АСПСП

Цитата момента



Любого мужчину красят размышления о высоком…
Заработке.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Наблюдение за детьми в моей школе совершенно убедило меня в правильности точки зрения – непристойности детей есть следствие ханжества взрослых.

Бертран Рассел. «Брак и мораль»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/abakan/
Абакан

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13 ИЮНЯ, когда Эмиль сделал три смелые попытки вытащить у Лины коренной зуб, а потом выкрасил сестренку Иду в синий цвет

Коровы не признают праздников, их надо доить в воскресенье, как и в любой другой день. В пять утра зазвенел на кухне будильник, и Лине, как ни болел у нее зуб, пришлось встать. Она глянула в зеркало, висящее на стене, и завопила не своим голосом: "Ой! Ой! Ой!" И правда, на кого она была похожа! Ее щека так вспухла, что напоминала булку. Нет, это было просто ужасно! Лина заплакала.

Ее и в самом деле можно было пожалеть, потому что как раз в это воскресенье Свенсоны позвали в гости всех соседей на чашку кофе.

- А я не могу им даже на глаза показаться, раз у меня щеки разные, - пробормотала Лина сквозь слезы и, вздыхая, пошла доить коров.

Но долго ей горевать по этому поводу не пришлось, потому что на выгоне ее укусила оса. И представь себе, именно в щеку. Только в левую. Теперь левая щека ничем не отличалась от правой, однако это ее почему-то не утешило, и она плакала пуще прежнего.

Когда Лина вернулась на кухню, вся семья уже сидела за столом и завтракала. При виде странного существа с надутыми, будто воздушные шары, щеками и красными от слез глазами, внезапно возникшего в дверях, все так и застыли. Лину трудно было узнать. Вид ее мог вызвать только слезы, поэтому смеяться было нехорошо со стороны Эмиля. В момент появления Лины Эмиль как раз поднес ко рту стакан молока, а увидев ее, фыркнул, и брызги молока полетели через стол прямо на папин воскресный сюртук. Даже Альфред не смог сдержать смешка. А ведь на самом деле Лину надо было пожалеть! Поэтому мама Эмиля строго посмотрела на Эмиля и Альфреда и сказала, что ничего смешного тут нет. Но пока она стирала молоко с папиного сюртука, она взглянула снова на Лину, и, судя по тому, как дрогнули ее губы, она поняла, почему Эмиль и Альфред фыркнули. Но Лину она, конечно, очень жалела.

- Бедное мое дитя, - сказала она. - Как тебе в таком виде людям на глаза показаться! А тут, как назло, гости. Эмиль, сбегай-ка к Крюсе-Майе и попроси ее прийти нам помочь.

Все в Лённеберге очень любили пить кофе по воскресеньям, и потому на всех окрестных хуторах очень обрадовались, когда получили от мамы Эмиля письмо, где было написано: Милые соседи! Мы приглашаем вас к нам в это воскресенье на чашку кофе.

 Милости просим. Альма и Антон Свенсон.

 Катхульт, Лённеберга.

После завтрака папа и мама Эмиля отправились в церковь, чтобы потом вернуться домой вместе с гостями.

А Эмиль послушно пошел к Крюсе-Майе, чтобы передать ей мамину просьбу. Утро было ясное. Весело насвистывая, шагал он по тропинке к домику Крюсе-Майи, который стоял прямо в лесу.

Если ты когда-нибудь бывал в Смоландском лесу ранним июньским утром, ты наверняка помнишь, как кукует кукушка, как заливается жаворонок, как солнце пригревает затылок и как мягко ступать босыми ногами по усыпанной хвоей тропинке. Идешь и вдыхаешь смолистый воздух и глядишь, как цветет земляника на лужайке. Поэтому Эмиль не торопился. Но в конце концов он все же дошел до ветхой избушки Крюсе-Майи, такой маленькой и потемневшей от времени, что ее едва можно было увидеть сквозь листву деревьев.

Крюсе-Майя сидела на скамеечке и читала газету. Видно было, что новость, которую она узнала, ее и пугала, и радовала.

- В Юнчепинге вспыхнула эпидемия тифа, - сказала она, как только поздоровалась с Эмилем, и сунула ему под нос "Смоландскую газету", чтобы он сам в этом убедился.

Там действительно было написано, что двое жителей Юнчепинга заболели тифом. Крюсе-Майя радостно закивала головой и сказала:

- Тиф - ужасная болезнь. И скоро он дойдет и до Лённеберги, уж поверь мне!

- А как этот тиф может к нам попасть? - спросил Эмиль.

