УПП

Цитата момента



В чем разница между равенством, справедливостью и социальной справедливостью?
Предположим, что есть 1 порция и нужно накормить 2 человек: большого и маленького
1. равенство: порция делится поровну.
2. справедливость: большему достается больше, так как он  большой и ему нужно больше.
3. социальная справедливость меньшему достается больше, так  как он меньше.
А вы за кого?

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо более опасны, чем фигуры противника. Кто сказал, что короля надо беречь и уводить из-под шаха? Вздор, нет таких королей, которых нельзя было бы при необходимости заменить каким-нибудь конем или даже пешкой.

Аркадий и Борис Стругацкие. «Град обреченный»

Читайте далее…


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009

СЕНАТСКАЯ ПЛОЩАДЬ

щелкните, и изображение увеличитсяУтром в понедельник, 14 декабря 1825 года погода была не очень холодная.

Мороз всего восемь градусов и небольшой ветер с Невы.

В этот день Панька ночевал в Петербурге у брата своей матери, дяди Ефрема, и встал поздно. Тётка пекла пироги, а дядя — ямщик рано ушёл на ямской двор кормить лошадей.

Панька ждал его, чтобы нынче же уехать в Царское Село. Панька теперь был младшим садовником.

Время было тревожное. Все знали, что царь Александр умер. Но никто не знал, кто из братьев царя будет царствовать — Константин или Николай.

Дядя Ефрем пришёл очень поздно — взволнованный и как будто оглушённый.

— Слышал, что на площади-то делается?

— Не знаю ничего…

— Восстание! Гвардейцы хотят царя скинуть!

— Царя? На площади?!

— Встали возле Петрова памятника стеной. У офицеров сабли в руках! Солдаты с примкнутыми штыками стоят, как в бою!

— Ох, батюшки! — в ужасе произнесла тётка. — А ехать-то как же?

— Какое там ехать! — досадливо отозвался ямщик. — Все заставы закрыли.

— Что же теперь будет?

— То ли царь будет, то ли нет, — сказал дядя Ефрем.

— Я не про то, — стонала тётка, — я про Николая!

— Про великого-то князя? — спросил Панька. — Ну и шут с ним! Знаю я его!

— Да не про этого! Про нашего Николая!

Дядя и племянник растерянно посмотрели друг на друга.

— Николай-то в гвардии! — спохватился дядя Ефрем.

— Думаешь, он там?

Дядя Ефрем сплюнул.

— Может статься, что и там. Почём я знаю?

— Вот что, дядя Ефрем, — озабоченно промолвил Панька, — надо идти.

— Куда?

— На площадь!

Дядя Ефрем нахмурил густые брови и долго гладил бороду.

— Да, племянник, — сказал он, — надо идти.

— Ахти, убьют вас! — закричала тётка.

— Авось не убьют, — сказал ямщик, — а я один могу троих свалить.

— Тётенька, не волнуйте себя, — прибавил Панька, — мы в самый бой не полезем, а будем сбоку.

И он решительно надел шинель.

На площадь пройти не удалось, потому что все соседние улицы были забиты густой толпой. Здесь были люди всех званий, и больше всего мастеровых. Говорили и про царских братьев, и про господ офицеров, и что теперь, стало быть, всем воля будет. И ещё говорили про то, что солдат на площади мало, а с другой стороны, от Адмиралтейства, сила валит и даже кавалерия прискакала.

— Послушай, Паня, — сказал дядя Ефрем, — никуда мы тут не пробьёмся. Пойдём в сенатское здание. У меня там сторож знакомый.

В сенатское здание пройти оказалось проще простого. Сторожа не было, и народ валом валил по чёрной лестнице, прямо на чердак, а с чердака на крышу.

С крыши открылось зрелище невиданное. На площади двумя чёрными квадратами стояли гвардейские солдаты. Видны были офицеры с обнажёнными саблями. Блестели штыки. С другой стороны, вдоль здания Адмиралтейства, и дальше, на Адмиралтейской площади, стояла кавалерия, а сбоку группа генералов на лошадях. Деревянные леса строящегося Исаакиевского собора были усеяны людьми.

