УПП

Цитата момента



Четверть часика всегда больше чем четверть часа.
Ой, кажется — опаздываю!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Проблема лишь в том, что девушки мечтают не о любви как таковой (разумею здесь внутреннюю сторону отношений), но о принце (то есть в первую очередь о красивом антураже). Почувствуйте разницу!

Кот Бегемот. «99 признаков женщин, знакомиться с которыми не стоит»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/israil/
Израиль

МАСТЕРА И ПОДМАСТЕРЬЯ

В январе 1708 года в Москву прибыли в закрытом возке четверо людей, закутанных до ушей в медвежьи шубы. Это были типографщики из далёкого города Амстердама: почтенный словолитец Антон Тильманс, он же Де-мей, почтенный наборщик Гендрик Сильбах, почтенный печатник и набойщик Ян Фоскул, почтеннейший переводчик и справщик Илья Копиевич.

Проезжая мимо стен Кремля со стороны Троицких ворот, типографщики велели остановить возок и вылезли на улицу.

Узорные зубцы крепостных стен были занесены молодым снегом. На мосту через замёрзшую Неглинную реку неподвижно возвышались караульные в тулупах и треугольных шляпах. Они держали на плечах алебарды. За их спинами неторопливо перезванивались колокола кремлёвских церквей.

— Красиво! — промолвил Тильманс, склонив голову набок.

— Но холодно, — добавил Сильбах, переминаясь с ноги на ногу.

— А вы как думаете, почтенный Фоскул?—спросил Тильманс.

— Никак, — отвечал Фоскул, равнодушно глядя на Троицкие ворота,— я начну думать тогда, когда мне начнут платить.

— Почтенный Фоскул близок к истине, — сказал Копиевич, — ибо если наш набор нового русского шрифта царю не понравится, он велит своему рисовальщику Куленбаху отдать рисунки букв русским словолитцам на Печатный двор, а нас сразу же отправит в обратный путь.

— Возможно ли это?! — воскликнул Тильманс.

— Весьма возможно. Ибо царь Пётр очень быстро принимает решения.

— Гм, тогда наши деньги пропали, — добавил Фоскул.

— Ну нет, — сказал почтенный Тильманс, — мы привезли с собой славное амстердамское искусство изготовлять книги. Дело не в деньгах, господа! Искусство везде уважается!

— Дело в холоде, — уныло заметил Сильбах. — Не угодно ли, господа, обратно в сани?

Хлопнул кнут, закричали возчики, и возок тронулся дальше вдоль Неглинной, через гудящие народом узкие проезды и бесчисленные ворота.

— Снова антихристы едут, — бормотал какой-то прохожий священник, старательно крестясь на кремлёвские церкви. — Скоро православных-то на Москве не останется… Истинное царствие дьявольское!

С тех пор прошло три месяца.

Почтенному словолитцу Антону Тильмансу Москва понравилась. Мороз был не очень силён, жители были понятливы и добродушны, чиновники важны и благосклонны, девушки румяны и смешливы. И хотя москвичи иной раз обнаруживали то упрямство, не меньше голландского, то сильную склонность к крепким напиткам, но работали они не хуже, чем мастеровые в Амстердаме.

Почтенному наборщику Гендрику Сильбаху, наоборот, Москва не понравилась. В Москве ночи были слишком длинны, улицы слишком кривы, заборов и собак несчётное количество, зато каналов не было вовсе и пушка в обед не палила.

Почтенный печатник Ян Фоскул своего мнения о Москве не выражал и интересовался более всего заработками.

Немецкая слобода, в которой жили голландские типографщики, стояла немного в стороне от города. От неё до Печатного двора расстояние было большое. Типографщики каждый день ездили в город в узком возке, ныряя между сугробами.

Собаки с лаем бежали за возком. Девушки хихикали. Старухи крестились. Уличные торговцы переглядывались и, кривя рты, говорили:

— Царёвы немцы едут.

Более всех недоволен был Копиевич.

— Царь Пётр нас не для того выписал, чтоб мы процветали, — говорил он,—не стану вас обманывать, господа: царь хотел бы видеть на нашем месте русских мастеров.

— Разве у них есть мастера? — спросил Ян Фоскул.

— Есть, — отвечал Копиевич, — хотя и немного. Вот, например, Ефремов.

— Господин Ефремов искусный мастер, — благодушно заметил Тильманс.