- Пока ты стоишь здесь, он летает над всем Смоландом, как пух одуванчика, - сказала Крюсе-Майя. - Килограммы семян тифа, представляешь, и если они пустят у нас корни, то беда! -- Что это за болезнь? Вроде чумы? - спросил Эмиль.

О чуме Крюсе-Майя ему уже рассказывала, она обожала говорить о болезнях и эпидемиях. Чума, уверяла Крюсе-Майя, самая ужасная из всех болезней, и когда-то, давным-давно, от нее погибли почти все люди, жившие в Смоланде. И если тиф на нее похож… - Крюсе-Майя немного подумала и сказала:

- Да, вроде чумы. Я точно не знаю, но, кажется, сперва у больного синеет лицо, а потом он умирает… Да, тиф - ужасная болезнь, ох, ужасная!

Но тут Эмиль ей рассказал, что у Лины болит зуб и что обе ее щеки похожи больше на воздушные шары, чем на щеки, и она не может показываться на люди, а у них, как назло, сегодня гости. Услышав все это, Крюсе-Майя забыла про тиф и обещала прийти в Катхульт как можно скорее.

Вернувшись домой, Эмиль застал Лину в слезах. Она сидела на ступеньке кухонного крыльца и стонала от боли, а рядом стояли Альфред и сестренка Ида и не знали, как ей помочь.

- Тебе, верно, придется пойти к Сме-Пелле, - сказал Альфред.

Сме-Пелле - так звали кузнеца в Лённеберге. Вооружившись огромными страшными клещами, он вырывал, когда надо было, зубы у местных жителей.

- Сколько он берет за выдранный зуб? - спросила Лина между стонами.

- Пятнадцать эре в час, - ответил Альфред. И Лина содрогнулась: как дорого это стоит, а главное, как долго длится!

-Я вырву зуб быстрее и лучше, чем кузнец, -сказал Эмиль. - Я уже придумал как.

И он тут же изложил свой способ:

- Мне для этого нужен только Лукас и еще длинная суровая нитка. Я обвяжу ниткой твой больной зуб, Лина, а другой конец привяжу себе к поясу, вскочу на Лукаса и помчусь галопом. Нитка натянется - оп! - и зуба как не бывало.

- Тебе легко говорить: оп - и все! Нет уж, благодарю покорно! - с негодованием воскликнула Лина. - Меня твой галоп не устраивает.

Но тут зуб заныл пуще прежнего, и Лина, тяжело вздохнув, покорилась.

- Ладно, давай все же попробуем. Бедная я, бедная. Может, получится по-твоему, - сказала она и пошла за суровой ниткой.

И Эмиль сделал все, как говорил.

Он привел Лукаса, а когда оба конца суровой нитки были крепко-накрепко привязаны - один к зубу, другой к поясу, - он вскочил на лошадь. Бедная Лина стонала и причитала, сестренка Ида тоже плакала, но Альфред их успокаивал:

- Все будет в порядке! Ждать долго не придется. Оп - и готово!

И Эмиль припустил лошадь галопом.

- Ой, сейчас, сейчас будет "оп"! - радостно завопила сестренка Ида.

Но этого не случилось. Потому что галопом помчалась не только лошадь, но и Лина. Она так смертельно испугалась этого "оп", которое произойдет, как только натянется суровая нитка, что от страха заскакала вприпрыжку не хуже Лукаса. И сколько Эмиль ей ни кричал, чтобы она остановилась, все зря. Лина неслась как угорелая, нитка провисала, и никакого "оп" так и не вышло.

Но Эмиль решил во что бы то ни стало помочь Лине избавиться от больного зуба, а он был не из тех, кто отступает после первой неудачи. Поэтому он перемахнул на Лукасе через садовую изгородь.

"Не станет же Лина скакать, как козел", - думал он. Однако, представь себе, он ошибся. Лина от страха тоже с разбегу перепрыгнула через изгородь. Сестренка Ида никогда не забудет этой сцены. Да-да, до конца дней своих она будет помнить, как Лина с раздутыми щеками и висящей изо рта ниткой перескочила через изгородь и закричала:

- Стой, стой! Я не хочу, чтобы было "оп". Потом она, правда, стыдилась того, что все испортила, но было уже поздно. Она с несчастным видом снова сидела на ступеньках крыльца и стонала. Но Эмиль не пал духом.

- Я придумал другой способ, - сказал он.

- Только, пожалуйста, не такой страшный, - попросила Лина. - Чтобы я не ждала этого "оп". Зуб можно вырвать и без "оп"!

Раз Эмиль предложил другой способ, значит, он точно знал, как надо действовать.

