя, посмотрите, он встает, а у него температура красная!

— Какая? — сказал папа. — Красная? Ну раз красная, надо лежать. Долго, брат, лежать.

Он поднял Люську на руки и понес. Потом она прибегала с куском вафельного торта и сказала, что мне его нельзя есть из-за воспаления живота.

Всем было весело, а я лежал один с этой дурацкой красной температурой. Лежал, лежал, а потом подумал: «Раз так, раз и папа такой, то пусть я лежу. И даже вовсе умру. Не трудно». Я начал стараться умереть, стал потихоньку дышать и ни о чем не думать.

Сначала гости разговаривали, смеялись, а потом стало тихо. Я подумал: «Что это? Правда тихо или я уже умер?» Но тут как раз хорошо услышал, как мама сказала:

— Никто из ребят не умеет с ним так играть, как Люся. Всегда только шум и драка. А с ней его и не слышно было. Недаром он ее любит, свою сестру.

Оказалось, что уже поздно и гости давно ушли. И даже она, эта моя двоюродная сестра.

ВИТИНА ПОБЕДА

щелкните, и изображение увеличится Витя — мальчик застенчивый. Надо ему попросить что-нибудь или просто спросить, а он стесняется. Долго, долго собирается и не может решиться. А если человек незнакомый, то и совсем не спросит.

— Ну что ты такой? — говорит Вите бабушка. — Кого боишься-то? Люди все хорошие, зря никто не обидит.

Витя знает, что его не обидят, а все равно стесняется.

— Нехорошо это, — опять говорит бабушка. — Как же ты жить будешь. Всегда позади всех. Сам себя наказываешь. Плохо это.

А Витя уже убедился, что плохо. Вот, например, в тачке покататься кому не хочется? Ребята просили, просили у рабочих, которые сарай ремонтировали, и выпросили. А Витя просить стеснялся, и в тачку потом ему сесть уже было неловко. Так и не прокатился. Действительно, сам себя наказал.

А вот собачья медаль. На ошейнике висит. Интересно ведь — собака и получает медаль. За что? Может, она спасла кого-нибудь, или вора поймала, или даже диверсанта? Вот ведь какая собака. А то ребята говорили, что собакам медаль и ни за что давать могут. Совсем крошечным собачкам, которые на ладони умещаются, медали дают. За красоту. Это уж совсем другое дело. Хорошо бы спросить у хозяина или у хозяйки. А Витя не может. Хотя знает, что это было бы совсем просто. Старушка такая маленькая выводит собачку гулять, и не сердитая совсем старушка. Сразу видно, что она хорошо бы поговорила с Витей и про медаль рассказала бы с удовольствием. Витя несколько раз хотел к ней подойти и все выбирал подходящий момент, а момент был все неподходящий. То старушка стояла к Вите спиной и лучше было подождать, когда она повернется, а когда поворачивалась, то глядела на Витю как-то внимательно, и подойти поэтому оказывалось трудно. Лучше было, если бы не глядела. А потом и не глядела и не стояла спиной, а все равно никак нельзя было к ней обратиться, потому что теперь было ясно, что гораздо удобнее подойти, когда на тебя глядят или стоят к тебе спиной. «Вот если еще раз посмотрит или отвернется, — думал Витя, — тогда сразу и подойду».

Но старушка в это время уже уходила и уносила с собой тайну собачьей медали.

Вите становилось грустно, просто тоскливо. «Ну и пусть мне плохо, — думал Витя. — Раз я такой». Такой — значит, робкий, застенчивый, мямля. Который ничего не может сделать. А иногда Витя бодрился и говорил сам себе: «Ничего мне и не плохо. А мне собаки и вовсе не нужны».

Порою, правда, получалось так, что и стеснительному человеку жить можно не хуже других. А, бывало, даже и наоборот. Вот однажды пришла во двор женщина с какой-то коробкой, вроде из-под торта, только очень большого. Поставила эту коробку на скамейку и стала себе лицо вытирать и платочек поправлять. А из коробки у нее . писк послышался. Ребята подбежали к скамейке и стали слушать и спрашивать у женщины:

— Ой, что это там? Цыплята? Инкубаторные?

— Цыплята, цыплята.

— Покажите, тетенька! Ну хоть немножечко.

— Да ну вас, погодите. Видите, устала, очередь отстояла.