— Искусный. Но упрямый и одержимый мыслью обучать своему упрямству молодых людей, — пренебрежительно отвечал Копиевич.

— Мастер обязан обучать подмастерьев, — сказал Тильманс. — Это и наша обязанность.

— Мы здесь не затем, чтобы быть учителями, — вмешался Сильбах, — а затем, чтобы изготовлять образцовые книги.

— Почтенный мастер Сильбах совершенно прав, — отозвался Копиевич.

Мастер Тильманс, однако, остался при своём мнении. Он даже завёл знакомство со стариком Ефремовым и за долгие зимние месяцы научился кое-как говорить по-русски. После масленицы он навестил Ефремова на дому, хотя, по тогдашним правилам, пускать еретика в свой дом считалось грехом. После такого посещения полагалось окурить горницы ладаном и отслужить молебен об изгнании духа злого. Но словолитец всего этого не сделал. Он показал Тильмансу свой верстак, и инструменты, и книги…

Тихо жил Михаила Ефремов. В углу комнаты горели лампадки перед киотом и висели вышитые полотенца. У стены тикали большущие часы с серебряными стрелками.

В красном углу стояло кресло со сложной резьбой по дереву. С другой стороны, над верстаком, расположились на полках книги в кожаных, а иные и в деревянных переплётах, с медными оковками.

Тильманс осмотрел книги. Это были превосходные московские издания с картинками, на толстой желтоватой бумаге, с густым, жирным шрифтом.

— Отлично изготовлено! — сказал Тильманс. — Но мы, господин мастер, более уважаем просторный, тонкий и ясный шрифт, называемый «антиква». Мы стараемся и новые русские буквы, по приказанию царя Питера, делать тонкими. О, вот так! Именно так!

Он указал на пунсон, который лежал на верстаке. Это была буква «О», изящная и округлая, похожая на голубиное яйцо.

— Я уже давно об этом думал, — отвечал Ефремов.

Ефремов жил один. Жена его и дети умерли. За хозяйством присматривала подслеповатая и равнодушная свояченица. В горнице всегда было чисто, тихо и жарко. Снегирь в клетке чистил перышки, но почти никогда не пел.

Тильманс обратил внимание на светловолосого подростка, который неподвижно сидел на лавке с большой книгой на коленях и пристально смотрел в низкое окошко на мартовский подтаявший снег.

— Ученик?—спросил он. Ефремов кивнул головой.

— Прилежный?—спросил Тильманс.

Ефремов вздохнул.

— Молчит. Бог знает, что думает, — сказал он. — Не из московских, приблудный. Трудно ему в Москве.

— О да, в Москве трудно, — проговорил Тильманс, — но надо… Как это?.. Привыкнуть! Как звать?

Мальчик встал, поклонился и сказал:

— Алесь.

— Надо стараться, Алекс, — выговорил Тильманс, — и тогда будешь важный мастер.

Мальчик не отвечал.

Голландец собрался домой в сумерки. Он сел в возок, дёрнул вожжами и выехал за ворота.

Вечерня давно кончилась. Дорога петляла между высокими частоколами. Вороньё носилось над крышами, выбирая места на ночь. Снег был утоптан частыми следами прохожих и лошадиных копыт.

Тильманс обратил внимание на то, что прохожие как-то странно на него смотрят. Две бабы с коромыслами остановились и зафыркали. Потом загоготал встречный мастеровой. Проезжий всадник на всём скаку крикнул что-то и указал плёткой на возок.

Тильманс остановил лошадь и оглянулся. Позади возка, уцепившись за заднюю стенку, стоял ногами на полозьях тот подросток, которого мастер видел у Ефремова.

— Аи, как нехорошо, Алекс, — строго сказал Тильманс, — так не можно шутить! Зачем едешь на моём возке? Кто позволял?

Мальчик опустил голову и проговорил после долгого молчания:

— Не хочу в монахи.

— В монахи? — удивлённо переспросил Тильманс. — Кто тебе сказал — в монахи?

— Дедушка Ефремов сказал: «Со двора не выходи, а то схватят, пойдёшь к монахам…»

— А сам что хочешь?

— Хочу из Москвы совсем убежать. К господину поручику Павлу Ефремову. С ним на коне скакать.

Тильманс ничего не понял.

— Поручику? — переспросил он. — Ефремову? Убежать? На коне? Это нехорошо! Совсем нехорошо — убежать. Садись, пожалуй, ко мне. Поедем!

