УПП

Цитата момента



Умная женщина та, в обществе которой можно держать себя как угодно глупо.
Поль Валери

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Устройство этой прекрасной страны было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи, все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов…

Аркадий и Борис Стругацкие. «Понедельник начинается в субботу»

Читать далее…


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4123/
Мещера-2008

ДЕЛА ОЗЁРНЫЕ

Дорога от Троице-Сергиева монастыря к Переяславлю на протяжении шестидесяти трёх вёрст пролегает по холмам, по долинам, между зелёными рощами и широкими полями. Не доезжая вёрст пяти до озера, от каменного креста, который стоит на вершине горы, открывается сам город Переяславль-Залесский. Купола старинного собора и нескольких монастырей собрались на берегу озера. Налево тихо движутся широкие воды, сверкает серебряной нитью горизонт, носятся над простором стаи белых чаек с розовыми клювами и лапками, ветер шумит в рощах и доносит далёкий колокольный перезвон.

Здесь, возле мыса Гремяч, в июле 1688 года застучали первые топоры. Строились новые корабли — фрегат и две яхты.

По ночам на мысу горели костры. Лёшка Бакеев варил в котелке уху из знаменитой жирной переяславской селёдки. Отблеск костра падал на загорелое лицо Фёдора Троекурова. Фёдор был грустен. Нынче днём Пётр подозвал его и сказал, что боярин Троекуров приехал в Троице-Сергиеву лавру и бил челом самому Петру, чтоб Фёдора отпустили, а то он, боярин, откажется от сына.

— Не могу я больше тебя укрывать, Фёдор, — сказал Пётр. — Рассуди сам: боярина обижать нельзя. Ежели я тебя укрою, то он в Москву бросится, к моей сестрице в ноги. Скажет, что мы тебя украли. Поезжай с отцом — авось простит. Послезавтра приедет он за тобой. Он нынче в монастыре гостит.

Фёдор повесил голову. За последнее время, живя под открытым небом, он огрубел и возмужал. Жизнь на воздухе, возле воды и зелени, ловля рыбы в озере, работа с топором и пилой — всё это ему нравилось.

щелкните, и изображение увеличится Сам Пётр трудился неустанно.

Он ходил по берегу с топором, без кафтана, с засученными рукавами; ночевал у костров, давал приказы насчёт заготовок леса, досок, гвоздей и скобок, верёвок и парусины. За ним следом ходил черноволосый, быстроглазый, подвижной Яким Воронин с записной книгой в руках, а за Ворониным ходил мальчик с чернильницей и пером. Старик Брандт словно помолодел. Его густой голос целый день раздавался на берегу, возле речки Трубеж, где росли навесы и помосты для постройки будущих кораблей. На нём был фартук, в руках он держал деревянный аршин. Голова была непокрыта, глаза светились из-под седых бровей.

Рядом с Брандтом постоянно можно было увидеть его ровесника Алексея Буршина, рослого человека со свежим, весёлым лицом и окладистой, седоватой бородой. Это был умелый корабельный мастер, родом из-под Новгорода. Он тоже был в фартуке и в холщовой рубахе, открывавшей могучую волосатую грудь. В отличие от Брандта, который временами присаживался отдохнуть, Буршин весь день проводил на ногах. Не было среди строителей другого такого знатока, как Буршин: он и чертежи сам рисовал, и рули вытёсывал, и мачты ставил, и парусное дело знал.

— Трудно описать вам, государь, какая удача для вас этот Буршин, — говорил Петру Брандт. — Ведь у него все родичи строили корабли не хуже наших. Вся ихняя порода, можно сказать, пропиталась морской солью… Люблю, мейнгер Питер, корабельных людей!

— И я люблю, — улыбаясь, отвечал Пётр.

Фёдор, вздыхая, глазел на всё это оживление. Ему не хотелось ехать в Москву, в душный дом отца, с маленькими оконцами и низкими потолками.

— Авось боярин простит да отпустит, — сказал ему Лёшка Бакеев. — Ты поплачь хорошенько.

— Куда мне плакать, я капитан, — угрюмо ответил Фёдор.

Лёшка отошёл от костра. Ему хотелось посмотреть при свете луны на старинные могилы, где, по словам рыбаков, были схоронены давно умершие люди из племени «весь». Говорили, что здесь находят клады — лодки, а в лодках железные украшения и копья.