А ребята все толпились возле коробки, трогали ее, стучали по ней пальцами, звали: цып-цып-цып! Вите тоже очень хотелось потрогать коробку и сказать цып-цып-цып! Но он стеснялся. Стоял дальше всех. Вот женщина сказала:

— Нате уж, глядите, — и открыла крышку.

Ребята тут же стали толкаться, лезть поближе и кричать:

— Ух ты! Ой какие! А вот, а вот!

Витю как будто тоже что-то подтолкнуло, он подался вперед, но кто-то его отодвинул, потом опять кто-то пролез раньше его, тут Витя опомнился, застеснялся и отступил назад. А цыплята так пищали! Очень хорошо стало слышно, когда открыли коробку.

— Ну, все посмотрели? — спросила женщина.

Витя сказал: «Не все, не все», но про себя, конечно, и никто этого услышать не мог.

— А то закрываю, — сказала женщина, и у Вити в груди что-то стукнуло, и не стало уже слышно ни цыплячьего писка, ни смеха ребят. Он опустил голову.

— Ну а ты что стоишь сзади всех? Не хочешь глядеть, что ли?

— Хочу, — сказал Витя, и сразу ему стало жарко щекам и радостно, и страшно, но не очень страшно, потому что теперь ему уже ничего не надо было делать самому, а только то, что скажет тетенька.

— Ну иди сюда, — сказала она и открыла опять крышку. Пушистые шарики копошились, лезли друг на друга и пищали, пищали. А Витя стоял самый первый, он даже прижался животом к коробке, вот он как стоял.

— Ну на, подержи одного, — сказала женщина и положила цыпленка Вите на ладонь. Вите совсем стало жарко и радостно, и у него сразу устала рука, потому что он растопырил пальцы и боялся шевельнуться, чтобы цыпленок не упал. И после этого ему целый день было хорошо, и он все вспоминал, как он стоял самый первый возле коробки и держал цыпленка. «Вот и ничего, что я такой, — думал Витя. — Вот и даже лучше».

Но, конечно, Витя знал, что это совсем не лучше. А вот действительно было бы хорошо, если бы он подошел сам одним из первых. Или даже потом, когда женщина спросила, все ли видели цыплят, он громко бы ответил:

— Да нет же, тетенька! Как так все? А я совсем не видал.

— Ну а чего же ты дожидаешься? — спросила бы тетенька сердито.

— Да просто даю другим посмотреть, — ответил бы Витя спокойно и подошел бы к коробке.

— Ну тогда на, подержи одного, — сказала бы тетенька, — раз ты такой сознательный.

И вот так бы получилось, что Витя стоял самый первый и один из всех заслужил такую честь подержать цыпленка в руках. Вот тогда было бы здорово!

На месяц Витя с бабушкой поехали в деревню. Ух, в деревне так много места, много неба и земли, что Вите не хотелось сидеть дома, а хотелось побегать по большому лугу, по длинной дороге. Плохо только, что его сразу замечали: ведь он был новенький. На него глядели, его спрашивали. Тогда Витя останавливался, опускал голову и тихо отвечал, кто он, чей сын и на сколько времени приехал. Потом Витя привыкнет, и будет лучше, а пока еще не привык.

— Беги, беги к ребятишкам, — подталкивала Витю бабушка.— Чего боишься?

А ребята сами окружили Витю, и тогда, уж конечно, он побежал с ними и в огород, и в овраг, где был пруд. Витя обрадовался, когда увидал пруд, потому что он очень любил плескаться в воде. Все ребята быстро поснимали трусы и майки и полезли в воду. Витя тоже. Сначала по спине у него побежали мурашки, потом кто-то на него брызнул, и мурашек стало еще больше, и Витя задохнулся, но потом он присел и окунулся по горло, и сразу стало тепло.

щелкните, и изображение увеличитсяКругом был такой визг, хохот и плеск, пруд прямо кипел. На Витю нашла какая-то радость, такая радость, что он кричал громче всех, и плескался, и вертелся, и совсем забыл, что он новенький. Потом у него снова появились мурашки, но не такие колючие, как сначала, и стали стучать зубы, значит, пора вылезать на берег, но вылезать все равно не хотелось, и он нарочно шагнул дальше от берега. Вдруг под ногами не оказалось дна, Витя на минутку поднялся вверх, но тут же опустился вниз и хлебнул воды. «Тону!» — понял Витя и хотел крикнуть, но вдруг сразу вспомнил, что он никого не знает. Он новенький. «Пропал», — мелькнуло в голове, тут Витя еще раз хлебнул воды и что-то все-таки крикнул, но только это ни к кому не относилось.