Он усадил Лину прямо на землю под развесистой грушей. Альфред и сестренка Ида с любопытством глядели, как Эмиль, взяв длинную веревку, крепко-накрепко привязывал Лину к стволу.

- Ну вот, теперь тебе не удастся убежать, - сказал он, взял суровую нитку, которая все еще висела у Лины изо рта, и привязал к ручке точила, на котором Альфред точит косу, а папа Эмиля - топор и ножи.

Все было готово, оставалось только крутануть ручку.

- Теперь не будет никакого "оп", а только "дрррр" - в общем, как ты хотела, - объявил Эмиль.

Сестренка Ида дрожала мелкой дрожью, Лина охала и стонала, но Эмиль с невозмутимым видом взялся за ручку точила. Суровая нитка, которая сперва валялась на земле, стала натягиваться, и чем больше она натягивалась, тем больший ужас охватывал Лину, но убежать она не могла.

- Ой, сейчас, сейчас будет "дррр"! - воскликнула сестренка Ида.

Но тут Лина завопила:

- Стой! Не хочу! Не хочу!

И прежде чем кто-либо успел опомниться, она выхватила из кармана передника маленькие ножницы и перерезала натянутую суровую нитку.

Потом она снова стыдилась и огорчалась, потому что и в самом деле хотела избавиться от больного зуба. Получалось как-то нелепо. Эмиль, и Альфред, и сестренка Ида были очень ею недовольны.

- Ну и сиди со своим больным зубом! Пеняй на себя! Я сделал все, что мог! - сказал Эмиль.

Но тут Лина взмолилась, чтобы Эмиль попробовал еще один-единственный раз, - она клянется больше не делать никаких глупостей.

- Я согласна на все, только вырви этот зуб, - твердила Лина. - Привязывай снова суровую нитку.

Эмиль согласился еще раз попробовать. Альфред и сестренка Ида этому очень обрадовались.

- Тебе годится только очень скорый способ, - объяснил Эмиль. - Надо сделать так, чтобы ты не успела помешать, даже если опять струсишь.

И Эмиль, с присущей ему находчивостью, тут же придумал, как это устроить.

- Вот что, -сказал Эмиль. -Ты залезешь на крышу хлева и спрыгнешь оттуда в стог сена. Ты и опомниться не успеешь, как зуба не будет.

Однако, несмотря на все свои обещания, Лина снова уперлась - никак не хотела лезть на крышу хлева.

- Только тебе, Эмиль, может взбрести в голову такая глупость, - сказала она и не сдвинулась со ступеньки.

Но зуб так болел, что в конце концов она, глубоко вздохнув, встала.

- Ну, давай все же попробуем… Хотя, чувствую я, мне этого не пережить.

Альфред тут же принес стремянку и прислонил ее к стене хлева. Эмиль влез на крышу, не выпуская из рук суровой нитки, которой снова обвязал больной зуб Лины, так что он вел ее за собой, как собачонку на поводке, и она послушно влезла вслед за ним, не переставая стонать и охать.

Эмиль прихватил с собой молоток и большой гвоздь, который тут же вбил в опорную балку, потом привязал суровую нитку к гвоздю. Все было готово.

- Теперь прыгай! - скомандовал Эмиль.

Бедная Лина сидела верхом на коньке крыши, глядела с ужасом вниз и громко стонала. Там, внизу, Альфред и сестренка Ида, задрав голову, глядели на нее: они ждали, что сейчас она, словно комета, пронесется по небу и угодит прямо в стог. А Лина стонала и стонала все громче:

- Я не решусь, я же знаю, ни за что не решусь!

- Тебе жаль расстаться с больным зубом? Ну и сиди с ним, мне-то что! - возмутился Эмиль.

Тут Лина заревела на всю Лённебергу. Но все же встала и подошла, хотя коленки у нее подгибались, к самому краю крыши, дрожа как осиновый лист. Сестренка Ида закрыла лицо руками, чтобы не смотреть.

- Ой, ой, ой! - стонала Лина. - Ой, ой, ой!

Наверное, и в самом деле страшно прыгать с крыши,

особенно если у тебя зуб привязан суровой ниткой к гвоздю. А представь, что ты к тому же еще знаешь, что во время прыжка вдруг раздастся "оп"… - и зуба как не бывало, тогда ты поймешь, что это испытание выше человеческих сил.

- Прыгай, Лина, - крикнул Альфред, - прыгай скорее! Но Лина только тряслась от страха и стонала.

- Сейчас я тебе помогу! - сказал Эмиль, всегда готовый оказать услугу. Он тихонько ткнул ее указательным пальцем в спину, и Лина с диким криком упала с крыши.

Раздалось "оп", но это вылетел не зуб, а гвоздь из балки.