щелкните, и изображение увеличится

Ветер дул с Невы, трепал знамёна и сдувал снег с крыш. Низкие, серые облака двигались над площадью и над бронзовым памятником Петру I, который сидел спиной к восставшим, словно его всё это не касалось.

Панька присмотрелся к стоявшим на площади. Брата Николая он не увидел, да и трудно было разглядеть солдат, стоявших строем в одинаковой зимней форме. Зато Панька ясно увидел две знакомые с детства фигуры: это были долговязый Кюхельбекер и плотный, широкий Пущин.

Кюхельбекер был во фраке и в круглой шляпе. В руке он держал огромный пистолет. В другой руке у него была сабля. Он метался между строем солдат и штатскими, которые стояли у ограды памятника. Среди них выделялся Пущин в меховой накидке и меховой же шапке.

Пущин стоял неподвижно, опустив руки. Голова его ушла в плечи. Он словно вглядывался в даль.

Тайное общество стало явным. И в этот день, 14 декабря, всё должно было решиться — придёт ли в Россию свобода или всё рухнет на долгие годы.

На площади стояло три тысячи восставших солдат и офицеров. Против них было собрано двенадцать тысяч.

Панька увидел, как от Адмиралтейства поскакали к рядам восставших несколько всадников. Один из них был в треугольной шляпе с чёрным султаном.

Панька знал этого всадника — это был младший брат покойного царя Михаил Павлович, тот самый, который в Царском Селе ломал хлыстом розовые кусты.

— А этого сюда ещё зачем принесло? — проворчал Панька сквозь зубы.

Сидевший рядом с ним на крыше дюжий мужчина в армяке усмехнулся и сказал:

— Уговаривать едет…

щелкните, и изображение увеличитсяНо Михаилу Павловичу и слова сказать не пришлось. Кюхельбекер прицелился в него из пистолета. Царский брат повернул коня и поскакал обратно.

Кюхельбекер спустил курок, но выстрела не было. Вильгельм злобно поглядел на пистолет и хотел швырнуть его в снег, но какой-то усатый унтер-офицер схватил его за руку.

— Что делаете, ваше благородие? Снегом забьётся, стрелять не будет. Осечка у вас случилась, поберегите заряд!

Панька этого не слышал, но понял, что пистолет не выстрелил.

— Эх, и тут у него всё не как у людей! — проговорил он в сердцах.

— Ты его знаешь?—спросил дядя Ефрем.

— Как не знать! Из наших, лицейских!

Хрипло заиграла труба, кавалерия построилась.

Послышалась команда, засверкали сабли, и всадники поскакали на чёрный квадрат.

Солдаты взяли «к плечу». Громыхнул залп, взметнулся белый дым, две лошади упали, другие вздыбились.

Кавалерия рассеялась и помчалась обратно.

— Вот так лихо! — сказал мужчина в армяке. — Раньше уговаривали, а теперь, видишь, за сабли взялись!

— А раньше что было?

— Поначалу важный генерал солдат уговаривал, да в него из пистолета попали. Потом сам митрополит приходил с крестом, да назад ушёл. А они всё стеной стоят.

— И долго ли так будет?

Мужчина в армяке призадумался.

— Нам бы ружья, мы бы весь Петербург переворотили, — сказал он тихо.

— А ты бревном, — посоветовал дядя Ефрем.

— Ан нет, не дадут, — серьёзно отвечал мужчина в армяке. Сгущались ранние декабрьские сумерки. Становилось всё холоднее, и ветер крепчал. Революционеры ждали подкреплений, но никто не приходил.

Паньке с крыши было видно, как на Адмиралтейскую площадь выезжают пушки.

Ездовые отпрягли лошадей и отъехали в сторону. Пушки стояли нацеленные на солдат. Возле них вытянулись артиллеристы, одни с пальником1, от которого тянулась тонкая струйка дыма.

______________

1 Па льни к — железные щипцы с деревянной ручкой; ими держали фитиль, когда поджигали запал пушки.

Офицер скомандовал, но артиллерист с пальником не двинулся с места. Тогда офицер сам схватил пальник и поднёс его к пушке.