В это время он почувствовал, что его крепко берут под мышки и поднимают вверх.

— Ты что же, немой? — спросил мужчина на берегу. — Кто же так тонет? Кричать надо.

Мужчина снял с себя брюки и стал их отжимать. Бабушка, когда узнала, запричитала, заголосила:

— Ба-атюшки, беда-то какая? Ах ты, господи! — и все гладила Витю по головке и целовала в макушечку. — Да что же ты не кричал-то, Витенька? Испугался?

Витя молчал. Он тогда, конечно, испугался, но крикнуть мог. Да постеснялся. Вот в чем беда.

Нет уж, — решил в этот день Витя, — я теперь больше не буду такой. Хватит. Я теперь все буду делать сам: и в тачке кататься, и про собак спрашивать, и цыплят глядеть. А уж кричать буду громче всех. Вот я буду какой. А то и правда пропадешь».

Ребята в деревне оказались хорошие, бойкие. Витя с ними сдружился и забыл про свою застенчивость. А может быть, она пропала? После того случая на пруду? Очень может быть.

Осенью Витя вернулся домой и вышел в садик погулять. Он сел на дальнюю скамейку и увидел, как идет слепой человек. Идет, чуть приподняв подбородок, и постукивает палочкой по земле. Вот он подошел к краю канавы, которую сегодня вырыли. Витя испугался, потому что этот человек, наверное, не знал, что вырыли канаву. Надо крикнуть ему и подбежать. Но Витя не крикнул, только крепче схватился за край скамейки. Человек ощупал палочкой доску, положенную через канаву, и пошел. И опять Витя хотел крикнуть: «Дяденька, стойте!» — и помочь. И опять не крикнул. «Ничего, — думал Витя, хотя ему было страшно, — ничего. Он и сам перейдет». А человек покачнулся и упал.

Витя зажмурился. Когда он открыл глаза, слепой уже стоял на другой стороне канавы и какая-то женщина отряхивала ему пальто. А потом подала палку.

Витя тихонько слез со скамейки и пошел домой.

— Ах ты, батюшки, — сказала бабушка, как только открыла дверь. — Сейчас, Витенька, мужчина слепой шел, да и упал в канаву. Я только подошла к окну, а он…

— Там мелко, — сказал Витя. — Он не ушибся.

— Пусть не ушибся, а человеку горько. Обидно ему. И никого, как на грех, не было, и рабочие обедать ушли. А ведь он может поду мать, что люди видели, да не хотели помочь. Горько ему, обидно. — Бабушка вздохнула.

— Ну ладно. Ешь-ка пирожки горяченькие. А пирожков не хотелось.

После этого случая Витя приуныл. Значит, такой же он и остался. Робкий, несмелый, застенчивый. Значит, так и будет он позади всех. Сам себе помочь не может, другим помочь не может. А ведь все очень просто: надо было только крикнуть: «Дяденька, стойте!» Это когда он подошел к канаве. Он бы остановился, а Витя в это время успел бы спрыгнуть со скамейки и подбежать к нему.

— Вы не знаете, что тут канава вырыта? — спросил бы Витя.

— Канава? — удивился бы гражданин. — Нет, не знаю. Когда же ее вырыли, я утром шел из дома, ее не было?

— Ну да, — сказал бы Витя. — Ее потом вырыли, очень быстро. Теперь тут доску положили.

— Ай-ай-ай, — сказал бы гражданин. — Мне это не очень удобно — доска.

— Что вы! — успокоил бы Витя. — Доска широкая. Мы вместе перейдем.

щелкните, и изображение увеличитсяИ Витя взял бы гражданина за палочку, а может быть, и за руку и повел бы. Доска бы, наверно, немного качалась, но Витя держал бы гражданина крепко, и они благополучно бы перешли.

— Ну спасибо тебе, — сказал бы гражданин. — Хороший ты человек. Как тебя звать-то?

Вот что могло бы выйти, стоило только Вите крикнуть: «Дяденька, подождите!» А вышло вон что.