Лина лежала, зарывшись в сено. Больной зуб, обвязанный суровой ниткой, был цел и невредим, а на другом конце нитки болтался здоровенный гвоздь.

И в довершение всего она еще разозлилась на Эмиля:

- Придумывать всякие дурацкие шалости - это пожалуйста, а как вырвать больной зуб, не знаешь!

Да, Лина разозлилась, и это было хорошо, потому что она с досады побежала прямо к кузнецу Сме-Пелле. Он схватил свои огромные щипцы - оп! - и вмиг вытащил зуб.

Но не думай, что Эмиль в это время сидел сложа руки. Альфред улегся под грушей поспать часок-другой, так что на его общество рассчитывать не приходилось. Поэтому Эмиль пошел к сестренке Иде, чтобы с ней поиграть до возвращения мамы и папы с гостями.

- Давай играть в доктора, - предложил Эмиль. - Ты - больной ребенок, а я буду тебя лечить.

Сестренка Ида была в восторге. Она быстро разделась и легла в постель, а Эмиль смотрел ей горло, слушал сердце и выстукивал ее, точь-в-точь как заправский доктор.

- Чем я больна? - спросила Ида. Эмиль задумался. И вдруг решил.

- У тебя тиф, - заявил он. - Очень опасная болезнь. Но тут он вспомнил, что ему говорила Крюсе-Майя:

во время тифа лицо у больного становится синим. И так как Эмиль все делал основательно, он стал торопливо оглядывать комнату - нет ли чего-нибудь, что придало бы лицу Иды нужный цвет. Взгляд его тут же упал на конторку, где стояла чернильница с чернилами - мама ими пользовалась, чтобы писать письма и записывать в тетрадку все проказы Эмиля. Рядом лежал черновик приглашения на чашку кофе, которое мама разослала соседям. Эмиль прочел его и восхитился мамой - как она хорошо умеет писать письма, не то что Адриан! Выжал из себя только два слова: "Убил медведя".

Этот черновик был уже не нужен, поэтому Эмиль его скомкал, скатал из него шарик и окунул в чернила, а когда шарик хорошенько пропитался, вытащил его и понес к Иде.

- Ну вот, сейчас сделаем так, чтобы сразу видно было, что у тебя тиф, - сказал Эмиль, и Ида радостно засмеялась. - Закрой глаза, а то в них попадут чернила! - скомандовал Эмиль и принялся усердно красить лицо Иды в синий цвет.

Но из осторожности он все же не подводил шарик близко к глазам, так что вокруг глаз получились большие белые круги, и эти белые круги на синем лице придавали Иде такой страшный вид, что Эмиль даже сам испугался: она была на редкость похожа на привидение, которое Эмиль видел на картинке в какой-то книжке у пастора.

- Крюсе-Майя права, тиф и в самом деле ужасная болезнь! - решил Эмиль.

А тем временем Крюсе-Майя шла на хутор Катхульт. У ворот она встретила Лину, которая возвращалась от кузнеца Сме-Пелле.

- Ну, как дела? - с интересом спросила Крюсе-Майя. - Зуб все еще болит?

- Не знаю, - ответила Лина.

- Не знаешь? Как не знаешь? - изумилась Крюсе-Майя.

- Откуда мне знать? Я ведь выбросила его в кузне на помойку. Но надеюсь, что болит, - пусть помучается, гад!

Лина была в прекрасном настроении, и ее щеки уже не напоминали воздушные шары. Она направилась к груше, чтобы показать Альфреду дырку от зуба, а Крюсе-Майя пошла на кухню готовить кофе. Из комнаты до нее доносились голоса детей, и она решила пойти поздороваться со своей любимицей Идой.

Но когда Крюсе-Майя увидела, что сестренка Ида лежит в постели, вся посиневшая, с белыми кругами вокруг глаз, она на миг лишилась дара речи, а потом спросила прерывающимся от волнения голосом:

- Боже мой, что случилось?!

- Тиф, - ответил Эмиль и захихикал. В эту минуту во дворе послышался шум - приехали папа с мамой и их гости во главе с самим пастором. Все тут же двинулись к дому, потому что успели уже проголодаться и хотели поскорее сесть за стол. Но на крыльце стояла Крюсе-Майя и кричала не своим голосом:

- Уезжайте! Скорее уезжайте! В доме тиф! Испуганные гости в растерянности остановились, только одна мама Эмиля не потеряла голову:

- Да что ты болтаешь? У кого это здесь тиф? Тут из-за спины Крюсе-Майи выглянула сестренка Ида в ночной рубашке, вся посиневшая, со странными белыми кругами вокруг глаз.