Полыхнул рыжий огонь, в воздухе раздался пронзительный визг.

Снег на крыше взметнулся вихрем, загрохотало железо.

Паньку словно хлопнули дубиной по ноге. Его потащило с крыши, и он ухватился руками за трубу. Мужчина в армяке упал лицом в снег.

— Почтенные, уходите, по крыше бьют! — крикнул кто-то рядом.

Дядя Ефрем подхватил Паньку под руку и поволок его на чердак. Панька слышал ещё один пушечный выстрел, но потом в глазах у него потемнело, и он потерял сознание.

Всю ночь Пущин провёл без сна. Он разбирал бумаги тайного общества и жёг их в печи.

Восстание было проиграно. Пушки уничтожили на площади строй солдат. Несколько десятков людей было убито. Всюду на снегу валялись трупы. Николай I вступил на престол.

А там, на крыше Сената, на лесах возле собора, погибали простые люди… Сколько их там осталось?

Пущин не мог сейчас думать о том, почему это случилось и кто виноват. Не мог он и бежать, да бежать было некуда. Он тщательно всё уничтожил и теперь сидел один у горящей печки.

Не надо было стоять на месте. Надо было атаковать. Время было потеряно даром. Всё рухнуло!

Теперь надо было с поднятой головой встретить судьбу.

И она пришла скоро. В дверь сначала громко постучали кулаком. Потом дверь затрещала и распахнулась настежь. На пороге стояли жандармы.

ВЕЧНО ЮНЫЙ ЖАННО

щелкните, и изображение увеличитсяЛетом 1828 года в Царкосельском Лицее произошло большое событие – явился знаменитый поэт Пушкин. Это событие так взволновало лицейских, что они нарушили правила и столпились в прихожей.

В Лицее стихи Пушкина были запрещены и читали их тайком. В тогдашнем Лицее вообще многое запрещалось – например, читать «трагедии и различные романы», издавать журналы, выходить из Лицея без гувернеров, глядеть в форточки на улицу, посылать письма родным без утверждения директора и ложиться спать без молитвы.

Поэт Пушкин оказался человеком небольшого роста, в чёрном сюртуке и белых летних панталонах. Лицо у него было длинное и смугловатое. В руках он держал трость и шляпу, которые бросил гардеробщику, и, улыбаясь, повернулся к лицеистам.

— Как вас много! — сказал он. — В наше время куда меньше было… Покажите же мне Лицей.

Его повели наверх, в зал и столовую. Показывали ему стихи лицейских поэтов, рассказывали о лицейских правилах.

— Здесь я жил, — сказал Пушкин, указывая на знакомую дверь.

Это был уже не четырнадцатый, а сорок второй номер. Окошка с кисейной занавеской, где подслушивал Пилецкий, не было, но все двери и комнаты лицеистов были полуоткрыты, как на смотру. Так полагалось по правилам. И все комнаты выглядели аккуратно и одинаково.

Пушкин сначала улыбался, а потом улыбаться перестал. Поднимаясь по лестнице в библиотеку, он заметил, что у него болтается застёжка от панталон. Он оторвал её и бросил. Ею немедленно завладел лицеист Грот, который всю жизнь её хранил как воспоминание и показывал только в особых случаях.

В коридорах Лицея всё так же пахло чернилами, мелом и воском, но только этот привычный запах и остался от старых времён Лицея. Всё было другое. Даже походка у лицеистов изменилась: когда-то они ходили широкими шагами и фалды расстёгнутых мундиров летели за ними, как крылья. Теперь они шагали в застёгнутых до горла мундирах, как-то странно подкидывая ноги, и ходили большей частью парочками. Ходить гурьбой считалось неприличным.

И вообще никакого шума в Лицее не было — это запрещалось правилами.

Пушкин вышел из здания Лицея нахмуренный. Никто не провожал его до крыльца. Выходить на улицу без разрешения лицейским не полагалось.

Пушкин пошёл по аллее к пруду. Липы стали ещё гуще, чем когда-то. Золотые тени шевелились на песчаных дорожках. Но знакомых голосов не слышно было.