— А ты, Витенька, этой робости не поддавайся, — говорила бабушка. — Пересиль ее, и все. Один раз пересиль, другой, а дальше так и пойдет.

Витя об этом давно знает. А как ее победить, эту робость? Она вон какая сильная.. Чуть что — сразу связывает Вите руки и ноги, так что он двинуться не может. А язык как будто приклеивает к нёбу. Ни единого слова сказать нельзя. Вот она какая, робость. Хорошо бы набраться силы да ее побороть. Совсем побороть, вот связать ей самой руки и ноги, приклеить язык к нёбу, да и выбросить далеко-далеко. Вот что надо с ней сделать.

Витя не будет больше вытаскивать на край тарелки капусту и морковку из супа, будет съедать все второе, не будет цедить компот сквозь зубы, вырастет большой и здоровый, вот тогда посмотрим, что станется с этой робостью. Тогда посмотрим. А пока… у Вити заболела бабушка. Утром не могла встать. В груди у нее хрипело, бил кашель. Доктор выписал ей рецепт и велел принести лекарство.

— Я вот тут написал «быстро». — Он показал на верхний уголок рецепта. — Так что приготовят срочно.

Доктор ушел. А рецепт остался на столе. Витя со страхом на него поглядывал. Как же быстро, когда мама с папой придут с работы вечером? А сейчас только утро. Кто же теперь сходит в аптеку?

— Вот ведь ты какой у нас мальчик, — сказала бабушка несердито. — Другой бы живенько сбегал. Аптека рядом, подать в первое окошечко у двери, и все.

Витя ничего не сказал. Язык у него прилил к нёбу, руки и ноги… Куда там! Одному в аптеку. И бабушка больше ничего не сказала. Отвернулась к стенке и тяжело дышала. Витя постоял, постоял, потом взял тихонько рецепт и свой двугривенный, который папа ему дал в воскресенье, и вышел.

У первого окошечка в аптеке была очередь.

— Дяденька, вы последний? — спросил Витя.

Может, он тихо спросил, а может быть, дяденька такой неразговорчивый попался, только он не ответил. Витя растерялся и не знал, что делать. Наверно, надо было бы еще раз погромче спросить, но Витя уж не спросил, а так и остался возле этого дяди. А сзади уже подошла какая-то женщина и сказала:

— Отойди, мальчик, в сторонку, не мешайся.

— Я в очереди стою, — надо было бы ответить Вите, но он еще больше оробел и не ответил. А женщина легонько его оттеснила и встала на его место. За ней уже еще стояли люди, и впереди было много, а Витя оказался просто так, совсем не в очереди, с зажатым в кулаке рецептом. Что же это такое? Так он и знал, что это очень, очень трудно и ничего он не сможет сделать.

— Я же в очереди стою! — совсем было собрался крикнуть Витя, но опять не крикнул, а только заплакал.

— Ты что, потерялся? — спросила Витю та самая женщина, которая его оттеснила. — Ты с кем пришел?

— Я ни с кем не пришел! Я вот тут стою, — сказал наконец Витя громко и сердито. Сказал и сам удивился. Это очень легко получилось, хотя на него смотрела теперь вся очередь. — У меня бабушка болеет!

щелкните, и изображение увеличится— Ну так становись, — сразу сказала та женщина, которая раньше его оттеснила. — Я думала, ты просто так, балуешься.

— Я бы лучше где-нибудь еще баловался, во дворе, — сказал Витя, хотя, конечно, мог бы этого уже и не говорить. Но он сказал, потому что это очень просто — стоять и разговаривать в очереди с совершенно незнакомыми людьми. А где же еще разговаривать с незнакомыми людьми, как не в очереди? Рассказал и про бабушку, и про доктора, и про свой двугривенный. Незаметно подошел его черед, он поднялся на цыпочки и подал в окошечко рецепт.

— Будет готово завтра, — сказали ему. — Давайте следующий.

— Как завтра? — возразил громко Витя. — Бабушке сегодня надо!

В очереди кто-то засмеялся. А Витя совсем не обратил на это внимания, потому что это сейчас неважно, и вцепился в край окошечка, а то его уже отодвигали.

— Бабушке надо сейчас! Там написано «быстро».

— Где написано «быстро»?

— В верхнем углу, вон там. Только другими буквами.