- У меня, у меня тиф! - крикнула она и радостно засмеялась.

Все расхохотались, все, кроме папы Эмиля. Он только спросил каким-то особенным голосом:

- Где Эмиль?

Но Эмиль куда-то исчез. И все время, пока гости пили кофе, он не появлялся.

Когда гости встали из-за стола, пастор пошел на кухню, чтобы утешить Крюсе-Майю, которая сидела как в воду опущенная из-за того, что тиф оказался не настоящим тифом. А когда все ободряющие слова были сказаны, он обратил внимание на ту связку писем, которую Ида в свое время вынула из бархатной шкатулки и бросила на пол. Теперь она валялась на буфете.

Пастор взял ее в руки и вытащил письмо Адриана из Америки.

- Не может быть! - воскликнул он. - Прямо глазам своим не верю! У вас оказалась как раз та марка, которую я так давно ищу! Очень редкая марка. Она стоит не меньше сорока крон.

Дело в том, что пастор собирал марки. И хорошо в них разбирался.

Папа Эмиля ахнул, когда услышал, что такой крошечный кусочек бумаги стоит сорок крон. Он даже с некоторой досадой покачал головой.

- За сорок крон можно купить полкоровы, - сказал папа Эмиля, с упреком глядя на пастора.

Тут уж Эмиль не смог смолчать - он приоткрыл головой крышку сундука, в котором спрятался, и спросил:

- Папа, если ты купишь полкоровы, какую часть ты выберешь переднюю, чтобы она мычала, или заднюю, чтобы била хвостом?

- Иди в сарай, Эмиль! - строго сказал папа. И Эмиль пошел. А пастор, уходя, взял марку и оставил четыре десятикроновые бумажки. На другой день Эмиль поскакал на хутор Бакхорва, вернул все письма и передал деньги от пастора. А хозяева в благодарность подарили ему фонарик - как раз такой, о каком он давно мечтал.

ВТОРНИК, 10 АВГУСТА, кода Эмиль сунул лягушку в корзинку с завтраком, а потом повел себя так ужасно, что лучше об этом и не рассказывать

Вообще-то папу Эмиля было в данном случае даже немного жалко. Его сынишка сделал на последнем торге столько блестящих дел, а сам он приобрел на нем всего лишь одну свинью. И представь себе, его и тут преследовала неудача: свинья опоросилась ночью, когда никто этого не ожидал; у нее было одиннадцать поросят, но десять из них она съела - это иногда случается. Одиннадцатого постигла бы та же участь, если бы его не спас Эмиль, которого разбудил визг, доносившийся из свинарника. Он тут же кинулся туда и увидел страшную картину. Единственного еще живого поросеночка он вырвал буквально в последнюю минуту из пасти его матери. Да, что и говорить, это была не свинья, а настоящее чудовище, недаром она после этого заболела и не прожила и трех дней. Бедный папа Эмиля! От всех его сделок на торге у него остался теперь один-единственный крохотный поросеночек, да и тот полуживой. Надо ли удивляться, что папа был мрачно настроен!

- На хуторе Бакхорва все не как у людей, - сказал папа Эмиля его маме, когда они укладывались спать. - И даже над всей их скотиной тяготеет какое-то проклятье, это ясно. Погляди на поросенка!

Эмиль услышал этот разговор, уже лежа в кровати, и тут же оторвал голову от подушки.

- Дайте мне поросеночка, уж я его выхожу, - сказал он. Но предложение Эмиля не пришлось папе по душе.

- Я только и слышу от тебя: дайте да дайте! - сказал он с горечью. - А мне кто что даст?

Эмиль промолчал. Некоторое время он не обращал на поросеночка никакого внимания. А бедняжка был такой плохонький и синенький, что казалось, недолго протянет.

"Наверное, он так слабеет оттого, что на нем лежит проклятье", - думал Эмиль, хотя плохо понимал, что это значит. Во всяком случае, он считал, что это ужасно несправедливо, потому что поросеночек не сделал ведь ничего дурного.

Мама Эмиля, видно, тоже так считала, потому что всегда называла его "бедная Капелька" - так в Смоланде обращаются к малышам, которых жалеют.

Лина питала слабость ко всем животным, а над этим жалким поросеночком все причитала: "Бедная Капелька! Миленький ты наш! Скоро ты сдохнешь, ой, скоро!"

Так наверняка и случилось бы, если б Эмиль в один прекрасный день не принес его на кухню, не уложил в корзинку, не накрыл мягким одеялом, не поил молоком из рожка, короче, не стал бы ему родной матерью.



Страница сформирована за 0.72 сек
SQL запросов: 170