Кусты шумели под ветром на берегу озера. При свете луны тихо двигалась серебряная гладь. Чёрным выступом торчал на ней ботик, недавно привезённый с Яузы.

Луна светила на горбатые холмики над берегом. Это и были старинные могилы. Здесь когда-то жили рыбаки, которые били рыбу копьями. От этих охотников давным-давно уже и следа не осталось.

Ветер шумел в камышах. И вдруг Лёшке почудилось, что он слышит тихие знакомые голоса:

— Чай, гореть не будет, а, Матюха?

— Как не будет! Соломы полно, ветер раздует, а там шалишь…

— Боязно, Матюха: Пётр-то здесь!

— Пораньше бы надо думать, а теперь не убежишь. Ты сторожи, а я подожгу.

— А зачем его поджигать?

— Пускай горит, нечистая сила! Ладья-то больно чудная… Наверно, в ней леший сидит…

— А нам-то что? Чай, не наша ладья… Пущай сидит.

Матюха, видно в сердцах, сплюнул:

— Эх, связался я с дурнем! Как подожжём чёртову лодку, народ-то перепугается, а мы боярского сына под шумок и утащим. По сту раз тебе, что ли, говорить?

— Чёрное дело, Матюха, боязно… Да и зачем нам боярский сын?

— За него боярин Троекуров золотом заплатит. А в Москве нам спасибо скажут. Не знаешь разве? Мы с тобой в золоте и серебре будем ходить. Не любят в Москве Петровых затей… Да что мне с тобой тут лясы точить, ступай!..

В кустах возле бота полыхнул огонёк. Погас, снова вспыхнул.

«Батюшки! — мелькнуло в голове у Лёшки. — Ведь это они ботик хотят поджигать, ироды! Что делать?!»

Огонёк из кустов как будто побежал по направлению к пристани. Видно было, что его прикрывают полой.

Лёшка быстро добежал до берега. Тёмная фигура лезла на нос бота, вытащенного на берег.

«Крикнуть? — подумал Лёшка. — Нет, убежит ведь… Надо тихо».

Лёшка скинул сапоги и полез на бот вслед за тёмной фигурой. Взобравшись на нос, он увидел, что какой-то человек возится с горящей головнёй и от его головни уже будто занимается солома. Тут Лёшка не выдержал и, крикнув изо всех сил, прыгнул на этого человека сверху. Тот охнул и упал ничком. Лёшка моментально вцепился ему в шею. Так они и барахтались в соломе, как казалось Лёшке, не меньше часа. Человек извивался всем телом, пытался ухватить Лёшку за ногу, мотал головой, кусал ему руки. Но Лёшка Бакеев был мальчик ловкий и увёртливый. Несколько раз этот человек чуть было не сбросил его с себя, но каждый раз Лёшка снова взбирался ему на спину, между лопатками, и висел на нём, как гончая, вцепившаяся в загривок оленю.

В лагере раздался шум, крики, замелькали фонари.

— Сюда! — кричал Лёшка. — Сюда! На боте, на боте!

По палубе затопали сапоги, и бот закачался. Несколько пар дюжих рук схватили поджигателя и оторвали его от Лёшки. Фонарь осветил его лицо.

— Это кто же таков? — сказал голос Якима Воронина. — Ты, парень, чего кричал?

Лёшка посмотрел на поджигателя — это был тот самый стражник, которого он видел на Льняном дворе в Измайлове. Его тёмная бородка была всклокочена, глаза горели.

— Держите его, он злодей! — сказал Лёшка. — Он хотел наш корабль поджечь, он продался врагам нашим.

— Ты кто? — спросил Воронин и приблизил фонарь к лицу поджигателя. — Я тебя не видал…

— Кто есть, тот и есть, — угрюмо отвечал поджигатель. — А не видал, так увидел.

— Ишь ты каков! — сказал Воронин. — Видать, птица из московского птичника… А ну, братцы, возьмите его!

Лёшка коротко рассказал Якиму о подслушанном разговоре. Яким свистнул:

— Вот оно что! То-то и оно… Полдела-то они сделали!

— Какие полдела?

— Боярского сына Троекурова утащили. Спал он у костра, а теперь нет его нигде. Ищут — найти не могут. Так их тут целая стая! Один корабль подпалил, другой парня утащил… Ну и будет нам от господина бомбардира па орехи!