На камне, над вечно журчащим источником, всё так же сидела бронзовая девушка и глядела на разбитый кувшин.

Пушкин уселся на чугунную скамью на берегу пруда. Он положил шляпу и трость рядом с собой. Скрестив руки на груди, смотрел он на стройный силуэт Чесменской колонны. Ветра не было, пруд был гладок и пустынен.

щелкните, и изображение увеличитсяПо берегу шёл, прихрамывая, дворцовый служитель. Сначала Пушкин не видел его лица, но когда он подошёл поближе, Пушкин вскочил и бросился ему навстречу.

— Панька! Ты ли?

— Ваше благородие, — дрогнувшим голосом отвечал Панька, — ваше благородие… господин Пушкин!..

— Слава богу! — говорил Пушкин. — Хоть одного-то знакомого встретил! Что с тобой? Что делаешь, милый?

Он тряс Паньку, хлопал его по плечам, вертел и щекотал.

— Я садовником, ваше благородие… Парковые розы развожу. Господам придворным на развлечение…

— А лапту помнишь?

— Помню, — грустно отвечал Панька, — да ведь играть не могу — нога…

— Что у тебя с ногой?

Панька замялся.

— Ваше благородие, — проговорил он тихо, — здесь, при дворцах, думают, что меня зимой санями переехало…

— При дворцах? — удивлённо повторил Пушкин. — А на самом деле?

— Вам, лицейскому, могу сказать по правде: меня пулей в ногу ударило на площади… в декабре…

Пушкин оторопело опустил руки.

— В декабре?.. На площади? Ты был там?

— Я на сенатской крыше сидел.

— Боже мой! И ты видел? Ты наших видел?

— Видел, — подтвердил Панька. — их благородия господа…

— Молчи! — сказал Пушкин. — Я знаю, кого ты видел! Они далеко… очень далеко…

— В Сибири?

Пушкин помолчал.

— Длинный — в крепости, в тюрьме… А другой, тот в Чите, на каторге… Понял?

— Понял, ваше благородие, — отозвался Панька.

Оба долго молчали.

— Вот наши новости, — сказал Пушкин. — А твои как? Родители живы ли? Да не женат ли ты?

— Никак нет, не женат. Отец помер, а брата моего убили.

— Постой-ка, Паня… Брат твой, кажется, служил в гвардии рядовым?

— Так точно — там и убили… в декабре, на площади…

— Бедняга… — сказал Пушкин. — Дорого нам с тобой обошлась эта площадь…

Пушкин смотрел в сторону. По пруду медленной вереницей плыли белогрудые лебеди.

— А Лицей? — встрепенулся Пушкин. — Ты там бываешь?

— Нельзя, — отвечал Панька, — нынче в Лицее порядки военные, сторонних не пускают, даже подходить нельзя. Директором у них генерал, а сами шагают, как на параде.

— Я видел, — сказал Пушкин.

— А я садовником, — повторил Паня, — парковые розы сажаю. Дозвольте идти!

На этом они расстались. Пушкин, сидя на скамье, смотрел, как Панька, ковыляя, скрылся за старыми липами.

С пруда потянуло холодом. Лебеди уплыли. Кругом не было ни живой души. Неподвижная вода лежала, как гладкое зеркальное стекло, среди безлюдных зелёных берегов.

В 1853 году в сибирском городишке Ялуторовске в маленьком домике с тремя окнами на огород можно было увидеть широкоплечего человека с седоватыми густыми усами. Он лежал на диване и прислушивался к звукам пианино.

Пианино стояло в соседней комнате. Играла на нём дочь ссыльного Ивана Ивановича Пущина — Аннушка. Хорошо играть она ещё не научилась и подбирала на слух знакомые мотивы.

Пущин лежал на диване больной. У него сердце было плохое — постоянно колотилось без всяких причин, а нога болела из-за расширения вен. Было ему пятьдесят пять лет.

За окном белел недавно выпавший снег. Было девятнадцатое октября — годовщина основания Лицея.

В этот день Иван Иванович надевал на палец памятное чугунное кольцо. Ему казалось, что в этот день он становится моложе.