И опять кто-то засмеялся, а кто-то сказал:

— Молодец! Бойкий парень.

— Настойчивый.

И снова очередь глядела на Витю, а ему было и ничуть не страшно и не стеснительно. Только в груди что-то стучало, но совсем не плохо стучало, а даже как-то хорошо, от волнения, наверно, просто. Из окошечка протянулась рука и взяла обратно обклеенный бумажками рецепт.

— Раз уж ты такой настойчивый и так заботишься о своей бабушке, сделаем быстро. Подожди двадцать минут.

Витя сел на скамейку возле кассы и стал рассматривать плакат с огромными мухами. Он не очень внимательно рассматривал, потому что все думал, каким он стал смелым и это… настойчивым. Просто все удивились. Вите было очень хорошо так сидеть и никого не бояться, никого не стесняться и быть смелым, настойчивым, молодцом. Но вдруг знакомый-знакомый страх снова сковал Витю, сдавил его и уже сжимал ему губы, потому что Витя вдруг подумал, что двадцать минут давно прошли, все про него забыли и ему надо самому об этом напомнить. Подойти и спросить. А как? Теперь стоят уже другие люди, чужие, и из окошечка, может быть, скажут: «Какая бабушка, что ты путаешь? Не мешай». Вите стало совсем-совсем страшно, но он спрыгнул со скамейки и крикнул:

— Дайте мое лекарство!

— Рано еще, не кричи, — ответили из окошечка. И хотя ответили сердито, у Вити опять радостно застучало в груди, потому что все в порядке, он со своей смелостью и настойчивостью добился, что нужно, а сейчас просто рано.

— Вон гляди на часы, — наклонился к нему старичок в очках. — Когда большая стрелка встанет поперек, — он показал пальцем, как поперек, — тогда твое время вышло, можешь требовать. А раньше не шуми.

Витя снова сел на скамейку. И в очереди, оказывается, стояли еще те же хорошие люди. А может быть, уже другие. Но это все равно. Обратиться можно к любому человеку. Вот в чем дело. Когда стрелка встала поперек часов, Витя подошел к окошечку и получил лекарство. Он крепко держал бутылку с плиссированным голубым колпачком, а мимо него по улице шли прохожие. И каждому было понятно, что идет человек из аптеки и несет лекарство. Сам получил. Значит, не мямля какая-нибудь, не трусишка, не плакса, а парень что надо: смелый, настойчивый, молодец.

Вот и бабушка, как глянула, сразу сказала:

— Принес? И так скоро? Вот молодец.

ЗЕЛЕНОЕ БОЛОТЦЕ

щелкните, и изображение увеличитсяКонечно, сидеть на заднем крылечке тоже интересно. Оно выходит в маленький бабушкин двор, и Анка сидела там первые дни, когда приехала в деревню.

Правда, разговаривать сначала было не с кем. Утка с самого утра уводила свой выводок на пруд. Куры просто искали чего бы склевать.

Но вот пришел петух. Рыжий-рыжий, с большим гребешком, похожим на ягоду малину.

— Разве ты всегда у бабушки жил? — спросила Анка.

— Кы-р-р! — раскатисто ответил петух, чуть приоткрыв клюв.

— Я говорю, откуда ты взялся?

Петух повернул голову, глянул на Анку сердитым глазом и отошел.

— Я не боюсь тебя! — крикнула она, когда петух уже был далеко.

Вот так они и разговаривали. Это, конечно, было интересно. Но потом появился Лок, и маленький двор был забыт. Может быть, это и не совсем хорошо, но ведь рыжий петух, надо признаться, относился к Анке не очень дружелюбно.

Ну а Лок… это совсем другое дело…

Однажды Анка прошла в конец бабушкиного сада и перелезла через прясло. Потом по узкой тропинке вышла к оврагу и сразу увидала болотце. Там и жил Лок. Только тогда еще Анка об этом не знала. Она села на большой теплый камень, который одним боком лежал на берегу, а другим уходил в воду.