Пётр стоял у костра со шпагой в руке. Лицо его было бледно, глаза сверкали.

— Нашли Фёдора?

— Не нашли, мейнгер Питер, — сказал Брандт, появляясь в свете костра. — Где его сейчас найти! Темно, кругом лес! Однако не думаю, чтобы они далеко его увели. Я разослал повсюду людей.

— Завтра утром найти, чего бы ни стоило! Завтра боярин приедет за сыном. Выходит, опять я его прячу! Понимаешь ты, мейнгер: выходит, Пётр солгал! А я никогда не лгал!

— Понимаю, ваше величество! — со вздохом сказал старик. — Но утро вечера мудренее, как ваш народ говорит, — найдём!

Пётр взмахнул шпагой, словно хотел разрубить костёр надвое, повернулся резко и зашагал прочь прыгающей походкой.

— Хорошо, пожара не было, — сказал Воронин, глядя ему вслед, — а то бы в народе молва пошла, что боярского сына петровцы сожгли в огне. Вот лихо-то придумали!

Утром в лагере никто не работал. Потешные обыскали все рощи, всё побережье, всю деревню Веськово. Пётр стоял на берегу, внимательно разглядывал озеро, словно ждал, что Фёдор выплывет из воды.

Вдруг он обернулся:

— Эй, кто здесь есть? Где старик?

— В лесу, государь, в поисках, — ответил Лёшка, который не отлучался от бота.

— Бакеев, снаряжай бот!

— На озере искать? — догадался Лёшка.

— Нет, не на озере, а за мысом, на том берегу. Видишь, там роща?

Лёшка посмотрел на дальнюю рощицу:

— Верно, роща, государь…

— А с берега её не видать. Забыли её осмотреть. Езжай с Ворониным, живо!

Лёшка снарядил бот. Подняли парус и поплыли. На озере было волнение, бот слегка качало.

— Говорят, тут бури бывают, -— сказал Яким, глядя на небо. — Ежели налетит буря, то надо заранее парус убирать. Мастер Буршин говорит, что в бурю надо подальше от берега держать. Эй, левее, левее!

Лёшка стоял на руле. Он вспомнил, как Брандт рассказывал, что если капитан подаёт команду рулевому, то рулевой должен её повторить. И он откликнулся:

— Левее!

— Ещё левее!

— Ещё левее! — уверенно повторил Лёшка.

— Так и держать!

— Так и держать! — отозвался Лёшка.

Бот плавным ходом шёл по озеру вдоль берега, под командой шестнадцатилетнего капитана.

— Держи прямо! — крикнул Воронин. Он засучил рукава и стал убирать парус.

Бот замедлил ход и свернул в крошечную бухточку. Через минуту нос его врезался в песок. Яким соскочил на берег, за ним Лёшка.

Обшарили рощицу. В ней никого не было. Яким устало посмотрел на небо. Солнце уже перевалило за полдень.

— К вечеру приедет Троекуров, — сказал Яким, — тут отдыхать некогда. Давай шест, плывём дальше — весь берег обойдём!

В середине дня запылённые, измученные потешные с Брандтом, Тиммерманом и Буршиным вернулись, никого не обнаружив в лесах и полях.

Брандт сказал, что, может быть, пропавшего Фёдора надо в монастыре искать. Кто-то из потешных даже усомнился, не сбежал ли Фёдор по своей воле.

Вдруг на озере послышался плеск и знакомый голос.

— Прямо держать!

— Прямо держать! — откликнулся другой голос.

— Парус долой!

— Парус долой!

К пристани подходил бот. В нём было три человека: Фёдор Троекуров на вёслах, Лёшка Бакеев с шестом, а Воронин стоял на руле и командовал.

— Ура! — закричал Буршин, и кругом, по лесам и водам, раскатилось громкое «ура», повторенное озёрным эхом.

— Правильно, — говорил Брандт, глядя на ботик, — правильно! Парус спустить, так… теперь лево на борт. Правильно! У этого Воронина хороший глаз, не потеряет хода перед пристанью. Ну, Буршин, видал ли ты, как следует подходить к причалам?