Бывало, в этот день в Лицее с утра готовились к балу, к спектаклю, посещению родных. Яковлев бродил по комнатам с гитарой; Пушкин сочинял эпиграммы; Горчаков загонял слуг, чистивших ему ботинки и мундир; Дельвиг и Данзас переписывали текст пьесы; Малиновский учил свою роль и кричал на весь Лицей. Шум стоял на всех этажах. Доктор Пешель, пожимая плечами, говорил:

«У старшего курса сегодня лихотряска!»

«Лихорадка», — поправлял его Илличевский…

Где теперь лицейские?

Володя Вольховский был в тайном обществе; послан офицером на Кавказ, потом изгнан из армии… Антон Дельвиг умер в Петербурге… Вильгельм Кюхельбекер умер в ссылке… Ваня Малиновский служил офицером, теперь живёт безвыездно в своём имении… Федя Матюшкин — капитан флота, славный исследователь северных морей… Миша Яковлев служит в Петербурге и музыку сочиняет… Сильверий Броглио погиб, сражаясь за свободу Греции… Саша Пушкин…

Иван Иванович вспомнил давно прошедший день, когда заезжий петербургский офицер Розенберг зашёл к нему в одиночную камеру тюрьмы. Иван Иванович спросил, что с Пушкиным. Розенберг замялся.

— Нечего от вас скрывать, — сказал он неохотно, — Друга вашего нет! Он был ранен на дуэли и через двое суток умер. Я был при отпевании его тела в церкви, накануне выезда моего из Петербурга.

Пушкин убит! А Иван Иванович не раз в каторжной тюрьме радовался, что поэта не было на площади, что он уцелел для России, для всего народа русского…

Не надо поддаваться дурным настроениям! Энгельгардт сказал ему однажды:

«Друг Жанно, не мудрено жить, когда хорошо. Умей жить, когда худо…»

Кажется, Иван Иванович научился «жить, когда худо», не давать воли сердцу, думать не о себе, а о товарищах, быть «как можно ровнее в расположении духа». Как дедушка говорил: «Исполняй долг свой, сообразуясь с разумом». Только так и можно продержаться.

Может быть, тогда, в лицейские годы, Пущин не правильно избрал путь свой?

А был ли у него другой путь?

Иван Иванович встал с дивана и подошёл к столу. Много лет его единственным развлечением было писать письма туда, «на волю». Хорошо, когда письмо можно было послать с проезжим, верным человеком. А посылая письма по почте, Пущин обязан был писать на конверте: «От государственного преступника И. И. Пущина». Такое письмо вскрывалось и читалось в жандармерии и зачастую не доходило по адресу.

На столе лежало письмо Феде Матюшкину:

«…Только это состояние отрадное — вера в человечество, стремящееся, несмотря на все закоулки, к чему-нибудь высокому, хорошему, благому. Без этой веры трудно жить…» Письмо было подписано: «Вечно юный твой Жанно».

щелкните, и изображение увеличитсяЗа стеной Аннушка снова заиграла на пианино. Иван Иванович подошёл к дочери.

Над пианино висел рисунок, изображавший Лицей. Вот он со всеми подробностями — четыре этажа строгого вида, а сбоку высокая арка, под которой идёт улица. Над аркой библиотека. Вот полукруглое общее окно комнат тринадцатой и четырнадцатой — «Иван Пущин», «Александр Пушкин»…

Из окна виден дворец царский. Думали при дворце основать школу для обучения чиновников, а выросли в ней вольнодумцы и бунтари!

Аннушка заиграла мелодию, которую она знала с малых лет. Иван Иванович тихо подпевал:

Простимся, братья! Руку в руку!
Обнимемся в последний раз!
Судьба на вечную разлуку,
Быть может, породнила нас!..

— Батюшка, а ведь у вас голос совсем молодой! — сказала Аннушка и обняла отца.

Рубинштейн Лев. Повести Вся эта книга на одну тему — о том, как когда-то учились подростки в России, кем они хотели быть, кем стали и как он



Страница сформирована за 0.66 сек
SQL запросов: 175