Болото было зеленое, покрытое ряской. И только у самого камня, где свисали Анкины ноги, блестела чистая круговинка воды. Вдруг что-то легкое, прохладное прикоснулось к ноге, у выреза сандалии. Это и был Лок, маленький лягушонок. Совсем-совсем маленький, меньше Анкиного мизинца. Конечно, он был вовсе не страшный, но все же Анка немного испугалась и шевельнула ногой, и тут же лягушонок — лок! — прыгнул в болото. Лишь на минуту всколыхнулась круговинка и опять стала темной и спокойной. Может, все это только показалось? Но ведь Анка же слышала, как плеснула тихонько вода — лок! Значит, он был. И на ноге вот осталось блестящее мокрое пятнышко. Анка долго сидела, а потом слезла с теплого камня.

На другой день она снова пришла к болотцу.

— Ло-ок! — позвала негромко. — Здравствуй, Лок!

Она влезла на теплый камень и сказала в темное болотное окошко:

— Я все равно буду ждать.

И он появился. Выпрыгнул на маленькую корягу и смело посмотрел на Анку. Он был весь зеленый в белом нарядном фартучке.

— Ты здесь живешь? — спросила Анка. — А я вон там, за садом.

щелкните, и изображение увеличитсяЛягушонок прыгнул по коряге и повернулся спинкой. Тут Анка увидела, что он только кажется толстячком, а у него под тонкой зеленой кожицей выступают косточки.

— Давай я буду тебя кормить. Ты что любишь? Вот так они подружились.

— Ты знаешь, — сказала как-то Анка, — вот эта высокая трава на поле — лен. Из него потом будут нитки белые-белые, как мои волосы. Правда, чудно?

Лок, конечно, не отвечал, но все равно разговаривать с ним было хорошо. А иногда Лок не выныривал на корягу. Тогда Анка говорила :

— Ладно, ладно. Я ведь знаю, ты слышишь. Вылезай.

И если он все-таки не появлялся, она сердито обещала, что за это он не узнает, как хорек в капкан попался или как остановилась жнейка, или еще что-нибудь очень важное.

Однажды, когда они, как обычно, беседовали, на корягу вынырнул другой лягушонок, точно такой же, и Анка растерялась. Лягушата перепрыгнули друг через друга, и теперь уже совсем нельзя было узнать, который Лок. Но потом один шлепнулся в воду, а другой остался на месте. Ну конечно, это был Лок. Такой зеленый-зеленый, в белом нарядном фартучке.

— Ты никогда не перепутывайся, ладно? — попросила после этого Анка.

В одно ясное утро кувшинки раскрыли свои лепестки навстречу солнцу. Но Анка не видела этого, она не пришла к болоту. И когда кувшинки разомлели совсем от жары и лежали на своих круглых листьях, ее еще не было. И только когда солнце ушло за лес, а цветы затворили свои чашечки и уснули, Анка села на серый камень.

— Послушай, Лок, — сказала она грустно. — У меня теперь братик. Совсем нечаянно появился.

И лягушонок узнал, что теперь любят этого братика и уже не любят Анку. Мама от него не отходит, а Анке даже забыла заплести косичку. Лягушонок сам видел эту лохматую косичку со смятой лентой. А теперь решили даже отвести Анку к тете в другую деревню, чтобы мама осталась одна с этим братиком.

Такого грустного дня на зеленом болотце еще не было.

— Ну до свидания, Лок, — сказала Анка. — Меня теперь долго- долго не будет.

Она тихонько слезла с камня.

— Да, — вспомнила она, — а зовут его Лешка. Лешка-картошка.

До самой осени никто не разговаривал с лягушонком. А потом опять пришла Анка. Болотце обмелело за лето и сплошь затянулось ряской. Коряга высоко выступала над водой. Серый камень уже не был теплым. Все здесь было по-другому.

— Ло-ок! — позвала Анка. — Лок, Лок! Это я. Разве ты забыл?

Лягушонка не было. Тогда Анка наклонилась к воде и сказала, как раньше:

— Ладно, ладно. Я ведь знаю, ты слышишь. Вылезай.

И действительно, что-то шлепнулось на корягу. Это была большая толстая лягушка.

— Лок, — прошептала Анка. — Где же ты, Лок?

Лягушка сидела и дышала своим белым горлом.

Анка отступила назад и тихо пошла по тропинке. Она никому не сказала, что теперь у нее все хорошо. Лешка-картошка оказался славным братцем, а мама любит ее, как прежде. Теперь все хорошо, только нету Лока.

Анка не знала, что к осени все лягушата становятся большими лягушками.



Страница сформирована за 0.57 сек
SQL запросов: 177