— Я видал ли? — задорным голосом отвечал Алексей Буршин. — А ты езжай, мейнгер, в Архангельский город, увидишь старинных мореходов. Они ещё и нас с тобой научат…

С ботика на пристань полетел канат.

Фёдор посинел от холода. Он с трудом мог рассказать, что с ним случилось. Ночью его схватили у костра, заткнули рот и понесли. Он не видел лиц тех, кто его нёс, но помнит, что их было двое. Потом к ним присоединился третий, которого звали Андрюшкой. Тут в лагере поднялся шум, замелькали фонари. Похитители испугались, взвалили Фёдора на плечи и понесли вдоль берега. Один из них всё время охал и предлагал «бросить мальчишку», другие спорили. Фёдора втащили в какую-то лодку вроде рыбачьего челна. Отталкиваясь шестом, они поплыли вдоль берега. Потом, когда удалились от лагеря, достали вёсла и пошли через залив к другому берегу. Там, в рощице, между похитителями загорелся спор. Тот, которого звали Андрюшкой, требовал, чтобы боярского сына бросили. Другие говорили, что теперь «бросить его — так это на свою голову». Поминали какого-то Матюху, который должен был что-то поджечь, да не поджёг и сам попался. Тут уж Фёдор ровно ничего не понял.

Наконец похитители снова втащили Фёдора в лодку и медленно поплыли вдоль берега. «Куда им нас найти! — говорил один из них. — Они нас в лесу ищут, им в озеро-то пойти невдомёк». Другой говорил, что, не лучше ли подальше от греха — свалить боярского сына в воду, да и плыть в Переяславль. Третий его оборвал, назвал дурнем и сказал, что, пока на берегах обыскивают каждый камешек, лучше всего держаться на воде.

Так всю ночь и всё утро Фёдор провёл на дне лодки. Во рту у него была тряпка, руки и ноги были связаны верёвкой.

Посреди дня похитители снова стали спорить, приставать к берегу или нет. Лодка была где-то возле самого мыса. Вдруг Андрюшка закричал:

— Братцы, спасайся: парус! Корабль идёт!

Лодка сильно закачалась. Все трое спрыгнули в воду. Фёдор слышал, как они, с шумом разгребая воду, шли к берегу. Затем стало тихо. Через несколько времени Фёдор услышал знакомый голос:

— Эй, кто там есть на лодке?

Фёдор извивался всем телом, но не мог освободиться от верёвок и крикнуть не мог. Рядом с лодкой заплескала вода, потом лодка дёрнулась. Железный крюк зацепился за борт и потащил её за собой. Через несколько минут кто-то развязал верёвки, и Фёдор увидел над собой лицо Якима Воронина…

На следующий день Фёдора отдали отцу. Пётр обманывать не любил. Но потом Фёдор пришёл обратно. Дома его взяла тоска, он стал худеть и бледнеть.

Боярин глядел на него, глядел и наконец не выдержал:

— Чего тебе надобно, сынок? Что с тобой делается?

— Хочу на Плещееве озеро, — сказал Фёдор.

Боярин опустил голову и долго думал.

— А я тебя женить хотел! — сказал он со вздохом.

— Не хочу, отец, жениться, я плавать хочу. Я капитан.

— Да, — сказал боярин, гладя бороду, — нынче не те времена пошли. Сладу с вами, ребятами, нет. «Плавать»! Ишь чего захотел! Ровно утка. А ранее воды боялся.

— А теперь я привык, — сказал Фёдор и поклонился отцу в пояс: — Отпусти, боярин, а то помру я с тоски! А женить успеешь…

Долго гладил бороду Троекуров. Потом притянул к себе сына, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Иди! Может, тут и судьба твоя…

И Фёдор вернулся на Плещеево озеро.

А там уже всё изменилось. Были построены две яхты и фрегат. На берегу стоял маленький деревянный дворец для Петра и его помощников. Собирались спускать на воду ещё один большой корабль.

Спуск состоялся только в мае 1692 года. Петру тогда было уже двадцать лет, но лицо его было всё такое же мальчишеское, с живыми чёрными глазами, и походка у него была всё такая же прыгающая. Немало пришлось ему пережить за это время. Люди его сестры, царевны Софьи, хотели поднять стрельцов против него. Он ночью бежал в одной рубашке из Преображенского в Троице-Сергиеву лавру. Заговор был раскрыт, зачинщики арестованы, а Софья сослана в монастырь. Теперь Петру не надо было бояться за свою жизньк Но с тех пор у него стало дёргаться лицо, движения стали резкие, а нрав крутой.