— Куда поедем?

— Гм… Как это сказать по-русски?.. Ага, в назад!

Тильманс решительно повернул лошадь в обратном направлении. Мальчик смотрел на него прямо и печально.

На дворе Ефремова было оживление. Соседи с фонарями переговаривались и показывали руками в разные стороны. Свояченица в тулупе охала и всплёскивала руками. Появление Тильманса с мальчиком возбудило ещё больший шум. «Украл мальчишку немец!» — вопила свояченица. Дюжие руки ухватили Алеся и потащили в дом. Его втолкнули в горницу и силой поставили на колени.

Ефремов сидел в кресле. Он, казалось, не сердился, но молчал долго.

— Встань! — произнёс он наконец.

Алесь поднялся.

— Бунтуешь?—сказал Ефремов.

Алесь молчал.

— Батюшка, его немец утащил, люди видели! — закричала свояченица.

— Молчи! — сказал Ефремов. — Ты что же, Алексей, боишься ответить?

— Не боюсь, — отвечал Алесь, — а только меня не утащили, а я сам убежал.

— Вижу, — сказал Ефремов, — Москва тебе надоела. На волю потянуло.

Он встал и прошёлся по комнате.

— Я думал, помру — ты на моё место встанешь. Нет! Не удержишь сокола в горнице. Что тебе верстак да игла? Тебе по полям на коне скакать. А книги… — Ефремов подошёл к книжной полке и погладил ладонью корешки книг. — Поликарпов их себе возьмёт. Кто вспомнит Михаилу Ефремова? Никто!

— Зачем — не вспомнит? — возмутился Тильманс.— Должно вспомнить: господин мастер Ефремов, весьма хороший мастер, новую азбуку отливал…

— Спасибо на добром слове, мастер Тильманс. Но нет продолжателя делу моему.

Ефремов грузно уселся в кресло и устремил взгляд в окно.

— Я тебе одно велю, Алексей: не уходи сейчас. Дождись лета, а там ступай куда знаешь.

— Вот так разумно, господин Ефремов, — радостно сказал Тильманс.— Летом добрый ученик должен в путь. «Встань утром пораньше и оставь дома заботу…»

Последние слова Тильманс произнёс по-голландски и, чтоб Ефремов его понял, изобразил, как человек шагает по дороге, держа мешок за плечами, и поёт весёлую песню. Ефремов улыбнулся. Дородный Тильманс захохотал, затряс животом, взмахнул шляпой и удалился к своему возку.

Скатываясь по сугробам и вновь взлетая на снежные холмы, он рассуждал вслух:

— Ах, молодые люди! Всюду одно и то же! Надеешься на них, учишь искусству, а они шагнут за порог и летят, как птицы, бог знает куда! Говоря по правде, кто наши тяжкие труды вспомнит? Эге, господин мастер, никто! Один трудись всю жизнь, один и помрёшь!

ЕФРЕМОВ УХОДИТ НАВСЕГДА

Шведский король Карл рвался к Москве. Война широкой полосой огня катилась по Белоруссии. В июле 1708 года шведы были отбиты под Могилёвом.

В Москве всё так же звонили колокола и стучали барабаны. На Печатном дворе всё так же скрипели и ухали станочные прессы. В словолитне в густом чаду всё так же видна была высокая сутулая фигура Михаилы Ефремова. Он доделывал медные матрицы и пунсоны новой азбуки. Его помощники Александров и Петров работали до упаду и часто бегали на площадь в торговые ряды квас пить.

— Зря бегаете, лодыри, время тратите, — ворчал Ефремов. — Читали ли «Ведомости»? Швед ползёт к белокаменной Москве.

— Не доползёт, Михаила Ефремыч, — смеялись помощники.

— Каждому на своём месте должно быть, — отвечал Ефремов.

Подмастерья очень удивились, когда однажды мастер-словолитец отошёл от своего места, постоял, стёр пот со лба и проговорил мутным голосом:

— Пойду, что ли, квасу выпью…

Александров подмигнул Петрову: «Ишь ведь, и старика пробрало!» Ефремов вышел на улицу. День был жаркий. Площадь шумела. Галки с криком летели со Спасской башни на Троицкую.

Ефремов торопливо выпил квасу, перевернул жбан, поставил на лавку и положил сверху два медяка. Продавец испуганно на него посмотрел.

— Уходили тебя, отче, на вашем Печатном дворе, — сказал он, — лица на тебе нет… Всё святые книги печатаете?