При спуске нового корабля состоялась большая церемония. Снова палили из пушек и пускали фейерверк. Пётр сам взял в руки топор и вышиб первую подпорку из-под днища корабля. Когда корабль закачался на волнах, Пётр подвёл к берегу Брандта, который до того состарился, что уже еле передвигал ноги. Всё-таки старик нашёл в себе силы, чтобы по старинке взять в руки пивную кружку.

— Я не забыл, мейнгер Питер, — сказал он, — как ваши молодцы тогда сами впервые поплыли… Поверьте, они так хорошо шли под парусом, что у меня сердце забилось! За здоровье Петра Михайлова! За Якима Воронина, за молодых капитанов российского флота!

Брандт выпил и бросил кружку в озеро.

Пётр обнял его и расцеловал в обе щеки. Потом он обернулся к Лёшке Бакееву, рослому загорелому юноше, который стоял возле него, улыбаясь:

— Дайте ещё кружку! За здоровье Алексея Бакеева, первого матроса российского флота! И за всех адмиралов, капитанов, матросов и мореходов российских — какие были до нас и после нас будут!

Снова грянули пушки, и орудийный гром далеко раскатился над серебряными водами Плещеева озера, над Переяславлем, над его полями, лесами и реками.

— За флот! За флот! — воскликнул Пётр. — За моря российские, отныне и вовек!

4. ФЛОТ

щелкните, и изображение увеличится Прошло двадцать два года. Теперь Петру было уже сорок два года, он стал контр-адмиралом.

За это время много боевых кораблей было построено в России, и строили их знаменитые русские мастера. За эти годы вырос грозный русский военно-морской флот. И новый флаг, белый с синим крестом, развернулся в серебристых далях Балтийского моря.

Русские корабли собрались стаей в бухточке, возле западного берега Финляндии, у мыса Гангут. За сутки до этого русские гребные галеры обогнули мыс Гангут и проскочили на запад мимо шведских кораблей, которые сторожили проход мимо мыса. Это было 26 июля 1714 года.

В бухточке стоял шведский отряд: большой корабль «Элефант», на котором находился шведский командующий Эреншельд, и еще несколько мелких кораблей.

Пётр приказал атаковать шведов.

Галеры на вёслах бросились вперёд. Раздались барабанный бой и звуки труб.

Борты шведских кораблей одновременно полыхнули огнём, и длинное низкое облако дыма возникло над самой водой. Окрестные скалы вздрогнули от могучего грохота.

Два раза русские галеры бросались в атаку, и дважды шведские пушки отбивали их огнём.

Наконец двинулись в бой основные силы русского флота. Железные крючья в густом дыму зацепились за борты вражеских кораблей, поднялись штурмовые мостки, и зелёные мундиры повалили на палубу со штыками наперевес. Лязгали штыки, слышались яростные крики, мелькали залитые кровью лица.

Подул ветер, и в разорвавшемся на минуту облаке дыма стал виден Пётр. Стоя на носу галеры, он потрясал шпагой. Он потерял шляпу, и ветер трепал его тёмные волосы. Глаза его сияли.

— Ура! — загремели русские матросы и солдаты, и бой закипел с новой силой.

Пушки били картечью в сплошную массу тел, которая кишела вокруг них; иногда пушки взрывались, и в воздух летели десятки людей в шведских и русских мундирах.

От корабля «Элефант» поднялся к небу высокий столб чёрного дыма: «Элефант» горел. Один за другим сдавались шведские корабли.

К пяти часам вечера ветер погнал тяжёлую тучу дыма по скалам и лесным прогалинам, и в просвете стал виден синий крест русского военно-морского флага, который трепетал на мачте «Элефанта».

К борту корабля подошла лодка. С неё на борт подняли на скрещенных ружьях израненного, бледного человека в разорванном шведском мундире.

Это был шведский командующий Эреншельд. Он думал скрыться на шлюпке, но был захвачен в плен. Его доставил на борт захваченного русскими корабля капитан Бакеев — тот самый Лёшка Бакеев, с которым плавал Пётр по Яузе и Плещееву озеру. Но теперь ему было уже сорок лет; он был рослый, крепкий мужчина с пышными усами.

Навстречу пленному Эреншельду вышел Пётр — худощавый, широкоплечий человек двухметрового роста. Он шёл, опираясь рукой на шпагу. Голова его была высоко поднята, на лице играла улыбка, а походка была всё такая же быстрая, прыгающая.

Ему поднесли шпагу пленного вражеского командующего. Он приказал доставить Эреншельда на берег и помочь ему.

— С победой, молодцы!—сказал Пётр.

Тут взор его встретился со взором капитана Бакеева, и лицо его засияло.

— Бакеев! — сказал он. — Давно мы не виделись! Ты капитан?.. Ну, молодец! А помнишь, как мы с тобой на Плещеевом озере корабли строили? А Фёдора Троекурова нет уже — ещё молодым сложил голову под Азовом. И Яким Воронин тоже… А ты? Ведь я тебе велел стеречь бот! Где он?

— В сарае остался под Переяславлем, ваше величество.

— Как же так — в сарае? Негоже дело! Бот сей есть дедушка российского военного флота. Дай срок, я его опять на воду спущу. Он ещё служить не кончил.

Пётр посмотрел кругом. На всех вражеских кораблях развевались уже русские флаги. Победа была полная.

— А что, Бакеев, — сказал Пётр, — ведь правда, российский флот ныне не мух ловит?

— Правда, ваше величество, — согласился Бакеев. — А всё от единого малого ботика произошло.

Пётр улыбнулся:

— Нет, Бакеев, не от единого ботика. Исстари строила Русь корабли. Мы потомки мореходов. Им и нам с тобой слава!

Пётр не забыл про свой ботик. В 1723 году, проездом из Персии, он посетил берега Плещеева озера. Со скрежетом растворились двери старого сарая. Факелы осветили всякую рухлядь и лежащую на боку среди кучи мусора старую лодку. Снова она пришла в упадок: мачта была сломана, железные части заржавели, краска слезла.

Пётр смотрел на лодку затаив дыхание, и слёзы показались у него на глазах. Тридцать лет не виделись они — бомбардир Пётр Михайлов и его первая лодка. Теперь, когда на Финском заливе строились огромные, стопушечные линейные корабли, странно было Петру смотреть на эту маленькую лодочку, в которой едва помещалось восемь человек.

Пётр посмотрел на Бакеева, который стоял позади него.

— Лёша, друг любезный, — сказал он, — прикажи ботик обновить: мачту поставить, парус натянуть, а днище обшить медью. Сделать в запас бушприт привязной, а к старому рулю надделку приготовить, но не трогать до меня. И пускай перевезут ботик в Парадиз.

«Парадиз» — значит «рай». Так Пётр называл свою новую столицу, город Петербург, который в наши дни зовётся Ленинградом.

Пётр вышел на берег. Когда-то он посадил перед своим домом берёзки. Сейчас это уже были большие деревья; сквозь мелкую их листву видна была движущаяся серебряная равнина Плещеева озера. Петру показалось на один миг, что он слышит звонкое тюканье топора и весёлые голоса давно умерших друзей: Воронина, Лефорта, Троекурова, Буршина, Голицына… Лицо у него дёрнулось. Размахивая шляпой, он зашагал по берегу озера. Бакеев едва догнал его.

— Ботик тебе поручаю, — сказал Пётр Бакееву. — Храни его на память о том, как мы впервой на воду сошли. Помни…

Он не договорил, мотнул головой, сел в карету и уехал.

Осенью того же года в Кронштадте состоялся большой морской парад. Девятнадцать линейных кораблей и четыре фрегата стояли линией. Ботик Петра приехал из Петербурга на большом корабле. Когда «дедушка» был спущен на воду и показался перед флотом, все пушки на кораблях и в кронштадтской гавани загремели салютом. Казалось, воздух разрывается от пушечного грома.

Крошечная лодочка, никогда не видевшая моря, шла теперь перед флотом. Громадные корабли, опутанные снастями, пестревшие флагами, приветствовали её и выбрасывали дым из всех орудийных жерл. Они были похожи на стадо слонов, которые приветствовали муху.

Барабаны били, музыка играла на кораблях, крики «ура» неслись по гавани. Бот шёл на вёслах. Гребцами были четыре адмирала. Пётр то брался за руль, то садился на вёсла и хватал валёк, обитый бархатом.