— Не святые, — отвечал Ефремов, — а учебные.

— Ныне святости мало, — усмехнулся продавец, — а и то сказать, накурили ваши попы на всю Русь ладаном…

— Наши не попы, — сказал Ефремов.

— А кто — немцы? — лукаво спросил продавец.

Ефремов хотел ответить, но вдруг показалось ему, что вся Москва закачалась. Спасская башня накренилась, а бревенчатый настил на Красной площади быстро-быстро побежал из-под ног. Мелькнуло на секунду голубое небо с белыми облаками, и сразу настали сумерки.

— Беда, братцы, — кричал продавец, — старик упал! Еле дышит! Помогите отнести, ради бога!

— Пьян, что ли?

— Какое пьян! Наглотался немецкого дыму на Печатном дворе!

Когда Ефремов очнулся, он увидел над собой острую бородку и ястребиный нос Поликарпова.

— Ежели есть какие тайны, говори, — быстро прошептал он, — а то сейчас священник придёт!

— Нет тайн, сударь, — сказал Ефремов. — Прикажите мальчишку моего привесть.

После причастия он потерял сознание. Когда он очнулся, у изголовья его стоял бледный Алесь. За ним, словно в тумане, маячило белое толстое лицо Киприанова.

— Приблизься, Алексей, — еле слышно проговорил Ефремов,— послушай, я тебя неволить не хочу… но уметь надо… вот моя тайна…

Алесь наклонился к нему:

— Чего, дедушка Ефремов? Что мне сделать?

— Продолжи дело, — сказал Ефремов. Он глубоко вдохнул в себя воздух. — Василий!

Киприанов пододвинулся.

— Не дай ему пропасть…

— Михайло Ефремыч, — дрогнувшим голосом сказал Киприанов, — не соизволишь ли, батюшка? Отвезём тебя в дом твой…

— Нужды нет, — отвечал словолитец, — где трудился, там и помру.

Он оглядел всех внимательно. Алесь стоял с опущенной головой и сложенными на груди ладонями. Киприанов утирал глаза платком. За ним, согнувшись и перебирая ключи на поясе, стоял Поликарпов. Священник бормотал и махал кадилом.

— Конец, простите, — сказал Ефремов и закрыл глаза.

Алесь встал на колени и поцеловал длинные крепкие пальцы мастера. Поликарпов положил руки покойника на грудь, перекрестился и осторожно вставил ему в пальцы зажжённую свечу. Киприанов плакал, закрыв лицо платком.

Каменный дом Киприанова вовсе не был похож на деревянный дом Ефремова. У Киприанова было шумно. Алесю казалось, что здесь собрались все замоскворецкие ремесленники. С утра люди стучались у ворот, шли по заросшему густой травой дворику, сидели в мастерской, тыкали пальцами в станки и верстаки и обсуждали новости. Сам хозяин, в кожаном фартуке поверх камзола, расхаживал по своему заведению и сочинял проекты.

— Лавку! — шумел он. — Лавку книжную в торговом ряду! Дабы добрые люди могли, с площади идучи, и книгу разумную унесть. При лавке библиотека публичная, всенародная, — кому охота есть к знанию, а денег недохват. В лавке же — чай и кофь варёный с сахаром и виноградные вин; разные… За сахар денег не возьму, дабы поощрить к наукам!

— Уж ты, Василий Анофриевич, надумаешь?—смеялись ремесленники. — Неужто сахар без денег отдашь?

— А что? Ты книгу купи вместе с сахаром!

Дохода, однако, у Киприанова было немного. За чертежи и карты платили мало, а иногда и вовсе не платили. Некоторые сочинения Киприанов издавал за свой счёт. Но этот маленький живой человек никогда не огорчался. Издав «Изображение глобуса земного», он тут же энергично брался за «Изображение глобуса небесного».

— Всего земного круга таблицы сделаем! — кричал он. — Картину океана для мореходов тиснем! Описание отечества нашего от Невы-реки и далее на восток, до самой дальней стороны Япон! Всё сделаем! А ты, юноша, трудись и сам будешь достоин ландкарты и таблицы сочинять! И подписывать!

Трудиться Алесю приходилось много. Вставал он в пять часов утра. При светлом месяце колол дрова, топил печи, прибирал дом и хлев. Потом отправлялся в чертёжную, где целый день подавал художникам то перья и тушь, то гравировальные иглы и бутыли с кислотой, то грифельные доски и циркули.