На боте были установлены две крошечные пушечки. Пётр встал и сам зарядил их. Корабли перестали стрелять, и на минуту в гавани стало тихо.

Тут бот дал ответный салют. В тишине тявканье его пушечек прозвучало, как хлопанье пробки, которая вылетела из бутылки. И снова Кронштадт задрожал от могучего залпа всей корабельной артиллерии.

— Ура, дедушка! — кричали на кораблях. — Слава дедушке! После парада ботик снова погрузили на корабль и перевезли в Петропавловскую крепость. Здесь его поставили под навесом, на площади.

Бакеев следил за ботиком долгие годы.

Пётр умер в 1725 году, а его ученик жил ещё двадцать лет. Уже глубоким стариком можно было видеть на площади капитана Бакеева. Опираясь на трость, он ходил вокруг лодки, на которой когда-то играл в «казаков-мореходов».

— Я на карауле стою, — говорил он. — Мне адмирал Пётр Михайлов приказал не сходить с караула.

Пришло время умереть и Бакееву. Ботик, однако, не умер. Старик Брандт был прав: дерево оказалось прочное, оно пережило своих строителей.

Не раз ещё плавал ботик. Он участвовал в празднике столетия Петербурга и стоял на Неве напротив памятника Петру. Через тридцать три года он познакомился с пароходом.

На палубе «Геркулеса» он прибыл в Кронштадт и ещё раз встретился со своими внучатами. Перед ним стоял весь Балтийский флот — шестьдесят четыре корабля, вытянутые в линию, которая тянулась на одиннадцать километров.

Ботик обошёл всю линию. На нём подняли флаг, и снова на кораблях загремели пушки, ещё более мощные, чем при Петре. Ботик отвечал семью выстрелами, после которых на мачтах запестрели флаги.

Прошло ещё тридцать шесть лет. Ботик познакомился с железной дорогой. Гвардейский караул доставил его на вокзал. Ему подали две специальные платформы с навесом. Он поехал на родину, в Москву, где не был двести лет. Если бы он был человек, то, вероятно, не узнал бы Москву.

В Преображенском не было уже ни дворца, ни крепости Пресбург, ни плотин, ни мельниц. Даже деревьев не было. Яуза стала мелка и узка и начала одеваться в каменные набережные. Не осталось и следов детских забав Петра. А ботик жив. Теперь он стоит в Ленинграде, на Стрелке Васильевского острова, в просторном зале Военно-Морского музея.

Вокруг него теснятся многочисленные модели русских военных судов — от деревянных линейных кораблей петровского времени до могучих стальных великанов советского Военно-Морского Флота.

В зале музея светло и тихо. Перед ботиком постоянно можно увидеть офицеров, старшин, матросов, пионеров, школьников. Они с интересом рассматривают лодочку, которой уже около двухсот восьмидесяти лет и которая совсем не выглядит дряхлой.

Мальчики, которые учатся в нахимовских училищах, прежде всего знакомятся со шлюпочным и парусным делом и уже с первых месяцев обучения знают, что значит «вёсла на воду», «табань»1, «фок»2, «кливер»2.

Ленинградские нахимовцы нам рассказывали, как они были в музее. Они остановились перед ботом, сняли бескозырки и постояли тихо минуты три.

После этого они побывали в Кронштадте и посмотрели на тяжёлые серые силуэты боевых кораблей с их башнями, ракетами, пушками, стальными плитами, проводами, тросами. Некоторые из них чуть дымили на рейде4, с других доносились команда и звон колокола.

________________

1Табань — команда на шлюпке, по которой гребцы гребут в обратную сторону с целью быстро затормозить.

2Фок — нижний прямой парус на передней мачте корабля.

3Кливер — косой треугольный парус, ставящийся впереди передней мачты (фок-мачты).

4Рейд — часть моря вблизи берега, у входа в порт, удобная для стоянки судов.

На берегу, под высокими берёзами, стояла медная фигура Петра в парадном мундире. Глаза его были беспокойно устремлены вдаль. Кончиком шпаги он указывал на туманный залив. На памятнике были высечены его же слова:

«Оборону флота и сего места иметь до последней силы и живота, яко наиглавнейшее дело».



Страница сформирована за 1.06 сек
SQL запросов: 172