В мастерской «сочинялась» мечта Василия Киприанова — первый российский стенной календарь с таблицами, стихами и картинками. Сочинял его не только сам Киприанов, но и мастера-гравёры Ростовцев, Зубов и голландец Пикар. Все они работали не покладая рук, и все кругом обязаны были работать.

— Зачем, юноша, в окошко смотришь? — кричал Киприанов. — Аль делать нечего?

— Я всё принёс, — оправдывался Алесь.

— А нечего делать — ступай двор подметать! Мне дармоеды не надобны!

Ел Алесь дважды в день просяную кашу и чёрный хлеб с луком. Работы у Киприанова было много. Молиться богу Киприанов не заставлял, но за ворота никогда не выпускал, даже по воскресеньям.

— Что тебе за воротами, юноша, делать? — говорил он. — Спознаешься с гулящими мужиками, научишься хмельное пить. Мне пьяницы не надобны. Ступай бутыли мыть.

Ночью Алесь просыпался и подолгу глядел на двор, поросший травой, и на ворота, возле которых мирно спал сторож с колотушкой в руках.

После долгой и холодной зимы лучи солнца стали всё глубже проникать на чердак, где спал Алесь. Мальчик забеспокоился. Весной ему было тяжело. В открытое окошко врывался вольный ветер. Птицы гомонили по всему Замоскворечью. Москва-река раздувалась и несла через затопленные дворы большие серые льдины.

Однажды к Киприанову явился гость, при виде которого у Алеся помутилось в глазах.

Это был Поликарпов. Алесь видел со своего чердака, как он двигался по двору, важно постукивая посохом. Киприанов встретил его на крыльце, снял треугольную шляпу и поклонился самым любезным, новомодным способом.

С бьющимся сердцем спустился Алесь с чердака и притаился на лестнице. Дверь в горницу Киприанова была полуоткрыта. Оттуда слышался настойчивый, резкий голос Поликарпова:

— Ты всё воду мутишь! Ефремова хотел к себе прибрать, да бог его прибрал! Теперь от меня голландцев хочешь сманить! Я на тебя боярину Мусину-Пушкину пожалуюсь!

— Дозвольте на сие ответить вам, — солидно отозвался Киприанов, — что я не Мусина-Пушкина слуга, а господина генерала Брюса…

— Артиллерия! — гневно возопил Поликарпов.

— Мы, однако, не пушки, а чертежи делаем, — объяснил Киприанов.

— Я до царского величества дойду! — кричал Поликарпов.

— Ваша воля…

— И мальчишку приблудного тебе не оставлю! Где ты его укрываешь? Ему было определено место в Донском монастыре!

— Мальчишка сей мало мне пригоден, — отвечал Киприанов, — бездельный юноша, всё в окошко смотрит. Ежели только его вам надобно…

— Ты знаешь, чего мне надобно!

— Прощения прошу, — сердито сказал Киприанов, — мальчишку хоть завтра берите, а с повинной я к вам на Печатный двор не пойду. У меня своя типография, а голландцев — как его величество рассудит…

Но Поликарпов неожиданно совладел с собой и заговорил потише. Спор шёл теперь о гравёрах Пикаре и Зубове. И тут Киприанов снова помянул генерала Брюса.

Алесь полез обратно на чердак в полном смятении. Ночью он почти не спал, а на следующий день глядел волком. Как нарочно, Киприанов после ухода Поликарпова стал поглядывать на Алеся угрюмо и всё покрикивал: «Что стоишь без дела, юноша? Вот завтра доберусь до тебя!»

Той же ночью Алесь встал, оделся, вытащил из-под лавки мешок с хлебными корками и вылез в окно.

Спуститься по стене каменного киприановского дома было не трудно. Повсюду снаружи были уложены затейливые фигурки и узоры из кирпича, на которые легко было поставить ногу. Собаки знали Алеся, и ни одна не тявкнула. Сторож блаженно спал, и от него несло вином на весь двор. Как перелезть через высокий забор, Алесь обдумал заранее. Он перебросил на улицу свой мешок, подпрыгнул и ухватился за верхние колья. Затем подтянулся на руках, перебросился через забор и прыгнул, упираясь руками в доски. Он попал в густую траву и не ушибся. Потом, подхватив мешок на спину, бросился бежать.



Страница сформирована за 0.57 сек
SQL запросов: 170